Оковы

Увидеть Ника с короткими волосами и умереть. Наверное, эта мысль была единственной, что возникла в голове Макса в тот момент. И ведь утро началось вполне себе обычно… — Жизнь, я люблю тебя! — прокричал Макс, раскинув руки и выпрямив спину. — Это обязательно? — хриплым ото сна голосом спросил Тома, потирая глаза. — Это ежедневный ритуал! Так что да, обязательно. Макс чувствовал прилив сил — ему нужно сегодня отсидеть четыре часа за ноутбуком, отвечая на звонки клиентов. Тома оставил его одного в комнате, чтобы не отвлекать лишний раз от работы, и время пролетело слишком быстро, поэтому, потянувшись и размяв успевшие затечь мышцы спины и ног, он направился в гостиную. И, вероятно, это выглядело довольно комично со стороны, потому что он встал, как вкопанный, прямо в проеме двери, открыв рот и глаза, пока Эд не кинул в него подушкой, что прилетела прямо в лицо парня. Ник сидел на диване, закинув ногу на ногу, и проводил рукой по непривычно коротким волосам. Длинная челка была заколота таким же черным, как и пряди, крабиком. На нем была абсолютно обычная серая футболка оверсайз и узкие джинсы. Новая стрижка открывала его заостренные уши, отчего Ник теперь походил на эльфа. Рядом с ним, на подлокотнике, пристроился Яр, все внимание которого было сосредоточено на волосах парня. В то время как Ник играл с его кольцами на пальцах. Они выглядели такими робкими и милыми, что Макс давился слюнями. Эти двое точно не слышали и не видели происходящее вокруг них. Марк болтал ногой, сидя в кресле, и крутил на указательном пальце черную шляпку, заинтересованно следя глазами за ее вращениями. Тома сидел на полу, на маленьком белоснежном коврике с мягким ворсом, в котором он зарылся пальцами, подогнув их. Руками он аккуратно обхватил изумрудную чашку с чаем, горячий пар которого щекотал его ресницы; на его лице был легкий оттенок улыбки, а глаза блаженно прикрыты, точно он пытался разглядеть историю этого чая под своими веками, рассмотреть каждый цвет, пропустив его через собственное тело. Эд занял оставшееся на диване место, подложив под голову подушку, и читал с телефона новостную ленту. — Слышали новость? — подал он голос. — Как только тебя, — он поднимает взгляд на Ника, — заметили с новой стрижкой, поклонники точно с цепи сорвались! Начали строчить всюду, что… — он прочистил горло, — цитирую: «Наконец, Ник сумел освободиться от этого клейма «золотого мальчика», мы так счастливы за него! Видеть его свободным — это счастье! Видеть его собой — это еще большее счастье!», — закончив, Эд поднес ко рту два пальца и высунул язык, показывая всем своим видом, что его сейчас стошнит от этой ванильной милоты, которую он только что зачитал. Макс нерешительно проходит в комнату и только сейчас замечает на полу осколки, он вопросительно поднимает взгляд, и Эд отзывается: — Это я стакан выронил, — хмыкнул он. — Увидел Ника, и рука сама расслабилась. — Уважительная причина, — уголками рта улыбнулся Ник, положив руку на ногу Эда и немного сжав. — Ник, я, — начинает Макс, подойдя ближе. — Неважно выглядишь, — оглядывает его парень с головы до ног. — Хотел извиниться… — За что? Со мной все нормально, — он улыбнулся. — Н-но ты же… — Максу хочется мысленно навешать себе пощечин за то, что он стоит сейчас и мямлит. — Это был мой выбор, — он легко пожимает плечами, показывая, что ни о чем не жалеет. — Я сделал этот шаг. Не все так плохо. Родители, правда, ещё не скоро смогут прийти в норму, но все в порядке — начало положено, — он подмигнул ему. — Видимо, я слишком боялся выйти из зоны комфорта. Не знал, как окружение отреагирует на это, потому что считал, что они любят меня только за волосы. Поэтому предлагаю в честь такого события, — развел руки в стороны парень, — устроить небольшой пикник. — Ты уверен, что дождя не будет? — сощурился Марк. — Эд, посмотри прогноз на сегодня, пожалуйста. — Осадков не предвидится. — Чудно, — протянул парень, складывая губы в трубочку. Небольшие каникулы уже скоро должны были закончиться, и это значило бы, что необходимо будет снова ходить на пары, а Макс так отвык от этого. Время летит слишком быстро, особенно если проводишь его с нужными людьми, которые так тихо вошли в твою жизнь, став домом, который так не хочется покидать. Поэтому идея с пикником парню пришлась по душе. Томе удалось найти самое идеальное место для пикника — горный луг. Тихое место было окружено могущественными скалами, сплошь покрытыми теплым зеленым ковром. Мягкая высокая трава пестрила разными цветами, а воздух был наполнен сладким ароматом. Яркое солнце испещрило луг темными пятнами теней, проглядывая сквозь невесомые белоснежные и пушистые облака. Макс лежал, закинув руки за голову, и наслаждался. Тело ощущалось таким зыбким, а весь мир воспринимался безграничным. Он, щурясь, разглядывал дрейфующие по небу перистые облака. У самого уха назойливо зудела какая-то мушка, но ему не было до нее никакого дела. Простирающиеся вокруг просторы моря окаймляли этот райский городок. Макс сказал райский? Он просто слишком впечатлен в эту минуту. Эмоции действуют на него как наркотик, окутывают его своими объятиями. Над ухом Макса продолжал верещать Марк, отмахивая от себя ос и скидывая, между тем, муравьёв. Макс ещё никогда в жизни не видел, чтобы так отплясывали жигудрыгу при виде насекомого. — Так вот, — вернулся к незаконченному начатому Эд. Парень лишь повернул голову, смотря на Марка, отряхивающего розовую рубашку с коротким рукавом, от этих движений с его головы слетела черная шляпа, упав на стакан со сладким напитком. И парень, взвизгнув, быстро обхватил ее пальцами, немного взмахнув ее над травой, чтобы липкие капли соскользнули с ее бархатистой поверхности. — Перестань так орать, — гаркнул Эд. — Эд, ты сам сейчас не тише Марка, — потер ухо Макс. — Н-но это же насекомые, — Марк скривил лицо в отвращении, отчего его маленький носик мило поморщился. — Придурок, ты на природе, — огрызнулся Эд, позвякивая кубиками льда в стакане, словно колокольчиком. И Макс понятия не имеет, откуда он их достал или как донес, что они не превратились в маленькие влажные пятнышки. — Но я их не перевариваю, — Марк встряхнул завитками, отсвечивающими ярким золотым сиянием, слепящим глаза не хуже самого солнца. — Никто не заставляет тебя их есть, — Эд затих, точно что-то соображая, — хотя если не перестанешь, — оскалился он, оттягивая ворот васильковой футболки. — Я скормлю тебе парочку. Парень откинул голову на подушку (откуда он ее взял?), закрывая глаза и позволяя ветру играть с его непослушными темно-русыми волосами, отливающими медью. Марк громко сглотнул, успокаиваясь. Ник положил голову на ноги Яра, облаченные в короткие белые шорты, опустив бейсболку ниже на глаза, чтобы спрятаться от солнца. Он грыз соломинки, посыпанные кристалликами соли, которые протягивал ему Яр, сидящий в терракотовой футболке-поло, с расстегнутыми верхними пуговицами, что прекрасно подчеркивала его синие глаза, окрашивая их еще сильнее, наполняя до краев морской глубиной. В маленьком кармашке покоились свисающие солнцезащитные очки. Ник игриво проводил пальцами по уложенной вверх челке парня, касаясь освещенных кончиков, теплая улыбка расплывалась на его лице. Этим двоим не было никакого дела до отрыжек Эда сбоку, которые с каждым разом становились все громче и отвратительно протяжнее, до брюзжаний Марка, панически боявшегося насекомых. И Ник, действительно, несколько изменился. Он стал более открыто показывать чувства к Яру, не боясь коснуться его, точно он, наконец, решил открыть миру свое сердце, показать, какой он на самом деле. Он так боялся быть отвергнутым, что страх затуманил ему глаза, сковав ледяными оковами, леденящими само сердце. Ник начал терзаться сомнениями, тревогами. Его представления ожиданий были покрыты темными тонами, кучей плотно сжатых пружин от излишних накручиваний. Но реальность оказалась совсем не той, что он внушал себе. Он сумел вырваться из плена собственного страха. И Макс искренне был рад за него и гордился его смелостью. Тома прикрыл глаза, лежа на бордовом клетчатом пледе, обхватив губами тонкую соломинку, и полушепотом сказал: — В мире полно неизведанного, и кто-то должен заполнить эту пустоту. — Каждый из вас смог бы без труда с этим справиться, — Макс скрестил ноги, качая корпусом вперед-назад. — Ты так думаешь? — Я в этом уверен, — широко улыбнулся парень. — И почему же? — Потому что с вами не соскучишься. В каждом есть своя харизма, — он прикрыл глаза, все еще улыбаясь. — Да, не представляю, каким образом удивит Марк в следующий раз. — Это точно. Если представить вас без кого-то одного, то начинает не хватать этого человека и его выходок. И это может значить лишь то, что он яркий… Не пустая оболочка, понимаешь? — Думаю, понимаю. Но разве во мне есть эта харизма? — Ну, в тебе её даже больше, чем в других. Просто у тебя она более скрытная, более индивидуальная. Такая вот… Мистически таинственная. — Откуда тебе знать? — Чувствую, — лицо Макса покрылось тонким слоем румянца, и он благодарил Тому за то, что он лежал с закрытыми все это время глазами. А затем Тома замолчал, и на его лице расцвела легкая улыбка. Его ресницы нежно трепетали, покрытые светом, а шоколадные волны прядей цеплялись за них, запутываясь. Кожа поблескивала своей бархатной гладкостью. Тома придерживал рукой соломенную шляпу, покоившуюся на груди. Полы расстегнутой кремовой рубашки медленно и плавно развевались по бокам его торса. Слабый ветер обволакивал его кожу, вызывая слабые мурашки. Макс сглотнул, переведя взгляд на хлопковые кофейные шорты, опускаясь ниже, к ярко-выраженным икрам. Парень облизнул пересохшие губы, сердце забилось быстрее, и он быстро вскочил с пледа, звонко спросив: — А спорим я встану в мостик из положения стоя? — А давай, спорим, что нет, — подхватил Эд. Тома лишь издал тихий смешок, но Макс точно слышал его. И парень без труда выгнулся корпусом назад, вставая в мостик. — Вау, а ты гибкий, — хлопал в ладоши Марк. — А ты сомневался? — улыбался Макс, смотря на перевернутый мир. Тома приоткрыл один глаз, чуть изогнув одну бровь. Макс сглотнул и почувствовал, что его конечности внезапно начали слабеть, но не успел он что-то предпринять, как на его живот что-то стало давить. Марк положил локти и стоял, подперев голову, ладонями, оттопырив зад. — Тебе там удобно? — пропыхтел Макс. — Жестковато, конечно. Но пойдет, — улыбнулся тот, сузив глаза. Полосатая майка неумолимо ползла вниз, оголяя живот, который обдавало теплым ветром. Марк, провел тонкими пальцами по животу опускаясь к ребрам, и Макс стал дергаться. — Щ-щекотно же, — смеялся он и, не удержавшись, повалился на землю. — Ой, боишься щекотки? — изумился Марк. — Конечно боюсь. Что ты вообще собирался сделать? — Хотел поправить твою майку. — Зачем? — У тебя мурашки по животу пошли от холода. — Это от того, что ты начал меня щекотать, — фыркнул Макс, отряхивая персиковые шорты. Марк лишь смущенно захихикал, прикрыв рот кулаком, и отвел взгляд. Макс плюхнулся обратно на плед, потянувшись рукой к плетенной корзине и выуживая оттуда банку с газировкой. Он, умирая от жажды, припал губами к прохладному напитку, краем глаз замечая, как Тома лег на край покрывала, повернувшись спиной ко всем, занятый лишь своим телефоном. А затем он развернулся и взял в руки банан, начав бессовестно его есть. И хорошо, что в этот момент рот Макса в каком-то смысле был занят холодной жестяной банкой, иначе он точно не справился бы с собственными губами. Парень издевательски медленно коснулся мягкими губами головки фрукта… Стоп, начала фрукта! У фрукта ведь не может быть головки… Так? Тома приоткрыл рот, высунув язык и положил на него банан, который в следующую секунду скрылся в горячем жерле. Парень полуприкрытыми глазами взглянул на Макса сквозь ресницы, вбирая в рот большую часть банана, плотно обхватывая его и втягивая щеки. Он томно выдохнул, трепыхнув ресницами, откусывая фрукт. Его нежно-розовые, точно лепестки розы, губы с упоением двигались, пережевывая мягкий и сладкий плод. Адамово яблоко дернулось, и внутри Макса все сжалось, точно по щелчку. Тома облизнул сладкие губы, оставив на них влажный блеск, который парню захотелось стереть, впившись в него своими губами, жадно слизывая сладость. Макс с трудом перевел взгляд, подтягивая ноги ближе к себе. Он так и сидел с полным ртом газировки, ставшей уже теплой, не в силах проглотить ее. Он чувствовал, как воздух сгорал в его легких, а каждый выдох опалял вокруг все, сжигая весь кислород, потому что внутри парня все бурлило так же сильно, как кипящая вода в кастрюле. Отвернувшись и опустошив бутылку, Макс с наслаждением выдохнул, вытирая с губ приятную липковатую влага тыльной стороной руки. Возможно, все были слишком заняты, что не успели вовремя заметить сгущающееся тучами небо. И когда хлынули большие холодные капли, было уже поздно. Парни начали спешно убирать в корзину бутерброды и фрукты. Макс встряхнул волосами, смахивая дождевые капли, и склонил голову, заметив, что место Томы пустует, и лишь сплетенный им венок из луговых цветов доказывает то, он действительно там был, что это не мираж Макса. Парень оглянулся в его поисках. И обнаружил Тому, буквально скачущим через зеленое, изумрудное море, отливающее блеском и шумящее летом. Он раскинул руки в стороны, подпрыгивая и падая на мягкое покрывало. Его рубашка развивалась призрачным фантомом, являлась слабым отголоском некогда оборванных крыльев. И, кажется, Макс медленно, но верно сходит с ума, раз в его голове начинают всплывать такие грандиозно несуразные сравнения. — Какой придурок сказал, что дождя сегодня не будет? — до слуха Макса донесся высокий и недовольный голос Эда. — Ты. — Не было такого, — фыркнул он. — Лучше быстрее сворачивай плед, пока он окончательно не промок, — вставил Ник. Эд замер с рюкзаком в руке, прислонив ладонь ко лбу и щурясь, он звонко просвистел, а затем сказал: — Кто-нибудь крикните этому засранцу, чтобы заканчивал со своим шоу и скакал уже к нам, потому что мы собираемся уходить. Марк, сложив руки у рта на подобие рупора и вобрав больше воздуха, громко крикнул: — Тома! — он ритмично замахал рукой, увидев, что тот обернулся. Парни побежали по узкой каменной и влажной лестнице, спускаясь вниз. Макс осторожно ступал по скользким ступеням, краем глаз заметив движение откуда-то сбоку — Тома перешел на другую сторону и стремительно куда-то поднимался, прячась за высокими кустами. Наверное, стоило оставить его в покое, дать время побыть одному, чтобы прийти в себя, потому что обычному человеку это помогает перебеситься и прийти в себя. Но это был Тома… С ним все совсем иначе, Макс просто не мог оставить его одного в таком состоянии, он не мог бросить его. Вздохнув, он последовал за ним. Макс пробирался сквозь заросшую и извилистую тропинку, ведущую вверх, придерживая большие листья кустов, чтобы избавить себя от их внезапных ударов, подобных хлысту. С огромных сочного цвета листьев стекала влага, звеня приятным, но нисколько не успокаивающим звуком, пока окончательно не заглушилась шумом скатывающихся с высоты волн. Земляная тропа сменилась на каменную, ведущую к влажной долине узкой реки, располагавшейся в самой гуще растительности, заграждавшей проход. Раздвинув, как шторы, последние кусты, что ограждали его от Томы, Макс впился прямо в спину парня, стоящего на краю обрыва, холодная горная вода, доходившая ему по самые щиколотки, с шумом спускалась вниз. Вдоль реки, лежали небольшой горкой крупные камни, утопающие в ярко–зелёном мхе, покрывавшим их точно густой коротковорсный ковёр. Он раскинул руки в стороны и подался вперед, заставив Макса замереть на месте и беззвучно открыть рот и хватать им воздух, как рыба. Он моргнул, всматриваясь в пустоту перед собой. Судорожно оглядываясь, Макс обнаружил еще одну каменистую тропинку, огибающую водопад и ведущую вниз, к чаше. Камни, меж которых пробегали тонкие струйки воды, сверкали влажностью и глянцевой поверхностью. Поскользнувшись на влажном от дождя камне, Макс больно приземлился на задницу, проехав на ней большую часть пути. Он повернул голову, пока подходил к самой чаше, и увидел, как этот засранец, чуть не доведший его до сердечного приступа, лежал на поверхности воды в позе звезды. Сверху бурно стекали хрустально прозрачные струи небольшого водопада. — Ты совсем придурок? — крикнул Макс, не совсем уверенный в том, что из-за шума воды его слова достигнут цели. Но Тома, видимо, услышав его, подплыл ближе, касаясь ногами дна. Он зачерпнул руками кристальную воду и, запрокинув голову, и вытянул вверх руки, сложенные в виде лодочки, точно просил подаяния у самих небес. В этом была какая-то сакральная тайна. Изогнувшись в вопросительном знаке, его плечи заметно подрагивали. И затем, чуть разведя руки, вылил ее себе на лицо, волосы. Это было похоже на какой-то неизвестный Максу ритуал. Парень, конечно, не планировал купаться, но выбора не было. Он закатал шорты выше колен и ступил в воду, пробирающую до костей от холода. Макс медленно подходил к нему, боясь напугать. Вода лизала его голени, пытаясь дотянуться до закатанных выше шорт. Тома стоял к нему спиной, вытянув шею, позволяя воде стекать по лицу, волосам. Он приоткрыл рот, ловя дождевые капли. Адамово яблоко заметно выпирало, двигаясь каждый раз, когда тот сглатывает. Дождь посыпался с неба, как сотни тысяч кристаллов, разбивающихся с характерным звуком при встрече с камнем. Его глаза были красными и опухшими. Если он и плакал, то дождь смыл всю соль, которую в дальнейшем впитает земля. Необязательно нужны доказательства, чтобы в чем-то убедиться. Шум падающей воды перебивает все остальные звуки. Парни смотрят друг на друга, не в силах выдавить из себя ни звука. Они цепляются за мимолетные проблески света в глазах друг друга, пытаясь найти ответ, стараясь ухватиться за слабую надежду. Но затем Тома моргнул, и все рухнуло. Он недоумевающе оглядывал Макса, с его лица стекали ручейки дождевой воды. Он был живой погибелью, разрушенным храмом, некогда несущим искреннюю улыбку и звонкий смех миру. Сейчас лишь хрупкая призрачная оболочка с пустыми глазами и развалинами внутри. И блять, как же больно было на него смотреть. Сердце сжималось и остро кололо. Что успело произойти, что его настроение так спешно и кардинально поменялось? — Как же ты меня напугал, говнюк, — нарушил тишину Макс, выпалив слова несколько хрипло, и потянулся, чтобы обнять его. — Что ты делаешь? — пустым голосом спрашивает Тома, не двигаясь. — А, прости, — Макс в смятении сделал шаг назад, переместив руки на плечи парня и чуть встряхнув его. — Почему ты всегда заставляешь переживать за тебя? — громче обычного спросил он. — Почему ты всегда оказываешься рядом? — на лице Томы была неприкрытая тень ярости, а голос вышел достаточно грубым. Макс вздрогнул, явно не ожидавший такого. Не то, чтобы он рассчитывал на благодарность, но… такую реакцию он точно не был готов увидеть и услышать. Он закусил нижнюю губу, опустив глаза. Почему чувства делают Макса таким слабым и сентиментальным? Ему не нравится это. Но он не может бороться с этим. Парню хочется плакать от того, что Тома повысил на него голос, накричал за его беспокойство. Сердце больно колит в груди. И парень сжимает челюсти. — Как тот человек… — его слабый голос обрывается. Вероятно, это были мысли вслух, о которых никто не должен был узнать, но наше тело часто преподносит нам сюрпризы, и поэтому да… Макс услышал и узнал. Вот только… О ком он? Кто этот человек? — Дождь — единственное, что может смыть мои слезы, — тихо начинает Тома, опуская голову, точно стыдясь посмотреть на Макса, виня себя за то, что не смог сдержать внутри собственные эмоции, позволил выплеснуть их на него. — Я каждый раз прошу прощения у небес за то, что сделал или чего сделать не смог, и этот ливень очищает, смывая всю грязь. Я предстаю беззащитным, голым и чистым перед ним, — его голос казался расколотым, как старый медальон, разломившийся от падения на асфальт пополам. — И как результат? — Макс осторожно поднимает голову. — Очистил карму? — Нет. — Помогает обряд? — он склоняет голову к плечу, разрешая легкой улыбке растянуться на лице. — Я не чувствую себя лучше, на душе до сих пор тяжело, — плечи Томы поникли. — Что такого ты сделал, что не дает покоя до сих пор? — Если бы я заметил тогда… Если бы знал… то этого бы не случилось, — он жмурит глаза, не давая внутренней влаге выход. О чем он? Сделав глубокий вдох, он продолжил: — Я был таким глупым. — Но ты не знал, — Макс повторяет слова парня, сжимая губы. — Не знал… — А что… — слова стали с трудом выходить изо рта, точно он выплевывал булыжники. — Этот человек пострадал из-за меня. И я ничего не могу изменить. — Тебе был дорог этот человек? — Да. Очень, — Тома поднимает взгляд огромных ледников, которые, того и гляди, собираются растаять, затопив все, до чего успеют дотронуться. Оу. — Ты до сих пор?.. — Макс чувствует, как его ноги предательски подгибаются в коленях, а поблизости нет ничего, что послужило бы опорой. — Всегда. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Макс не решается сказать хоть что-то. Он просто стоит, прикованный к земле, не в силах пошевелиться, выдавить из себя хоть какой-нибудь звук. Тома любит кого-то? Любит так сильно, что чувства живы до сих пор? И Макс не понимает почему, но сердце жалобно стонет, и он слышит этот надрыв. Глаза краснеют, и он начинает чаще моргать. Понятия не имеет, дождевая ли вода стекает по лицу или это уже его слезы? — Не думаю, что дело в этом, — Макс бормочет, силясь не выдать дрожание голоса. Тома повернул голову. — Продолжай жить, — парень с болью в мышцах улыбается. — Этот человек навряд ли хотел, чтобы ты весь остаток жизни хандрил, вспоминая его. И пока он жив, все можно исправить. — Не все нам под силу исправить. — Ты всегда можешь поговорить с ним, если переступишь через свою гордыню. — Я не гордый. Но этот человек не хочет меня слушать. — Это не значит, что ты должен опускать руки. Продолжай пытаться. Однажды все получится. — А если нет… — Ты всегда привык настраивать себя на плохое? Тома пожимает плечами. — Этот человек… любил тебя тоже? — Да. — Тогда это многое упрощает. — Почему? — Человек, любящий кого-то, не сможет всю жизнь носить в своем сердце обиду на него, если тот что-то не сделал или сделал не так. Придет время и его сердце тоже постигнет глобальное потепление. Вот увидишь, — Макс поворачивает голову и улыбается Томе, а тот смотрит на него широко раскрытыми глазами, шепча одними лишь губами хрупкое «спасибо». И в этот момент он был похож на ребенка, который раскрыл тебе самый главный в жизни секрет, а ты пообещал его сохранить. Макс ощущает, как его щеки начинают заливаться краской. Он сконфуженно отворачивается, мотая головой. — Ты чего? — склоняется над ним Тома. — Капля… в глаз попала, — на ходу придумывает он. — А знаешь, я тебе даже завидую. Я вот не могу поговорить с человеком, который меня всегда понимал и принимал. И мне его безумно не хватает. Тома поднял взгляд на него. — Да, я не такой эгоцентричный нарцисс, как ты думал, — через силу улыбнулся Макс. — Но боюсь много думать об этом человеке. — Потому что больно? — Нет. Наверное, ему не совсем сладко — икает сейчас где-то на радуге, — качает корпусом вперёд-назад. — На радуге? — Ну да. Близкие не умирают, они уходят на радугу, чтобы наблюдать за нами. Ты не знал? Тома подавляет тихий смешок, не успевший перерасти в заливистый смех. — Что за чушь? — дергает бровью парень. — Мне так в детстве говорила бабушка, — мягко произнес Макс, его лицо разгладилось, ударяясь в воспоминания. — Сказала, что обязательно узнает, если я буду грустить, когда её не станет. И тогда она разгневается и нашлет на меня недельный понос. — Жестоко, — подавил смех Тома. — Но знаешь, метод оказался действенным, — Макс запрокинул голову, смотря в хмурое небо. — Я действительно сумел смириться с этим и жить дальше, — капли стекали по лицу, а его рот растянулся в улыбке. И он чувствовал на себе взгляд Томы. Его большие глаза, не моргая, впивались в каждую клеточку. Макс замолчал, чувствуя приятный холод, тонкими ручейками стекающий по лицу, пока одна, особенно наглая капля, не затекла под майку, заставив его поежиться. — Извини, что напугал. Макс вздрогнул, замерев в странной позе, и медленно повернул голову, смотря на Тому, который боролся с собственным лицом, изо всех сил стараясь его выровнять. — Я хочу тебе напомнить, что у меня всего одна жизнь, — расслабившись выговорил Макс, пряча руки в карманах шорт. Тома вопросительно на него посмотрел. — Я не смогу спасать тебя каждый раз, когда ты снова решишься на необдуманный поступок. И дело не в моем желании… — прочистил он горло, — в физической невозможности, — он передернул плечами, мягко улыбнувшись. — Макс, я никогда и не просил об этом… Не просил о спасении, — голос Томы, слабый, но чистый, как кристальная вода в этой небольшой чаше. — Просто помни о том, что наверняка в этом огромном мире есть хотя бы один человек, которому ты не безразличен… Этот человек сильно расстроится, если с тобой что-то случится. Поэтому… пожалуйста, в следующий раз вспомни об этом и постарайся никогда не забывать. — Что я сделал такого, что заслужил такое отношение к себе с твоей стороны? — и в тоне его голоса звучало искреннее непонимание. Если бы Макс сам знал причину. — Скажем так, я люблю решать чужие проблемы больше, чем свои собственные. Это мой… э… фетиш? — изогнул бровь парень, несколько криво улыбаясь. Тома изогнул рот в улыбке, прикрыв глаза. А затем распахнул их больше обычного, смотря на руку Макса. — Что это? Макс проследил за его взглядом и обнаружил на ладони царапину. — Поранился, пока добирался до одного болвана. Тома мягко обхватил его руку, держа ее в пальцах, как какую-то драгоценность. А потом медленно поднес ее к губам, нежно поцеловав. Кажется, Макс услышал биение собственного сердца в ушах. Он глубже вдохнул, пытаясь успокоиться. — У тебя целительная слюна? — криво улыбнулся он, стараясь пошутить. Тома лишь взглянул на него из-под полуопущенных век, и ласково улыбнулся в ответ. Солнечные лучи, показавшиеся из-за туч, подсвечивали его ресницы, что отбрасывали закрученные тени на светлой коже лица. Макс снова ощутил, что время вокруг остановилось. Он смотрел в глаза парня, видя прозрачную поверхность души, сквозь которую просачивалась вся цветная глубина, к сожалению, не говорящая ни о чем из того, что таилось внутри; он чувствовал кожей тепло его рук, все еще державших ладонь, сохранившую в памяти то эфемерное касание мягких губ. Парень легонько сжимает пальцы, чтобы ощутить кожу под подушечками, убедиться, что Тома настоящий. И он моргает, смахивая крупицы блеска, рассматривая лучи, проскользнувшие сквозь ресницы и отражающиеся о зеркальную радужку, зрачок, в котором видит самого себя. Вода, облизывающая ноги, уже не казалась холодной, скорее наоборот, ощущалась парным молоком, которое не хотелось покидать. Такая манящая и очищающая от всего. Золотой свет ложился мягкими бликами, проникая сквозь большие листья и густые кроны деревьев. И природа застыла в безветрии, точно боялась нарушить это мгновение. Макс понял, насколько дорог ему этот момент, который он так хочет растянуть. И, наверно, стоит опустить момент, когда Эд, завидев их из окна машины, идущих так рядом друг с другом, что тепло кожи Томы обжигало все внутри Макса, оставляя после себя влажные пятна на дороге, громко выругался, грозясь привязать к их талиям тросы и заставить бежать за машиной. В чем-то он действительно был прав — они были насквозь мокрые, с них все еще стекала вода, и даже отжимание одежды не особо улучшило ситуацию, потому что они все равно оставили до безобразия большие пятна на сидениях. Макс терзался вопросами, что это был за человек? Что такого сделал Тома? Может ли это быть как-то связано с тем, что происходит с ним все это время? Он сидел на диване и размышлял об этом, пока звонок собственного телефона не вывел его из мыслей, заставив подскочить на месте. На экране высветился номер Эви, и сердце снова больно кольнули иголкой, потому что Максу было так хорошо все это время, что он напрочь забыл про ссору с отцом, что у него вообще есть родители и ещё младшая сестра. Он поднял трубку, поднося телефон к уху, и не успел даже слово вымолвить, как на той стороне его оглушили вопросом, застающим врасплох: — Макс, когда ты вернёшься? — Привет, для начала, — неловко ответил Макс, силясь улыбнуться. — Не знаю, — с некоторым замешательством в голосе выговорил он. — Ты должен. — Пока не могу, — он теребил край футболки, потому что Эви никогда не говорила с ним в таком тоне. У него вообще сейчас складывалось впечатление, что это он самый младший член семьи, которого пытаются отчитать. — Ты поступаешь эгоистично, — сестра повысила тон. — Неправда, — фыркнул парень. — Я скучаю по тебе, — из телефона донесся всхлип, вонзившийся осколком в его и без того израненное и измученное сердце. Ауч. — Ты даже не думал обо мне, когда ушел из дома. Не сказал пока. Черт. Макс ужасный брат. Эви все это время ждала его, грустила и скучала, пока он веселился, забыв обо всех своих проблемах, о собственной семье. — Прости, Эви, я был очень расстроен и зол, — голос выходит таким же ломким и крошащимся, как и его внутреннее состояние. Он сомкнул веки с такой силой, что те, кажется, могут оставить на сетчатке глаза впадину. — Какой же ты глупый! — слезно выкрикивает она и сбрасывает звонок. Удивительно то, что несмотря на разницу в возрасте, частое отсутствие родителей дома сплотило и сблизило их. Когда Эви училась в старой школе, Макс знал каждого её одноклассника и одноклассницу, что нельзя было сказать об их родителях. И, возможно, он, действительно, поступает эгоистично, но он не может больше находиться в доме с людьми, которые не в силах принять его. Особенно, когда это его собственные родители. Может быть, он до сих пор не в силах простить им их постоянные задержки на работе, неуделение должного внимания, недостаток любви, минимальное участие в их жизни и воспитании. Может быть. Макс, закусив губу, откинул телефон и, шаркая ногами, которые он не в силах был поднять как следует, поплелся до комнаты Томы. Парень лёг на кровать, свесив ноги, раскинув руки в стороны, и сглатывал подступающие слезы обратно. Он не знал, сколько прошло времени с того момента, как он бессильно рухнул на кровать, ощущая себя грузом. — Макс? — раздался голос Томы с другого конца комнаты. Парень слышал его шаги, что приближались к нему, но он никак не реагировал. — Что с тобой? — он присел рядом, заглядывая в глаза Макса. — Думаешь, тебе одному позволено хандрить? — буркнул он. Тома лишь слабо дернул краешками губ, а затем сжал их, нахмурив брови. Он медленно поднял голову, смотря на вечереющее за окном небо. — Вставай, — он положил ладонь на его ногу и сжал. И да, это было очередное касание. Чертов Тома нарушает собственные дурацкие правила. Где справедливость в этой жизни? Макс страдальчески отвернулся от него, утыкаясь лицом в мягкое багровое покрывало. Сейчас ничего не имеет для него значения. — Пожалуйста, не вынуждай меня идти за твоими носками, — шутливо вздохнув, произнес Тома. — Ты все равно их не найдёшь, — пробормотал Макс, отрывая щеку от манящей кровати. — Ты так уверен? — изогнул бровь Тома. — Я сам не знаю, где они, — ворча, приподнялся на локтях парень. Спина и плечи Томы заколыхались, и он наклонился вперёд, упираясь лбом в согнутые в локтях руки. Вероятно, он пытался беззвучно посмеяться. И так продолжалось довольно долго. — Если ты не прекратишь, я сделаю то, что ты так не любишь, — фыркнул Макс, его лицо все ещё металось между тем, чтобы выдавить улыбку, и тем, чтобы сильнее надуться. Он сверлил взглядом его спину. — О боже нет, только не это! — шутливо воскликнул Тома, подскакивая с кровати. — Я серьёзно! — громче сказал Макс, поднимаясь с кровати и устремляясь за ним. Тома ловко увернулся, шмыгнув за дверь, Макс последовал за ним, как в его лицо прилетела джинсовая куртка. — Надень, там прохладный ветер сегодня. — Кто тебе сказал, что я пойду на улицу? — сощурился он. — А разве не ты собирался ослеплять всех своей красотой? — Тома передразнил его. — У меня бессрочный отпуск, — с серьезным лицом заявил Макс, чем только вызвал улыбку на лице парня. — И ты не сделаешь для меня исключения? — он жалобно посмотрел на него. — Нет, — громко фыркнул Макс, отворачиваясь в другую сторону. — Что ж, придётся идти одному и выть на луну в гордом одиночестве, — трагично протянул Тома, вскидывая голову наверх. Макс возвел глаза к потолку, вздохнул и бросил: — Ладно, только потому, что я такой добрый, — сдался он, улыбнувшись. Морской воздух, смешанный с запахом жареной рыбы, окутал их, затягивая в свои невесомые объятия, с особым наслаждением взъерошивая волосы. Из открытых окон доносилась музыка, за углом слышалась брань рабочих. — Не хочешь рассказать, что случилось? — заглянул в его глазах Тома. — Зачем тебе? — Макс спрятал руки глубже в карманах джинсовой куртки, что кинул в него Тома. — Легче станет, — он пожал плечами. — Кто бы мне что-то говорил — сам ничего о себе не рассказываешь. — А что ты хочешь узнать? — Господи, кто ты и что сделала с Томой? — Макс даже остановился, чтобы разглядеть парня рядом с собой. — Не пойми неправильно, я просто не могу смотреть на твоё кислое лицо. — Ну извините, что не могу ничего с собой поделать, — надулся Макс. — Я тоже живой человек и могу позволить себе быть в плохом настроении. — Хорошо. Тогда я просто буду говорить. Огромная луна выглянула из-за размытого облака, точно проснувшийся циклоп, пристально всматривавшийся в душу каждого, кого увидит. — Этот город особенно прекрасен ночью. Вот тогда он начинает по-настоящему жить. Тогда-то запретное выходит наружу. Это время банд. Это небольшой промежуток свободы. То, что днем показывать было запрещено, с заходом солнца позволительно. — Странные правила не менее странного города. — Ты привыкнешь. — Сомневаюсь. Этот город не принимает меня, — Макс невольно вспоминает, как столкнулся в баре с весьма неприятным типом, назвавшим его пидором, и поежился. — Он какой-то заунывный, — он хотел добавить, что таковым город является только когда он один, потому как находясь в компании парней — все совсем иначе. И Макс не понимает причины. — Просто дай мне время. — Время? О каком времени ты говоришь? У меня есть все время этого мира, — самодовольно усмехается Макс. Гигантское колесо обозрение искрилось лазурным сиянием, и Максу даже показалось, что он слышал тихие восторженные крики. — Я всегда собирал вокруг себя людей, в чем-то лучших, чем я сам. Их было интересно слушать, пока они не начинали говорить о себе. Знаешь, что было между ними общего? — Что же? — непринужденно спрашивает Макс. — Каждый из них был нарциссом. Они были влюблены в себя, в свой интеллект и совершенство. И этот недостаток перекрывал все их достоинство. Это делало их скучными и однообразными, лично для меня. Я думал, что ты такой же… — Тома замолчал, и Макс заинтригованно повернулся в его сторону, — но между вами была разница — ты хотел проявить заботу о ком-то другом, они — нет. Сердцу вдруг стало тесно в груди, и оно, словно птица, захотело вырваться из клетки рёбер, оповестив об этом парочкой пропусков ударов. — Потому что я — это я! Если случится армагеддон, я станцую сальсу. Если все будут плакать, вспоминая хорошее на похоронах, я буду смеяться, припомнив самый нелепый промах этого человека. И ответ здесь прост — я сам устанавливаю правила своей жизни. И я разрешаю себе лишь веселиться, — и парень не заметил, как его настроение резко улучшилось от собственной речи. — Когда-нибудь я разгадаю, Максимилиан. — Ну начинается. Снова — здорова. Макс. Меня зовут Макс. — Ты оказался не таким скверным парнем, Макс, — только усмехнулся Тома. — Как ты вообще мог подумать обо мне такое? — вскинул брови парень. — Именно таким ты и показался мне, когда я впервые тебя услышал. — Не увидел даже? — кажется, брови скоро сместят линию роста волос. — Да. Именно услышал. И это было ужасно, — Тома наигранно перекосил лицо, заставив Макса засмеяться. — Но, когда увидел все-таки изменил мнение? — полюбопытствовал он. — К сожалению, первое впечатление оказалось сильнее, — он возвел глаз к небу. — И твоя внешность уже не смогла спасти ситуацию, — пожал плечами парень. — О, нет! — воскликнул Макс, театрально прижав ладонь ко лбу. — А как же моя природная обаятельность? Ты только что разбил мне сердце! — он сжал пальцами футболку на груди, вскидывая голову. — Ты можешь так не кричать? — заливисто смеялся Тома. — Люди смотрят. Макс огляделся. — Где? Где ты видишь хоть кого-то? — Ну, — задумчиво протянул Тома, — могут увидеть. — Пусть смотрят! — отмахнулся он. — Пусть все знают, кто ломает красивых мальчиков! Лунное сияние лежало на море, ярко переливаясь и походя на мираж, пение волн достигло слуха. Не совсем летний ветер облизывал кожу, заставляя покрыться ее мурашками. — В какой-то момент я обнаружил, что меня сплошь окружили одни надкусанные конфеты, сначала я не понял, откуда они здесь в таком количестве. Но потом осознал, что все это время я искал ту самую, с моей любимой начинкой. И, видимо, я делал это с таким азартом, полностью увлеченный процессом, что не заметил, как эти подделки чуть не вытеснили меня из собственной комнаты. И вот вопрос: есть ли в мире та самая конфета? — Это просто неправильные конфеты. Я бы поставил им одну звезду из десяти. Тома издал тихий смешок, но продолжил: — Неожиданно для самого себя я вдруг подумал: может пора остановиться, пока не появилась аллергия? И мысль была настолько внезапной, что буквально застала меня врасплох. — О, понимаю, — кивнул Макс. — Как сегодняшний звонок от сестры, — он широко раскрывает глаза и выдыхает раздражение через нос, прикусывая язык. Господи, Макс, какой же ты болтливый! Как вообще у Томы получается так мастерски разбалтывать людей? Или просто Макс такой? — Эви что-то сказала тебе? — участливо спрашивает Тома, чуть надавливая. Макс вздыхает, смысл уже утаивать то, что он и так сказал. — Кажется, она обиделась, — нехотя проговаривает Макс. Ему было не совсем приятно озвучивать то, что выставляло его в плохом свете. А тут и так все прозрачно — Макс просто ужасный брат и безответственный человек. — На что-то конкретное? — На ситуацию… Я забыл попрощаться с ней… И, в принципе, она права… я, действительно, поступил очень неумно. — Знаешь, я всегда хотел узнать, каково это — иметь брата или сестру. Но я был единственным ребёнком в семье. — Ну, это не так уж и плохо… Скучно, конечно, но не плохо. Считай, все внимание, забота и любовь достаются одному тебе. — Я рано лишился этого, — Тома сжал губы, глубоко вдохнул и продолжил. — Ты все еще сердишься на отца? — Да. Но уже меньше. — Знаешь, не все люди открыто говорят о любви, будь то родители. Я бы хотел, чтобы обо мне кто-то так же заботился, как твой папа о тебе. — А? Забота моего отца уже смахивает на какой-то маразм. Поэтому сомневаюсь, что, столкнись ты с этим, не вспылил бы так же на моём месте. — Я жил с человеком, которому был безразличен. Если бы однажды я ушёл из дома, не думаю, что он бы вообще это заметил. Брови Макса поднимаются до уровня волос. Черт. Порой, жизнь действительно бывает жестокой и крайне несправедливой. — Каждый родитель, чаще всего, даёт столько любви своему ребёнку, сколько может, и в такой форме, в какой когда-то давали ему в детстве. Но любовь ведь заключается не только в словах… это и маленькие, незаметные действия — в вопросе «как прошёл день»… Мой отец редко проявлял ко мне какие-то тёплые чувства, и я не винил его в этом, потому что он просто не знал другого, потому что он сам вырос в таких же условиях. Папа часто прикладывался к спиртному и, когда напивался, творил странные вещи. Наверно, странные выходки у меня от него. Он всегда говорил непонятные вещи, глубоко уходя в свои мысли, но его было интересно слушать, его голос тянулся, не прекращаясь, и каждый раз я засыпал под звуки его низкого хрустящего от хрипотцы голоса. И я знал, что он меня любит, потому что он каждую ночь, несмотря на свое состояние, желал мне спокойной ночи, спрашивал о том, как прошёл день. Такие маленькие мелочи, свидетельствующие о большой любви. И Макс только сейчас осознал ту большую пропасть между ними, что была и огромной разницей — Макс всегда был окружён любовью, которую он попросту не замечал. Детали часто ускользали от него, но их было так много, что они яркими мушками били в глаза — завтрак, вопрос «как дела», лекарства, когда был болен — все это, вместо слов «я люблю тебя». — А что с ним случилось? Ты говоришь в прошедшем времени… — Он рано умер. Сердце не выдержало такого количества алкоголя. Мама очень переживала его потерю, и стала хворать. Так, когда мне было шесть лет, я стал жить у дяди, родного брата папы… — У человека, который не любил тебя? — аккуратно спрашивает Макс. — Да. — То есть ты не случайно отрезвлял меня каждый раз своими выходками? — Намеренно. Я не люблю алкоголь, точнее его действие, что он оказывает на людей. Он делает их глупыми и дурашливыми. Эмоции должны быть либо настоящими, либо их вообще не должно быть. Под действием спиртного люди лживые, мерзкие и липкие. Ты словно находишься в окружении дегтя. От них потом остается такой неприятный след. Я боялся за своего отца, когда он выпьет. Он начинал творить странные вещи — мог устроить погром в квартире, пойти голым по улице… Он делал разное. Но все это было безумным. Спустя время я научился выводить его из состояния алкогольного опьянения своими странными выходками. Но это был крайний шаг, последняя надежда. Дядя тоже прикладывался к спиртному и становился агрессивным. Он мог ударить меня, а потом и не вспомнить об этом. Наверное, поэтому я никогда не пил ничего. Боялся, что потеряю контроль, что стану таким же. Внутри Макса все сжалось. На Тому поднимали руку? Парень просто не мог представить, чтобы кто-то из родителей хоть раз ударил его — чаще всего было бы за что. У Макса острый язык, который часто не думает, что сболтнуть, живя своей жизнью, уж за ним точно не заржавеет. — Тоску по родителям я переносил очень болезненно. Я то плакал весь день, то отказывался есть, то погружался в молчание. Дядя и не пытался как-то меня успокоить или понять. Его единственным методом был кнут. И я не могу его винить в этом, потому что он сам рос в таких же условиях. Он не знал, что бывает другое отношение. Тем более, я не был его родным ребёнком, я свалился на него, как снег на голову. А потому, чтобы привести меня в чувство, он часто бил меня по рукам линейкой, неустанно повторяя, что боль — лучший учитель, единственное, что связывает тебя с реальностью. Если чувствуешь боль, значит ты жив, значит не сходишь с ума. — Он просто узколобый псих, — Макс мотал головой, не в силах поверить в услышанное. Он ещё никогда не сталкивался с людьми, которые пережили бы подобное. Среди всех его знакомых не было тех, кто перенёс детские травмы, насилие в столь юном возрасте. И он не знал, как реагировать. Он был растерян. — Я хотел, чтобы дядя как можно реже меня замечал. Веди я себя как раньше, лишь больше злил бы его. Тома, боясь хаоса в собственных эмоциях, прятал их так глубоко, чтобы лишний раз не злить дядю, тем самым загоняя себя в угол, отравляя самого себя. Он, вероятно, и сам не понимал, какой хаос и одиночество творились у него на душе все эти годы. Но лучше сразу распутать нить, начавшую завязываться в узел, чем запустить все это до состояния, когда приходится прибегать к помощи ножниц и отрезать под самый корень. — С самого детства я видел то, чего не видят другие. Наблюдал красоту в том, что остальным казалось обыденным или даже уродливым. Я коллекционировал старые издания книг, потому что они казались мне гораздо притягательнее новых. Их потертые жёлтые страницы, разваливающиеся корешки. Это казалось чем-то настоящим. Если такие у кого-то есть на полках, значит, они были приобретены не для красоты, не для того, чтобы радовать глаза, их действительно читали, и они запали кому-то в душу своим содержанием и посылом. Хотя не буду скрывать, эти книги мне и правда очень нравятся, как внешне, так и внутренне. — Если только те люди, не такие же больные, как и ты, — Макс издал тихий смешок. — Ведь многим нравится оболочка. Никто не хочет смотреть дальше, чем видит, — Тома пропустил его слова мимо ушей, мягко продолжив. — Таковы люди. — Раньше мне было тяжело выстраивать отношения с другими людьми, потому что у меня были некоторые проблемы в плане понимания их чувств, порой, меня попросту не понимали, но потом я стал изучать психологию, чтобы разобраться в этом, научиться читать людей, понять природу их эмоций, и стало в разы легче. — Если я прочту хотя бы одну твою книги, то тебе придётся объяснять мне ее глубинный смысл, потому что я ни черта не пойму, — Макс разразился смехом. — Как вообще можно читать такие ужасно сложные тексты и видеть в них что-то прекрасное? Тома лишь слабо усмехнулся, поправив рукой леопардовую повязку на волосах. — Конечно, я объясню тебе. Тома — маленький мальчик, который нуждается в любви. Ребёнок, который недополучил её в детстве, а потом и вовсе был лишен всего — и ласки, и заботы, и любви. Даже самый прекрасный цветов, если о нем не заботиться и не любить, завянет, начав вонять. Но Макс не допустит этого. Он не позволит Томе завянуть. И насколько же это было странное и одновременно необычное чувство — увидеть Тому таким. Узнать, что за образом стойкого и мужественного парня скрывается робкий и нежный мальчик. Мальчик, который и сам так долго нуждался в любви, но не может признаться в этом даже самому себе. Но у Макса все равно осталась куча вопросов даже после того, что Тома рассказал ему о себе. У парня было стойкое ощущение, что ему недодали несколько паззлов, без которых картинку не сложить. Почему дядя бил Тому? Ведь должна быть какая-то причина его агрессии, пусть и абсурдная, но она просто обязана быть. Почему Тома до сих пор боится быть настоящим, скрывает собственные эмоции? Может, конечно, тому причина в закоренелых привычках, что выработались у него, пока он жил у дяди… Возможно, к его шрамам приложил руку и тот человек, но тогда почему появляются новые? Не может же Тома ходить к нему, верно? И Макс до сих пор не знает, о каком человеке у водопада говорил парень. Возможно, именно ее он навещал тогда в больнице. Ее? Ну конечно, наверняка он имел в виду девушку, его первую и единственную любовь. Ведь Тома и сам говорил, что он не по мальчикам. — Тома, чего ты там бёдрами виляешь? — прищурился Макс, сидя на кресле. — Я все видел. — Да не вилял я, — пробурчал Тома, выходя из комнаты. — Ширинку забыл застегнуть. — О, Господи, ты не выносим, — закатил глаза парень, но все же не смог не рассмеяться. Мак склонил голову к плечу, чувствуя усталость. Кажется, он мог уснуть прямо здесь и сейчас. Такая длинная прогулка лишила его всех сил. И он уже почти закрыл глаза, как услышал тихую музыку, звучащую где-то поблизости. Макс разглядел небольшую колонку в руках Томы, за которой, очевидно, он и ходил. — Потанцуешь со мной? — склонился над ним парень, протягивая руку. — Думаю, не используя рук, я с трудом смогу сделать хоть что-то, — бросил Макс, демонстративно поворачивая голову в другую сторону, но краем глаз наблюдая за парнем. — Сегодня ты можешь ими воспользоваться, — на лице Томы появилась легкая улыбка. — Оу, — вскинул брови Макс. — Ты уверен? — Да. — На сегодня отменяется твоё главное правило? — парень шутливо изогнул бровь. — Сегодня это правило не действует, неужели ты ещё не понял? — А ты мог мне сказать об этом раньше? — нахмурился Макс, поднимаясь. — Я думал, что ты заметил, — надул губы Тома. — Мне было не до этого, — фыркнул Макс. Конечно же, он заметил это, но не будет же сейчас озвучивать это, верно? Он лишь растягивается в улыбке и тянет: — Вау, — он положил ладонь на руку Томы. — Не пожалеешь об этом? — Макс расплылся в улыбе от уха до уха. — Нисколько. Макс лишь покачал головой на это, продолжая лыбиться. Все-таки, он никогда не сможет понять, что происходит в голове этого парня. Тома мягко кладет руки на его талию, прижимая к себе, задавая темп и ритм. — Можно спросить? — полушепотом спрашивает Макс, поднимая взгляд. — Да, конечно, — он медленно, с чувством хлопает ресницами, точно смаргивая с глаз блестящую пыльцу, подобно невесомым, но чертовски красивым крыльям, которых так и хочется коснуться. Черт, Макс подсел. Подсел на это лицо, на этот взгляд. Подсел как на самый тяжёлый наркотик. — А почему ты вдруг решил… — Отменить собственное правило? — без труда догадывается Тома. — Да, — Макс прикусывает губы. — Настроение сегодня такое. — Какое? — Игривое?.. — дергает он уголками рта. — Не знаю, — слабо пожимает плечами парень. — Просто захотел, — он прикрывает глаза, и ресницы пропускают теплый свет ламп, подсвечиваясь и загораясь, как языки пламени, отбрасывая длинные узорные тени на лицо, очерчивая линию скул. Его губы чуть приоткрыты, влажные и блестящие, потому что каждый раз Тома так соблазнительно проводит по ним мягким языком. В пышные волны забился золотой свет, от которого, казалось, эти шоколадные облака растают, и прольется самый настоящий дождь, шоколадными реками петляющий по земле. Макс впился зубами в нижнюю губу, отворачиваясь. Лицо начинало нещадно полыхать — чёртовы эмоции. Почему он никогда не мог их контролировать? Почему он вообще стал столько мямлить в последнее время, когда находился наедине с Томой? — Все хорошо? Я как-то смутил тебя? — шепчет парень прямо в ухо, что вызывает волну мурашек по коже. Блять. Они буквально трутся друг о друга бедрами, Макс не рискует лишний раз повернуть голову, чтобы случайно не задеть лица Томы, его губ, которые охерительно близко. Его горячее дыхание опалило шею Макса до красных пятен, он уверен в этом. И если вернуться к вопросу о каком-то смятении… То нет, конечно, блять, нет. — Нет, это же просто танец, — выдыхает он. — Да, — так томно тянет парень, выдыхая. — Друзья же могут танцевать друг с другом? И черт, либо губы Томы действительно так близко к его коже, либо у Макса едет крыша. Но он может поклясться, что ощущает каждой клеточкой плавные движения его мягких и манящих губ. И Томе не нужно даже касаться его кожи, потому что она плавится уже от одного только его дыхания, что жадно поглощается его порами и распространяется дальше по всему телу, как самый быстрый яд. И Макс в свое оправдание может сказать лишь то, что не силен в химии и формулах яда. Но, судя по тому, каким ватным стало его тело, он определенно уже давно отравлен. — Эм, — Макс сглотнул. — Конечно могут. Тома широко улыбнулся, точно он только и ждал этих слов от Макса, что подтвердили бы его правильность мысли. — Знаешь, Яр недавно спросил меня… Являемся ли мы друзьями с привилегиями? — вдруг тихо начал Тома. — И что ты ответил? — едва ли не дрожащим голосом спросил Макс. — Хочу перед этим услышать твоё мнение. Что для тебя друзья с привилегиями? Черт. — Э, ну, когда они спят друг с другом? В смысле, не просто спят, а… — мямлил Макс, смотря под ноги. — Я понял тебя, — он не видел лицо Томы, но мог с уверенностью сказать, что тот улыбнулся. — Ну, то есть между ними какая-то химия происходит, и они чувствуют друг к другу тягу. Тома покачал головой. — Не понимаю, как Яр вообще мог подумать о подобном, ведь между нами нет никакой химии, — решительно заявил Тома. — Да. Глупость какая… — Мы же только… — Хорошие друзья? — неуверенно подсказал Макс. — Да, — сразу подхватил Тома. — Хорошие друзья, — увереннее добавил. А была ли вообще какая-то грань, отделяющая хороших друзей от друзей с привилегиями? Он не мог найти ответ на этот вопрос, потому что в тот момент это было первым, что пришло в его голову. Но он был убедителен и твёрд, когда произнес эти два слова, потому что Тома поверил ему. Поверил в его ложь. Поверил ведь? — Что с тобой? Ты же хорошо танцуешь? Откуда такая скованность? — Не знаю, — пробурчал Макс, опуская взгляд, чтобы не столкнуться с глазами напротив, не залиться цветом лишний раз. — Главное почувствовать музыку, и дальше все пойдет само. Наслаждайся, Макс. Не думай ни о чем. Ох, блять, если он не будет думать об одном очень причинном месте, отключив голову, то в следующее же мгновение точно пожалеет об этом. Макс-то насладится этим отчасти, но насчет Томы он сильно сомневался… Насладится ли он, почувствовав сие недоразумение? Навряд ли. Пальцы переплетаются, как лозы винограда. Они кружатся, и Макс перестает ощущать пол под ногами, возможно, они танцует на небесах. — Освободи голову, — ласкающий шепот Томы — единственное, что слышит Макс. Парень оказывается в пленяющих объятиях, прежде чем Тома отводит руку, отстраняя Макса и вынуждая его прокатиться в головокружительном потоке, чувствуя неприятно холодное ощущение пустоты вокруг. — Ощути свое тело, — бархатно-мягкий голос ведет его, и Макс послушно следует за ним. Легкое касание и сильное притяжение туманят мозг, и Макс снова оказывается в столь желанных объятиях парня, играя последнюю партию их чувственной сцены. — Стань с ним одним целым. Все растворяется, яркими искрами осыпаясь и ложась на плечи, пол, запутываясь в волосах, кокетливо выбивающихся из-под повязки, и ресницах, нежно подрагиваюищих. Воздух вокруг стал обжигать гортань, захватив в свой прочный пузырь всего Макса целиком. Он задыхался, а движения, создающие трения их тел посылали разряды тока под кожей, которые парню с трудом удавалось пропускать, чтобы не выдать глухой стон. Он сжимал губы, в блаженстве закрывая глаза. Он видел себя холстом, а Тому — пером, что так умело вычерчивало на нем свой танец, заполняя пустоту чернильными пятнами, которые никогда не смоются. Да, кожа Макса еще не скоро сможет забыть эти касания, опалившие все, до костей, потому что тянутся к самому нутру, чтобы закружить его в последнем пируэте. Макс больше не в силах противиться, и податливо опускает тяжелую голову на плечо парня, позволив вести его и управлять им. Он уткнулся носом в нежную кожу на шее, вдыхая аромат шампуня и самого Томы, прикрывая глаза и уносясь в страну чудес. Макс переместил руки, нежно обвивая парня за плечи, он разрешает себе мельком взглянуть на Тому, посмотреть на него из-под мерцающих огней люстры, затаив дыхание, чтобы не обжечь нежную кожу — под его глазами глубокие тени, а выражение лица непроницаемое и до безобразия сложное. Тома стал глубже дышать. Он положил ладони на грудь Макса, отстраняя его. Парень остановился, заглядывая в темные, как сама бездна, пустые глаза. Тома мгновенно развернулся, занимая руки вдруг ставшими внезапно мешать манжетами тонкой нежно-голубой рубашки. — Давай на сегодня закончим, — проговорил он, рвано дыша. Тома быстрым шагом направился к окну, настежь открывая и впуская свежий ветерок, что ворвался в комнату, унося те минутки интима, что так вскружили голову Максу. — Все хорошо? — обеспокоенно спросил Макс. Похоже, он был неосторожен и допустил ошибку, когда положил голову ему на плечо, напугав Тому. Черт. — Да, — немного хрипло ответил парень, затягиваясь сигарой. — Просто слишком душно стало, — он выпустил крученную струю в беспроглядно-темное ночное небо, расслабляя плечи. Как он мог влюбиться в человека, который узнает о сложных взаимоотношениях людей из книг по психологии? Мало того, как он мог так знатно попасть, согласившись на дружбу с Томой, который явно ни черта не смыслит в человеческих отношениях. Сколько ещё придётся Максу страдать, пряча то свой так не вовремя появившийся румянец на щеках, то очень некстати вставший колом стояк? Тома уже давно должен был решить, что у Макса проблемы с почками или ЖКТ, потому что не может здоровый человек каждые десять минут бегать в туалет, прикрывая все выпирающие места и крича: «Ох, матерь божья, не донесу сокровище! Не донесу! Скорее к белой гробнице!» Нет, так больше продолжаться не может. Но у монеты всегда две блядские стороны. И если с одной страдал Макс. То с другой — Тома стал гораздо живее, чем раньше. Его меланхоличная вуаль, заслонявшая глаза, словно приоткрылась, показывая ясный взгляд атлантических глубин, бескрайнего океана, что таила в себе все это время.