Оковы

Макс мучил себя несколько следующих дней или недель. Он сбился со счета. Его душили чувства к этому мальчику. И это точно не жалость и не синдром спасателя. Эти чувства были глубже и сложнее. Ему хотелось обнять его, прижать к сердцу и защитить от всего мира. Вот только… Тома не хотел, чтобы его спасали, не хотел, чтобы о нем заботились. Он не подпускал к себе никого. Выстроил вокруг себя целую крепость, обойти которую не представляется возможным. Почему в последний вечер, что он был у парней, Тома вел себя так, словно избегал Макса? Макс ведь ничего не сделал… Почему он вообще так взбесился? Парень просто хочет вернуть то время, когда Тома навещал его, когда он улыбался и дурачился с Максом. Он просто хочет видеть его счастливым рядом, слышать его смех, видеть улыбку на лице и блеск в глазах. Он так многого просит? Он ведь может быть таким, но почему это случается так редко? Он встряхнул со всех сил головой, чтобы выкинуть глупые вопросы. И как только парень это сделал, в голову сразу полезли другие. Каким было детство Эда, что его до сих пор преследуют ночные кошмары? О каких дефектах имел в виду Марк? Где Ник, в конце концов? И если Макс какое-то время думал, что ограничится проблемами лишь в собственной голове, то нет…. Стоило ему появиться в универе, как он понял, как же сильно заблуждался. Окей, их общение с Томой сократилось до минимума и касалось лишь учебного процесса, когда такое было необходимо. Тома не игнорировал его, что уже было небольшим успехом в их… общении. Ладно, Максу стоит признать, что он оказался более уступчивым, чем он полагал. Все-таки, Тома его игнорировал не так демонстративно, как раньше. Но, одно было неизменным. И парень не знал, радоваться этому или же… Завидев Макса поблизости, Дина расплывалась в широкой улыбке каждый раз, щебеча что-то над ухом. Что ж, возможно Максу будет не так скучно и тоскливо эти дни, недели, месяцы… А сколько вообще нужно времени, чтобы в голове Томы что-то повернулось обратно? И вернутся ли они, в принципе, к тому, что имели? Это колоссально сложные вопросы даже для человечества, не говоря уж про Макса. И время бежало так быстро, что наступила пора сессии. Как говорится, развлечения развлечениями, а сессия по расписанию. Будь она проклята. Но у Макса теперь было много свободного времени (к сожалению), поэтому он вполне успешно подготовился к каждой дисциплине, коих было не так и мало в этом семестре. И он даже сдал. И скоро должны были начаться их небольшие каникулы, и все было расчудесно и распрекрасно, пока не случился один разговор с весьма упрямым и стоящим на своем отцом. — Макс, прекращай свои выходки, — отец сидел за столом, важно раскинув локти на столе. И почему кухня всегда была тем местом, где каждый раз происходили диалоги, заканчивающиеся ссорами? У этой комнаты плохая аура. — Какие выходки? — Макс окинул его непонимающим взглядом, отодвигая стул и присаживаясь, полагая, что разговор будет длинным. — Пора одуматься и повзрослеть, — папа пристально смотрит на него, придвигая ближе к носу очки. — Присмотрись к девушкам, перестань ошиваться с себе подобными. — Ты хотел сказать с геями, отец? — мягко поправляет его парень, дергая уголком рта. — Перестань… — устало вздыхает он. — Ты даже слово это боишься произнести, — Макс потирает переносицу, — так оно тебе противно, — и нервно усмехается. — Как ты до сих пор терпел меня в своём доме? — он вскидывает брови. — Макс! Ты снова все переворачиваешь, — жестко осадил его отец. — Мне надоело притворяться, надоело быть удобным, — с раздражением в голосе сказал Макс. — Тот город плохо на тебя повлиял, — тихо пробормотал отец, точно озвучивая собственные мысли. — Я думал, что переезд поможет отрезвить твою голову… — То есть работа была не главной причиной? — Макс, перебивая его, ошарашенно ловит ртом воздух, схватившись рукой за столешницу, чтобы, в случае чего, не рухнуть от шока. — Одной из причин, — суровый взгляд впился в Макса. — Если мои коллеги узнают, что мой сын яро отстаивает права сексуальных меньшинств… — он замолкает, вбирая больше воздуха, — и сам к ним относится, что они тогда подумают обо мне? — он поднимает взгляд, в котором видна слабая безысходность. — Это сильно скажется на моей репутации, — папа качает головой, убеждая самого себя, что другого выбора нет. — Тебе нужно прекратить это, — холодным тоном выдает он. — Но я счастлив, отец! Ты даже не заметил того, что я изменился после переезда! Потому что ты постоянно пропадаешь на работе, тебе некогда даже обратить хоть чуточку внимания на собственных детей! А Эви это заметила, она сказала, что я свечусь, потому что именно так я себя внутри и ощущаю! — подается вперед парень. — Эви — ребенок! — Она подросток! Эви — личность! К ее мнению уже можно прислушиваться, ей не 5 лет (вау, Максу удается признать это!). Раскрой глаза, наконец! — Я вижу, что ты меняешься, но не в ту сторону. Это ненормально, Макс, — отрезает отец, ударив ладонью по столу и заставив Макса вздрогнуть. Он просто продолжал на него таращиться, а потом сквозь зубы произнес: — Да что ты знаешь о нормальности? Ты всегда думал лишь о себе. Даже сейчас тебя заботит не то, как я себя чувствую и ощущаю, а лишь один факт-что о тебе подумают другие! — Это не так, Макс. — Разве не важнее моё эмоциональное состояние? — Макс повысил голос, почти переходя на крик. — Я всегда желал тебе лишь добра, — устало тянет он. — Ты всегда лишь подавлял меня. Ты никогда не смотрел на меня, как на личность, воспринимал как какой-то предмет, который должен соответствовать твоему статусу! Отлично, теперь Макс уже кричит. — Макс, прекрати психовать. Не веди себя, как подросток. — Оу, правда?! А ты ведешь себя лучше сейчас? Пап. Это мой друг. Мне теперь нельзя приводить в квартиру друзей? — он буквально закипал от ярости, чувствуя, как глаза начинают гореть и жечься, словно на слизистую попал красный перец. — Значит, этот парень навещал тебя в больнице? — осторожно спрашивает отец, уже зная ответ. — Так ты знаешь? — усмехнулся Макс, глубже дыша и скрещивая руки на груди, чтобы закрыться от всего этого дерьма, что слышит. — Медсестры сказали. Просто ответь мне: почему тебя вечно окружают одни парни? Я ни разу не видел, чтобы ты приводил домой девушек. — А зачем? У меня есть Эви, не хочу, чтобы она ревновала, — парень пытается шутить. Он из последних сил старается ухватиться за тонкую, ускользающую из рук нить, чтобы перевести разговор в другое русло, чтобы не перейти черту… Чтобы не дойти до точки невозврата… Снова. — Макс! — рявкает отец, грозно хмуря брови, но, видя испуганное лицо сына, сразу пасует и смягчает голос. — Я хочу помочь тебе, — он снимает очки. — Но мне не нужна помощь! — Я слышал, что это можно вылечить, если ты согласишься пройти реабилитацию. Это будет несколько долг… — Какая к черту реабилитация? Ты хоть слышишь, что ты говоришь?! Я здоров! Это тебе следует проверить голову, потому что, кажется, у тебя развивается маразм! — внутри Макса все сжимается, а сердце больно колит. — Попридержи язык! — повышает голос отец, протирая очки. — Это не я решил перевезти семью в другой город, прикрываясь работой. О, — он подается вперед, — а я понял ты решил упрятать меня от моих друзей, которые казались тебе «не такими как все»? Думал, что они являются причиной, и потому считал, что если искоренить причину, то проблема рассосется сама собой? Так вот знай — причина была не в них, не в том городе. — Я знаю, — он надевает очки обратно на лицо. — Да ну? — брови сходят с ума на лице парня, и он не может их контролировать. — Я читал, что люди с такой же симптоматикой искаженно видят действительность, у них свое мнение, не соответствующее… — Пожалуйста, хватит! — Макс обхватывает голову руками, опуская ее и закрывая глаза. Он пытается представить, что находится сейчас где-то на необитаемом острове, среди высоких пальм, его ног касается теплая прозрачная вода, солнце ласкает лицо. Вокруг умиротворение, счастье и покой. Вот только сбившееся дыхание и учащенное сердцебиение вновь возвращают его в настоящее. — Я просто поверить не могу, что ты говоришь это сейчас серьезно, — Макс зажмуривает глаза, кусая губы с такой силой, что после этого они будут опухшими и красными еще несколько дней. — Почему у нас просто не может быть все нормально? — всхлипывает парень. — Макс, все будет хорошо, просто доверься мне, — он кладет сухую и шершавую ладонь на его руку, и Макс резко выдергивает ее. — Нет, не будет! Потому что я не поменяюсь, и на лечение я тоже не лягу. Чем тебе вообще не угодили мои друзья? Почему ты хочешь оградить меня от них? — он сверлил собственного отца взглядом, полным злобы, обиды, непонимания, растерянности и разочарования. — Они… — Это потому что они геи? — догадывается он. — Макс, не произноси в моем доме этого, — умоляюще произносит отец, хмурясь еще сильнее. — Нет уж, ответь мне. Это из-за того, что они геи, отец? — Да. Доволен? — они смотрят друг на друга. Глаза Макса лихорадочно бегают по его лицу, он пытается найти хоть одну подсказку, что служила бы спасательным кругом, что успокоила бы его, сказав, что это лишь злая шутка, глупый розыгрыш. Но не находит ничего. Он обессиленно откидывается на спинку стула. Ногти больно впиваются в кожу, оставляя красные лунки. Макс выдыхает, сжимает челюсти, чтобы не выдать дрожание губ, а желваки играют свои отвратительные игры. Он подскакивает с места и говорит: — Прекрасно. Просто прекрасно, — Макс ходил по комнате кругами, не в силах унять внутренний ураган. Он заламывал руки, чтобы сдержаться и не разнести здесь все. — Но знаешь, что я тебе скажу — «эти» люди есть везде, в каждом городе, стране, — он чуть ли не тычет в отца указательным пальцем. — Прекрати. — Ты можешь и не догадываться, но каждый день ты проходишь мимо них, ничего не подозревая. Может, даже пожимал кому-нибудь из них руку и улыбался, — он тараторит, пытаясь отвлечь самого себя от сильных эмоций, разрывающих его на куски. — Макс! Парень резко замолкает, садясь обратно на стул. Он упирается локтями в ноги и опускает голову на сжатые кулаки. — Это эпидемия, — бормочет папа. — Это природа, отец. И единственный способ искоренить проблему — уничтожить всех людей на планете, — зло добавляет он. Повисла напряженная тишина, и Макс бы мог ею воспользоваться, чтобы успокоить собственные нервы, вот только уже поздно — он слишком завелся. — Отец, у тебя всего-навсего узкий кругозор. Ты упрямо цепляешься за свои примитивные убеждения, — тихо произносит Макс. — Я не хочу сейчас мусолить эту бессмыслицу. Я лишь хочу, чтобы ты прекратил общаться с этими людьми. — Под этими людьми, в данном конкретном случае, ты подразумеваешь одного человека, которого застал в этой квартире в самый неподходящий момент. Я прав? — щурит глаза Макс, поворачивая голову, и видит лишь молчаливый кивок. Он открыл было рот, но тут же закрыл его так, что клацнули зубы. Макс опускает голову, стараясь восстановить дыхание. Он сжимает губы и запрокидывает голову, не давая треклятым слезам выкатиться из глаз. Парень резко распахивает глаза и прожигает убийственным взглядом (он даже не знал до сегодняшнего дня, что способен на такое) человека напротив. — Ты. Не. Можешь. Запретить. Мне. Общаться. С. Ним! — Макс кричит так громко, что оглушает самого себя. На его шее пульсирует вена, а глаза влажно заблестели. Потому что он стал частью его жизни. Потому что ему нравится проводить с ним время, нравится слушать его странные речи, нравится видеть его глаза, в которых начинает зарождаться невиданное раньше сияние. Ему нравится быть с Томой, пусть и только друзьями. Ком встает в горле, и он с трудом его сглатывает. Почему он постоянно должен ругаться с самыми близкими людьми, только чтобы отстоять самого себя? Почему самые близкие люди причиняют ему такую боль? Почему они этого не осознают? Почему не могут, блять, его принять?! Макс был просто ошарашен тем, что его отец даже боялся произнести слово «гей», точно оно было каким-то проклятым. Его словно кипятком обожгло, потому что выражение его лица было именно таким, когда макс озвучил то, что оказывается озвучивать нельзя. Ну надо же, Макс ещё и бессмертный. Он произнес это вслух и выжил. Вау. Переезд оказался прикрытием, чтобы отдалить Макса от друзей, которые у него были в том городе. Сколько еще он проглотит обмана? Почему все вообще так несправедливо? Он закрыл гребаную сессию без долгов, он хотел сказать об этом отцу, чтобы тот хоть раз в жизни улыбнулся и сказал ему одно короткое и простое слово «молодец». Он даже не просит, чтобы тот гордился им — парень знает, что это бесполезно. Почему они просто не могут быть обычной семьей, что провела бы этот вечер в тесной и теплой обстановке, отмечая маленькое, но счастливое событие? Да, для Макса сдача сессии, действительно, была событием. Он долго терпел. Правда, долго. Однако, это стало последней каплей. Он больше не мог находиться в одном доме с тем, кто так чурался его. Он был вне себя от гнева, что застилал глаза. Он быстро накидал какие-то вещи в сумку, утрамбовав их, чтобы застегнуть молнию, и вылетел из чертовой квартиры, как ошпаренный, громко хлопнув дверью. Он ловит себя на той ускользающей, как льдина, мысли, что он забыл сделать что-то важное. Но только что? Имеет ли это сейчас хоть какое-то значение, когда он так ослеплен гневом, что застилает его глаза. Парень невидяще смотрит только вперед и твердо идет по уже хорошо проторенной дороге до университета. Наверное, нет… Тогда почему какой-то неизвестный груз падает на его плечи, заставляя сердце больно щемить? И Макс впервые так счастлив, что сегодня у него стоят пары. Он быстро добирается до университета раньше времени и просто нарезает круги по территории кампуса, чтобы охладить разгоряченную внутри сталь. Но воздух был таким душным, что это давалось с трудом. Вероятно, у Макса все было написано на лице, потому что Дина каждую минуту, что выдавалась свободной (их почему-то оказывалось слишком много), спрашивала, что случилось. Парень только слабо улыбался в ответ, говоря, что все хорошо. Он не хотел посвящать ее в собственные проблемы, вдруг ее еще сердечный приступ хватит, учитывая, какими обеспокоенными и большими глазами она смотрела на него, это предположение могло вполне себе стать явью. Все пары он чувствовал себя опустошенным, уставшим, отчаянным, еще и эта огромная сумка, отмотавшая ему все плечо, из-за которой он походил на бедного родственника, только что приехавшего с вокзала. Стоит ли говорить о том, что все лекции прошли мимо него? Макс лишь сидел и грыз колпачок ручки, пока тот окончательно не истончился. Он не знал, куда ему податься. Но, в случае чего, ночевать на улице не казалось такой плохой перспективой, потому что ночи были уже достаточно теплыми для этого. Что ж, он скрасит одиночество насекомых. Домой он точно не вернётся. На его стол легла тень. И Макс, зная, кто это, сжал губы, но голову поднимать не стал. — Что-то стряслось? Выглядишь скверно, — раздался сверху голос парня. — Тебе есть до этого дело? — Макс пытался спросить это нахально, но вышло скорее удрученно. — Ответь мне, — Тома сел напротив, заглядывая в глаза, которые Макс так успешно прятал. Конечно, парень мог бы выпустить иголки в ответ и колко ответить Томе, но… Это же был Тома, и к тому же, он первый к нему подошел, что уже было нонсенсом. Даже мельком он сумел разглядеть, как дневное солнце ласково оглаживает его лицо, забиваясь теплыми лучами в мягкие шоколадные волны. От этих мыслей Максу захотелось выпить шоколадный коктейль, украшенный огромной шапкой взбитых сливок сверху. — Поссорился с отцом, — буркнул он, подперев лицо ладонью. — Звучит не очень. — Звучит так же, как и есть на самом деле, — Макс перевел взгляд на окно, разглядывая медленно плывущие по небосводу мягкие облака. — Что ты ему сказал? — Тебя это точно не касается, — Макс все ещё был зол и на отца, и на Тому, который той резкой фразой причинил ему боль. И парень не знает, почему эта ссора с отцом до сих пор вызывает в нем столько негативных эмоций, причиняя острую боль в области сердца. Возможно, он был разбит только той крошечной мыслью, что мог потерять общение с Томой, а он этого не хотел. Ему нравилось проводить с ним время. Но даже при этом Макс не мог сейчас все рассказать этому парню. Он до сих пор не знает, что случилось тогда на крыше, что послужило такой резкой перемене в его настроении. И поэтому не был уверен в том, что услышанное не повлечет каких-либо ненужных всплесков и в этот раз, особенно когда вся его ссора с родителем возникла буквально из-за того, что он гей. Конечно, Тома давно знал об этом от самого же Макса, но знать и озвучивать это тому, к кому испытываешь симпатию — колоссально разные вещи. — Макс, — его голос звучал на удивление мягко. И Тома будто знал, что произнеся он его имя, что действовало сродни заклинанию, парень сломается. — Правду. Тома лишь понимающе кивнул, а затем произнес: — Никогда бы не подумал, что из-за правды можно так поругаться. — Значит, тебе очень повезло, если тебе это не знакомо, — фыркнул Макс, перебирая пальцами. — И чем все закончилось? — вкрадчивым полушепотом поинтересовался парень. — Мне негде жить, — Макс опустил голову еще ниже, чтобы не дать прочитать свое лицо, которое было сейчас открытой книгой. — И что думаешь делать? — мягче спросил Тома. Макс пожал плечами, прикусывая нижнюю губу. — Уверен, что не хочешь поговорить с отцом на холодную голову? — Нет, точно нет, — в его голове вертелась фраза «не сейчас», но он не знал, когда именно наступит этот момент, поэтому не стал озвучивать ее. — Уходить вот так из дома — не лучшая идея. Родители будут переживать… — Может, спросить Марка? — перебивает его Макс, который все это время пытался угомонить собственные беспокойные мысли. — …что подумает Эви… — до парня долетел лишь обрывок фразы Томы, и Макс замер, осознавая, что он забыл сделать. Его ноздри раздулись, а глаза в испуге шире раскрылись. Эви! Черт! Макс забыл ей оставить записку. Он был так ослеплен гневом, что выбежал из квартиры, позабыв обо всем. Парень тихо заскулил, зарываясь руками в волосы и натягивая их пальцами. — Можешь пожить у меня. Что? Макс медленно поднимает голову, вглядываясь в лицо Томы, не выражающее ничего. Его глаза были опущены на кольцо, что он крутил пальцами. Парень сглотнул и несколько раз моргнул, на всякий случай он незаметно ущипнул себя, чтобы убедиться, что это точно не сон. Поморщившись от боли, он глубоко выдохнул, опуская голову, а затем склонил ее, впиваясь взглядом в парня напротив. — Ты же сам сказал, чтобы я к тебе не подходил, — колко напомнил он и дернул уголок рта, растягивая его в кривой усмешке. — Не помнишь? — Макс иронично вздернул бровью. — Хочешь ночевать на улице? — более жестко спросил Тома. И да, как бы Макс не хотел этого признавать, но Тома сейчас действительно прав. — Не горю желанием, честно говоря, — вяло согласился он, передернув плечом. — Тогда решено, — со вздохом бросил парень, поднимаясь. — Но это значит, что я буду жить в квартире и с другими парнями… Они не будут против? — Думаю, что нет. Просто будешь спать в моей комнате. Макс чувствует, как лицо заалело, и он быстро поворачивает голову в другую сторону. — Я могу спать на диване в гостиной. — Нет. Это плохая идея. Если Эд спросонья набредет на тебя среди ночи, то перебудит всех трехэтажным матом, — Тома чуть прищурился, представляя себе эту картину. И Макс издал тихий смешок. Этого он действительно не учел, когда озвучил свое предложение. Тома был соткан из кучи противоречий, которые Макс абсолютно не понимал. Он был похож на колеблющийся из стороны в сторону маятник, заставляющий невольно волноваться других. Парень не знает, кого вообще могут успокаивать ровные колебания маятника, лично его они всегда нервировали. Отношения с Томой походили на чёртовы качели или горки, но следует также напомнить и о том, что у Макса вообще-то слабый вестибулярный аппарат. И как Томе это удаётся? Макс даже не мог толком позлиться на него, потому что разве можно злиться на того, кто предлагает тебе жилье? — Но у меня одно условие, — прищурил глаза Тома. Звуки шагов по каменной мостовой отчетливым эхом раздавались в узком пространстве, лишенном просвета между старыми домами, что скрипели отрытыми настежь окнами. — Да, конечно, — робко проговорил парень, кивая. — Какое? — он краем глаз смотрел на шагающего рядом Тому, подставляющего светлую кожу лица теплым лучам, потому что они, наконец, вышли из темного переулка, встречаясь с ослепительным солнцем. — Ты не должен касаться меня без необходимости. — Эм…- замялся Макс. — Если тебе это доставляет какие-то неудобства… — Просто так будет лучше для всех. Для всех? Кого он подразумевал подо всеми? Макс провел рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок после наглого порыва ветра. — То есть, ты согласен? — уточнил Тома, склонив голову. Его волнообразные пряди, раздувавшиеся соленым воздухом, развевались во все стороны, позволяя ветру играть с ними, а солнце запутывалось в волосах, которые отсвечивали сладкой карамелью. — Ну да, — нерешительно согласился Макс, прикусывая губу. У него же все равно нет выбора. Чем категоричнее запрет, тем непреодолимее желание. Макс мотает головой, прогоняя прочь эту мысль, которая неизвестно откуда вообще появилась. — Хорошо, — на лице парня проступила легкая улыбка. — Хорошо, — тихо буркнул под нос Макс. — Что ты там бормочешь? Говори громче, — попросил Тома. — А Эд? — взволнованно спросил Макс, поворачивая голову с такой скоростью, что ему даже показалось, что его шея может не выдержать. — С ним все хорошо? — Столько времени прошло. Конечно, он уже в норме. Испугался? — Ну, это явно не то, что я хотел бы увидеть вновь, — нехотя признался Макс. Море искристо переливалось бликами, шумя волнами. Чайки визгливо пищали, носясь по чистому, поразительно голубому, переходящему в синий, небосводу. — Н-но… — робко начал Макс, прочищая горло, — у меня не так много денег, чтобы… — Я не возьму с тебя больше, чем у тебя есть, — заверил его парень, дернув краешком губ. — Взамен, — он повернул голову, прожигая пронзительным взглядом, — ты будешь делать всю работу по дому. — Да, конечно, — с некоторой долей облегчения сказал Макс, кивая. — Я найду какую-нибудь подработку, чтобы смог совмещать ее с учебой, — добавил он. — Дело твое. Макс уже было расслабился, как тут его словно молнией поразило, и он, запинаясь, проговорил: — Н-но там же Ник. — Да. Где ему ещё быть? Он там живёт. Макс поник. — И его боишься? — парень не смотрел на Тому, но мог с уверенностью сказать, что тот усмехнулся. — Мне так стыдно, — сейчас он хотел бы спрятать лицо в шарф, но, к сожалению, этого аксессуара на нем сегодня не было. — Стыд — это хорошее чувство. Значит, ты что-то понял и извлёк из того разговора. — Надеюсь, — бурчит Макс под нос. — Выше нос, Макс, — Тома обхватывает его плечи, притягивая к себе, и Макс касается легкой полупрозрачной салатовой рубашки с коротким рукавом, на которой были вышиты маленькие арбузы. — К тому же, — он прикладывает палец к подбородку. — Разве не ты хотел извиниться перед ним? — Ну да, но… — растерянно бормочет Макс, опуская взгляд на кремовые слаксы Томы и красные эспадрильи. — Ты никогда не думал, почему Ник рассказал тебе о себе? — Потому что я обаятельный? — парень попытался улыбнуться, но губы предательски онемели. Тома издал смешок. — Это, конечно, так, но не по этой причине. Оу, Тома только что сказал, что Макс обаятельный? Господи, он сейчас умрет прямо на месте. А точно ли Макс сможет не касаться его все это время? Ведь он уже сходит с ума, не зная, куда засунуть свое красное лицо, чтобы не выдать себя. — Я был убедительным? — парень отвлекается приятной свежестью, доносящейся с моря. — Макс, ты неосознанно располагаешь к себе людей. — Да я крут, — ухмыляясь, он прикрывает глаза, чувствуя тепло на веках. — Твои постоянные разговоры о самом себе раскрепощают людей, потому что, кажется, будто ты открываешься им, и они уже не могут противиться тому, чтобы повторить за тобой и тоже сказать что-нибудь из собственного шкафа. Макс не слушал, что говорил Тома, потому что он внезапно осознал, что он просто хочет насладиться этим мгновением. Идти с ним вот так после пар казалось чем-то странным, но таким приятно-теплым и уютным. Макс вспомнил, как он впервые так же шел с ним, когда тот освободил его от субботника, когда он впервые познакомился со всеми парнями, когда все только начиналось. Как давно это было? Парню кажется, словно это было только вчера. Он не замечает, как на его лице растягивается широкая улыбка. А ведь Тома может быть милым, когда захочет. — Кто к нам явился? — ухмыльнулся Эд. — Мистер Макс — большая задница. — Эд, из твоих уст это звучит как оскорбление, — прищурился Макс. — Да ну? Правда что ли? — гоготнул парень. — Но я рад, что с тобой все хорошо, — он похлопал его по плечу, улыбаясь. — Со мной всегда все в порядке, — фыркнул парень. — Если тебе был нужен Ник, то его нет. — Макс некоторое время поживет с нами, — вставил Тома, направляясь в свою комнату. Эд лишь просвистел, играя бровями. Макс закатил глаза, но на щеках все равно успел проступить легкий румянец. Комната Томы почти ничем не отличалась от той же гостиной — те же темные стены, паркет на полу и бордовые портьеры, наполовину закрывающие огромные окна. Только вместо дивана — большая двухспальная кровать с изящной спинкой у стены. В его комнате царила скрупулезная чистота. Эх, Тома явно не подозревал, с кем решил делить свою обитель. Вдоль стены, у окна, расположился письменный стол и стул с изогнутой мягкой спинкой. Рядом с дверью стоял шкаф, к которому Макс первым делом и подошел, чтобы разложить собственные вещи. — Не будешь против, чтобы спать на полу? — Тома раздвинул портьеры, впуская в комнату теплый свет. Прозрачная тюль благодарна заколыхалась, почуяв свободу. — Не. — К сожалению, раскладушки нет, но я положу на пол матрас, чтобы было удобнее. — Ладно. Ты что, расставлял книги по цвету? — Макс проводит рукой по книгам в разноцветных корочках, идущих вдоль в порядке цветов радуги, стоящих в глубокой полке над дверцами шкафа. — Ого, а ты наблюдательный, — Тома стоял спиной, рассматривая крошечный город из окна. — Умолчу про то, что они все по психологии, — хмыкнул Макс. Тома лишь пожал плечами, но тише добавил: — Мне интересна тема человеческих эмоций. — Да брось, — резко повернул голову Макс, усмехаясь. — Ты покупал их преимущественно из-за цвета. — Ох, ты меня раскусил, — трагично вздохнул Тома. Парень, держа в руках одежду, что достал из сумки, открыл дверцы и отошёл назад, моргая. Вместо вешалки в шкафу были еще полки, также заставленные старыми книгами. Макс положил стопку одежды на кровать, и он не смог устоять, чтобы не провести пальцами по ветхим корешкам. — Я ещё никогда не натыкался на такого скелета в чьем-то шкафу, — удивленно сказал он. Его глаза по-прежнему были широко раскрыты, почему-то именно этого он никак не ожидал увидеть в шкафу Томы. — А? — непонимающе обернулся парень. — У меня ощущение что я разворотил чью-то душу. Почему ты их спрятал? — он взял в руки одну из книг и, присев на край кровати, раскрыл, проводя по желтым страницам. В ноздри тут же ударил запах старины. — Не хочу, чтобы кто-то смотрел на них, — парень присел на другой край. — Я жуткий собственник, — Тома улыбнулся губами, а глаза продолжали пристально смотреть в лицо напротив. — Но это же только книги, — Макс опустил взгляд на несколько потрепавшиеся страницы. — Не просто книги. Они много значат для меня, — с улыбкой в голосе мягко ответил Тома, прикрывая глаза. Для многих людей старые, потрепанные книги покажутся не больше, чем рухлядью, веющей запахом старины, с потертыми, пожелтевшими и несколько засаленными страницами, но не для Томы. Для него они идеальны. И этот вывод можно сделать не только из тона его голоса, когда он говорит о них с такой теплой нежностью, но и из того, что только их он спрятал за дверцами, чтобы не дать пыли коснуться их, не позволить ей запятнать их. Максу удалось найти подработку, что занимала всего четыре часа в день — ему нужно было отвечать на звонки, что не составляло большого труда для парня. Как хорошо, что он захватил из дома ноутбук и наушники. Зарплата была не такой большой, но этого хватало, чтобы совесть парня не колола его. Жить в квартире с парнями было весело и комфортно — никто не задавал ненужные вопросы, не просил отчитываться. Полный глоток свободы. Они делили обязанности по дому, поэтому с уборкой или готовкой тоже не возникало каких-то проблем или споров. Макс даже улучшил свои навыки в кулинарии, во всяком случае, еще никто не отравился. Как-то ему так сильно захотелось яблочного пирога, что он использовал все свое обаяние, чтобы отправить Эда в магазин. Не то, чтобы самому Максу было неохота тащить собственную задницу до ближайшего универмага…. Просто от каждого ведь должна быть польза, верно? А получилось так, что он зашел в гостиную, увидев, как Эд развалился на диване, залипая в игру в телефоне. Макс громко кашлянул, привлекая внимание, но все впустую, поэтому ему пришлось достаточно громким голосом нарушить тишину: — Иду и чувствую сквозняк… а ты тут, оказывается, воздух пинаешь, — он упер руки в бока, склонившись над Эдом. — Не мешай, — парень оттолкнул его, чтобы Макс не загораживал ему экран телефона. — Я почти побил свой же рекорд, — он даже высунул язык от удовольствия. — Эд, — он садится рядом, — мне нужны яблоки. — Я, вроде, не яблоня, чтобы ты подходил ко мне с такими запросами, — даже не глядя на него, ответил парень. — Но они мне по-прежнему нужны, — протянул Макс. — Сходи в магазин и купи их. — Ну Эд, — проскулил Макс, падая головой ему на плечо. — Макс, иди в задницу, я занят. — Ты не оставляешь мне выбора, — со вздохом произнес Макс, вставая. — Мне придется сказать Марку, кто постирал его белые шнурки с черной футболкой, — он ухмыльнулся и сразу же отвернулся, чтобы Эд не увидел этого. Парень цокнул. — У тебя нет доказательств, — прищурился он. — Как думаешь, кому из нас двоих Марк поверит больше? — он обернулся, растягиваясь в широкой улыбке. — Заебешь, парень, — фыркнул Эд, откидывая телефон на другой край дивана и поднимаясь. — Даже в мыслях не было, — ласково проворковал Макс. — Еще один звук с твоей платформы и твой зубной состав тронется! — гаркнул Эд из коридора. — Я тоже люблю тебя, друг! — наигранно взволнованно воскликнул Макс, подавляя смешок. Готовить под музыку оказалось просто прекрасно. Макс кружил по кухне в наушниках, подпевая и подкидывая в руках фрукты, успевая полотенцем похлестывать наглые руки Эда, норовившие стащить те самые яблоки, что парень уже почистил, нарезал, убрав сердцевину. И кухню после готовки Макса можно было даже узнать. — Вот ответь мне, пожалуйста, — Тома смотрит на него сверху вниз, поправляя ворот нефритовой рубашки, заправленной в узкие джинсы, — как так надо было готовить, что сейчас твои волосы покрыты мукой? — он коснулся его голос, стряхивая муку. — Я просто очень старался, — смущенно произнес Макс, закусывая нижнюю губу. Тома, услышав это, только качает головой. — А ты в курсе, что коснулся меня? — Макс играет бровями, заглядывая в глаза парня. — Я лишь смахнул с твоих волос то, что прибавляло тебе возраст, — мягко ответил он. Макс проследил за ним до самой гостиной, чуть не запутавшись в ногах, пока поворачивал корпус. — Но пирог получился вкусным! — воскликнул он, точно оправдываясь. — Эд съел целых три куса и сейчас лежит, умирая на кровати от обжорства, — хохотнул Макс. — Я скоро переварю это и достану тебя, парень, — раздался грозный голос Эда из другой комнаты. — И правда вкусно, — прожевывая, сказал Тома. — Я рад, — заалел Макс, — взяв в руки тарелку с виноградом. — А ты сам чего не ешь? — Я так нанюхался запахов, пока готовил, что уже и не хочу, — улыбаясь, сказал он. — Но, — прищурился парень, впиваясь взглядом в Тому, — если ты покормишь меня, то, возможно, я не откажусь, — ухмыльнулся он, зная, что Тома явно не оценит его прекрасной шутки. Но Максу просто захотелось сказать такую глупость. И, к его удивлению, Тома отрезает ножом кусочек песочного теста с сочной тающей начинкой и обхватывает его пальцами, поднося ко рту Макса, который уже некоторое время сидел с раскрытым ртом, поражаясь увиденному. И еще немного он завороженно смотрит на воздушные и пышные рукава-фонарики. Тома только что повелся на его шутку? Он на полном серьезе решил покормить его? Он поворачивается к Максу, придвигая руку ко рту, смотря на его губы. Парень послушно раскрывает рот шире, осторожно обхватывая кусочек, чтобы не коснуться губами его пальцев. Сердце ускорило ритм, качая кровь в самые ненужные места. Макс, кажется, даже не жевал, проглотив целиком. Он чувствовал легкое головокружение, и ему критически не хватало воздуха прямо сейчас. Ему каким-то образом удалось совладать с собственными движениями, и он быстро обернулся к тарелке с виноградом, что лежала на столике, бесцеремонно плюхнув ее на ноги, и облегченно выдыхая, мысленно радуясь тому, что никто ничего не заметил. — Я мастер по забрасыванию еды в рот! — он резко опускает голову вниз, выбирая виноградинку и, пользуясь заминкой, глубже дышит, чтобы успокоить сердечный ритм. — Просто ешь, — хмыкнул сбоку Тома. — Не веришь? — вскинул брови Макс. — Ешь. — Смотри, — он подкидывает виноградинку в воздух, широко открывает рот и запрокидывает голову. Виноградина прилетела Максу прямо в переносицу, его лицо тут же скривилось. Тома вздохнул. — Незачем едой разбрасываться. Макс молча подбирает её с пола и, сверля взглядом, проклинает, откидывая на край тарелки. — Я беру реванш, — ещё более оживленно говорит парень, взяв другую виноградину. — Ты меня отвлек. — Я ничего не делал. — Ты в меня не верил, и эта аура передалась мне! — Макс, пожалуйста, — вздыхает Тома. — Просто отвернись, — командует Макс. Тома послушно развернулся к нему спиной, краем уха слыша, как прилетела на пол вторая, пятая, десятая виноградины. Парочке даже удалось докатиться до его ног. И до ушей Макса донесся еще один тяжкий вздох. Парень подкинул в воздух последнюю из тарелки и попал… Прямо в глотку. Он стал надрывно кашлять, и Томе пришлось хорошенько постучать ему по спине, чтобы предательская виноградина вылетела. — Давай раз и навсегда покончим с этим, — Тома склонился над ним, убеждаясь, что с Максом теперь все хорошо. — Больше никаких закидываний, — твердо говорит он. Макс поворачивает голову, смотря в глаза Томы, после чего последний сразу поднимается, отворачиваясь к окну. В его глазах только что был испуг? — Но, я же попал, — осипшим голосом сказал Макс, широко улыбаясь. После этого в него прилетела виноградина, вероятно, одна из тех, что Тома подобрал с пола. Вечерами парни обычно сидели все вместе в гостиной и играли в глупые игры, пока Эд окончательно не выводил из себя Марка, после чего тот обычно брал подушку и кидал в парня. И тогда уже начиналась война всем, что попадает под руку. У Макса и Томы появилась новая традиция — гулять поздней ночью по городу. И неизвестно, как эта разовая прогулка смогла перерасти в привычку. — Я люблю ночь. Она тихая, трагичная; не пестрит обманом и скоплением масок. Она настоящая, как и люди в это время суток — скопище теней, таившихся ранее внутри каждого, — Тома стоял у открытого окна, запустив руку в волосы, что непослушно развевались на ветру. Теплая синева ночного неба освещает его силуэт, впитываясь в пряди волос, зарываясь в них, точно это самое безопасное место, где никто не сможет ее обнаружить. — Как по мне, так ночь — это сплошной интим, время разврата и веселья. Время, чтобы показать всем, кто мы такие! Непроглядная ночь окутала его душу и грозила поглотить Тому целиком. Навсегда. «Ну уж нет, не в мою смену», — голос, раздавшийся прямиком из сознания, побудил Макса к действию. Он подрывается с кровати и хватает Тому за руку, потянув за собой. — Что ты делаешь? — несколько удивленно спрашивает парень, но не сопротивляется. — Вытаскиваю тебя в это прекрасное время, — Макс стремительно направляется к двери. — Поторопись, пока луна не скрылась. — Но её хорошо видно и из окон моей квартиры. — Да, но нас отсюда никто не увидит, — ухмыляется он. — И в чем собственно проблема? — А нас должны запомнить! Мы должны себя показать! — Тебе не кажется, что это чересчур? — Тома немного сдвигает брови к переносице. — Ничего не знаю. Тащи свой ленивый зад сюда, — Макс упер руки в бока, ожидая, когда Тома обуется. — А чего так грубо? — несколько обиженно бормочет он. — Тебя пока силком не притащишь, ты так и будешь разлагаться где-то. — Наверно, я занят. — Наверно, тебе следует устроить встряску. Лучше приготовься, ночь только началась! — покрутившись вокруг своей оси, воскликнул Макс. — Лучше тебе так не кричать, если не хочешь собирать остатки зубов по полу после встречи с кулаком Эда, — напомнил Тома, и Макс сразу осекся, прикрыв нижнюю часть лица руками. Кричать на улице во все горло оказалось поистине великолепно. Но еще веселее было убегать от полицейских. Но им это удалось — они быстро нырнули в один из переулков, потерявшись в одной из кучи узких улочек, стоя друг напротив друга и пытаясь отдышаться. Они все еще смеялись. Горячее дыхание Томы обжигало кожу Макса, и выровнять собственное казалось катастрофически сложной задачей в таких условиях. Но когда это удалось сделать, они выпрямились, поправив одежду, и с серьезными лицами, вышли из переулка. И лишь растрепанные волосы были немым доказательством того, что было несколькими минутами ранее. Они медленно шли вдоль набережной, наслаждаясь приятной морской свежестью и успокаивающим звуком волн. И Макс не знает, как их диалог перешел во что-то подобное, но он спросил, точно вспоминая давно задвинутый на задний план вопрос, мучавший его когда-то: — Почему ты указал на время тем отморозкам, когда помог мне? — С той бандой у нас заключено, своего рода, соглашение — мы не мешаем им, они — нам. Некое содействие. Тебе бы понравились те ребята, — прищурился он. — Что-то, вспоминая тех типов, я в этом сомневаюсь, — сморщился Макс. — Исполнители там как раз твоего уровня, — Тома растянулся в широкой улыбке, которая как-то сразу не понравилась Максу. — Что ты имеешь в виду? — наклонил голову на бок Макс, пытаясь в глазах напротив разглядеть значение сказанных ранее слов. — По мальчикам они. — Как тогда те гопники к ним попали? — Они просто оказались глупыми и удобными пешками, — пожал плечами Тома. — Окей, допустим, — мычит себе под нос парень. — Но как вам удается находить язык с другими бандами? — Банды вынуждены контактировать между собой, и это уже в интересах каждой стороны. — А как вообще существует банда, в которой исполнители — геи? Разве их не начали бы всячески ущемлять, вытесняя с мест? — Они не кричат о себе. Носят единый стиль одежды во время таких случаев. — И думают, что остальные банды ничего не видят и не понимают? — Конечно понимают. Люди падки до запретов, в этом и весь секрет. Ночь — время, когда тайное становится явным. — Ты сейчас помог конечно, — бормочет парень, — так помог, что еще больше запутал, — хмурится он, на что слышит легкий смешок сбоку. И Максу было не важно, что говорили другие люди про странные банды, ночную опасность и уровень преступности в этом городе, потому что рядом с ним был Тома. И когда он успел стать таким ванильным? Макс рухнул на диван, устав от их сумасшедшей ночной прогулки. — Ты что, Хиросима? — повернувшись, спросил Тома. — Не мог бы ты убрать свои носки… вместе с запахом? — Уж извини, но я целый день в них был, конечно, от них будет идти запах, — он поднёс носок к носу и, вдохнув, скривился, резко отдернув руку, — но да, ты прав, лучше убрать. Макс откинулся на спинку дивана, запрокидывая голову назад. А затем повернул ее, разглядывая светлую кожу Томы, освещенную приятным лазурным сиянием, просвечивающим сквозь окна, и спросил: — Специально не застегиваешь рубашку? — Засмотрелся уже? — дернул бровью Тома. — На эротику потянуло? — Нет там никакой эротики, — ухмыльнулся Макс. — Ну-ну, вон, как щеки вспыхнули, — сощурил глаза Тома. Макс стремительно отвернулся. — Застегни! Бесишь меня! — Чем ты докажешь, что не хочешь меня? — Тома вальяжно затягивается сигарой, выпуская кучерявые облака дыма. Макс давится воздухом, замирая, а затем выдает: — Чего там хотеть? — Макс, — качает он головой, — ты снова упустил свой шанс, чтобы промолчать. Я же просто пошутил, — улыбнулся он. — Чего ты так разошелся? Шутник херов. Макс пыхтит, сжимая подушку. С такими шутками он не доживет до своего 25-летия, если, конечно, Тома не хочет опробовать на себе профессию реаниматолога, потому что, кажется, ему скоро понадобятся его умения. Его сердце уже вытворяет немыслимые кульбиты в груди. — Сейчас кину что-нибудь в твоё смазливое лицо. — Я все равно увернусь, можешь даже не стараться… Но договорить он не успел. Макс взял подушку и резко подался на Тому, выставив перед собой руку. Подушка попала прямо в лицо. — Так нечестно, — пробубнил Тома, хватая Макса за руку и убирая его руку от лица. — Касание! Тома, ты вообще в курсе, что нарушаешь собственные правила? — прищурился Макс, склоняясь над ним. — Если бы я этого не сделал, то задохнулся, — буркнул он, убирая пряди со лба. Его щеки заалели, как сочная мякоть арбуза. — Ты думал об этом? — Ты сам напросился. — Ты вынудил меня коснуться тебя, так что это на твоей совести, — фыркнул он, постепенно возвращая лицо к нормальному цвету. — Тома, мог бы ты так не краснеть, а то я смущаться начинаю, — шутливо сказал Макс. — Ты такой ужасный человек, — протянул Тома, наигранно дуясь. — Можешь не стараться, — хохотнул Макс, — я знаю, что ты меня таким не считаешь. — Откуда столько самоуверенности? — Плохим людям не предлагают пожить у себя. Тома цокнул, отворачиваясь. — Да ладно тебе, — усмехался Макс. — Просто скажи, что я хороший, — он завис над ним, сильнее вжимаясь пальцами в диван, чтобы побороть желание — ткнуть парня в бок. — Если не перестанешь, я прямо сейчас кину в твой беззаботное лицо твой же носок, — проворчал Тома. Оу, а это уже серьезный аргумент, вынуждающий Макса прекратить. Макс не любит влюбляться в парней, которые любят не влюбляться в него. Эх, и почему девчонкам вечно достается самое лучшее? Почему вообще так сложно понять — является ли парень, к которому ты испытываешь чувства, геем? Раньше хотя бы были какие-то отличительные черты — усы, серьга в ухе… А теперь? Черт, но Макса никогда раньше не подводило его чутье… Парень ворочался всю ночь — ему никак не удавалось уснуть. Вероятно, он слишком перевозбудился от их ночной прогулки, и теперь излишне активный мозг не хотел успокаиваться, так не вовремя подкидывая голове все новые темы для размышлений. — Макс? — точно услышав его, позвал Тома. Хотя, только глухой не смог бы услышать его громкие вздохи и ворочания. — Ты так и не пытался больше связаться с отцом? — Нет, — пробормотал он. — Почему это должен делать именно я? — парень сделал акцент на последнем слове. — Ты не должен так остро на все реагировать, тем более это твой отец. — Я всегда был в плену собственных эмоций. Такой я человек. — Постарайся прислушаться к себе, своему телу. Наверняка перед тем, как выйти из-под контроля, ты ощущал какое-то особое состояние, говорящее, что ты на пределе. Остановись и встряхнись, переведи внимание, чтобы избежать необдуманно сказанные фраз. — Легче сказать, чем вспомнить об этом в тот самый момент, когда гнев аж душит, — пробурчал Макс, которому такой сложный совет совсем не пришелся по душе. — Помнится, ты говорил, что твой папа пропадает на работе? — Да, так и есть. — Может, он не хотел обижать тебя? Просто был на нервах, и ты попался под горячую руку. — Тогда выходит, что он всю жизнь на нервах… С тех самых пор, как у меня начался подростковый возраст, — Макс сказал это так тихо, что Тома не расслышал. — Вам обоим необходимо остыть и несколько отпустить ту ситуацию. Макс тяжело вздыхает. Почему рядом с Томой все проблемы кажутся такими незначительными? Он ведь даже особо ничего и не говорит такого успокаивающего. Но это будто и не нужно. Макс давно заметил, что, стоило ему что-то рассказать о своих проблемах, Тома не говорил много в ответ, ограничиваясь лишь короткими фразами, наполненную таким сочувствием и спокойствием, что все прочее было и не нужно. И даже тишина, что сейчас висела теплым покрывалом, накрывая их с головой, не казалась такой тяжелой и гнетущей, как раньше. Все было так странно и непонятно для Макса. Он словно познавал мир со всеми его проявлениями впервые. Он казался необъятным и непостижимым. Он держался за Тому, как ребенок держится за родителя, находясь в толпе незнакомых людей, чтобы не потеряться, чтобы чувствовать себя в безопасности и под защитой, чувствовать себя дома. Тома умел выслушать и, по-видимому, преуспел в этом. Может, он владеет магией поглощения негативной энергии или ее нейтрализации? Как ему это удается? Макс не знал. Тома ничего не рассказывал лично о себе. И Макс это понял лишь сейчас. Он всегда говорил о чем-то постороннем, мастерски переводил темы. Но, чтобы так понимать других, нужно либо самому пройти через круги ада, либо Макс терялся в догадках. Но ведь мало пройти, главное — не потерять самого себя. И те ночные разговоры, как узнал позднее Макс, тоже не были случайны. Их причина тесно переплеталась со следствием, вопреки которому Тома почти всегда спал на парах, выглядел таким вымотанным и ленивым. Для него нередки были случаи бессонницы, и каждый такой раз сопровождался чередой плывущих друг за другом длинных монологов, иногда связанных с прошлым. И Макс слушал, слушал, слушал. Как было и в этот раз. — Макс? — послышалась возня с одеялом, а затем Тома перекатился к краю кровати, свесив голову, принялся в темноте разглядывать Макса. — М? — сонно пробормотал он. — Не спишь? — Говори, — Макс рассматривал глаза Томы, что в темноте походили на водную гладь озера, которой легонько коснулся мягкий голубой свет луны. — Знаешь, я несколько раз прокручивал в голове твои слова… Что? Тома запомнил его слова? Он прокручивал их в своей голове? Вау. — Что за слова? — Про мусор. Оу. — Ты поменял свои взгляды? — Не совсем. Один человек как-то сказал мне: «мусор видно сразу. Он может еще не вонять, но уже начать мешаться под ногами. И знаешь почему от него необходимо избавиться сразу? Если не сделать этого, то эти самые люди рано или поздно предадут тебя, оставят гнить, когда ты больше всего будешь нуждаться в чьей-то помощи. Потому что мусор всегда жалок, всегда труслив». — Хм, пусть так, но жизнь таких людей все равно накажет. — Ты так думаешь? — Я хочу в это верить. Незачем о таких людей марать собственные руки, они того не стоят. Да и кто мы такие, чтобы вершить чужие судьбы? — подмигнул Макс. — Но тогда ты говорил несколько иное. — Я не знал всех обстоятельств, причин, по которым ты так думал. И Макс до сих пор не знает причин, что вынуждают Тому совершать, порой, странные действия, как и не знает того, почему его глаза иногда кажутся чужими на этом лице. Парень громко зевает, чувствуя, как веки становятся слишкомтяжелыми. — … кажется, что я сборник масок. Но он слышит этот обрывок, и из последних сил что-то бормочет, прежде чем окончательно уснуть: — Тебе следует выкинуть их все… Потому что настоящий ты гораздо лучше, — Макс не отдает себе отчет, что именно он говорит, но промолчать он точно не мог. «Тогда это будет моим любимым сборником на ночь. Я буду хранить его на прикроватной тумбочке, улетая каждый вечер в строки при свете лампы. Он будет усеян закладками и подчеркиваниями. Ведь я более чем уверен, что он безумно интересный и захватывающий», — думает парень, но оставляет это на своем языке, не позволяя словам облачиться в звук. Я никогда больше не буду вести этот чёртов дневник! Никогда. Окей. Я должен признаться в этом самому себе… хотя бы сделать это на чёртовом листе… Я действительно влюблен в Тому. Все. Но меня нельзя в этом винить. В него нельзя было не влюбиться. И пусть все вокруг твердят, что в нем целая куча недостатков, для меня это все — одно большое достоинство. Я просто влюблённый идиот. Я полюбил Тому и все его недостатки. Но я также и тот, кто согласился стать его другом. Я идиот. Но в этом меня тоже нельзя винить. Это все чувства, над которыми я не властен.