Оковы

В какой-то из дней, Тома пришёл ближе к ночи и закрылся в ванной, из которой длительное время доносился шум воды. Макс закончил с работой, сняв наушники, и откинувшись на спинку стула. Он потёр уставшие глаза и крутанулся на стуле, зевая. — Макс… — раздаётся хриплый голос Томы, он тихий, но в ночной тишине кажется предельно громким. — М? — сонно отзывается парень. — Я не могу уснуть, — Макс слышит шум одеяла, точно Тома борется с ним, виня в своей бессоннице. — Не мог бы ты… — он затихает, и Макс считает удары собственного сердца слишком частые и громкие, кажется, их может услышать даже парень, — лечь рядом со мной? — Даже не знаю, — протянул он, ухмыляясь. — Я же буду спать вместе с парнем на одной кровати. — С другом, — обиженно поправил его Тома. — Да, прости. С другом. А если мне утром уткнется твой стояк? — Ну… Это естественно? — А если ты начнёшь вытворять что-то, пока я сплю? — Ничего я вытворять не стану. Ну, неужели тебе не хочется поспать на мягком? — Ну… — Пожалуйста. — Умеешь ты уговаривать, — Макс подрывается с матраса и запрыгивает на кровать. Тома нежно обхватывает его руку, кладя ее на свое тело, и поворачивается спиной к парню, прижимая ладонь к лицу, утыкаясь в нее носом. И Макс чувствует на коже его горячее дыхание, пробегающие по тонким волоскам на руке, щекоча их. — Спасибо, — шепчет он. — Это ничего, что… Ты касаешься меня? — А ты ещё не заметил? — А? — Я давно отменил это правило. — Блять, серьёзно? Почему я узнаю об этом только сейчас? — Просто ты очень невнимательный. — Это неправда! — Макс щипает его за бок. — Я самый внимательный. — Ауч. Даже пусть Тома и отменил собственное правило (которое он сам же и нарушал столько раз), Макс все равно боялся переборщить с телесными контактами, потому что Тому легко было спугнуть этим. Особенно этим. Он хотел лишь подарить ему заботу, хотел уберечь от тех повреждений, которые видел на его теле. Хотел коснуться его души. — Надеюсь, тебе стало лучше, — бормочет Макс, прижимаясь щекой к его сильной спине. — В разы. Почему ты такой тёплый? — Я всегда таким был. — А мои конечности всегда холодные, поэтому мне никак удавалось согреться, когда я мерз. — Значит, у тебя горячее сердце. Тома начинает возиться, и Макс понимает по одному этому шуму, что он не понял, а поэтому мягко добавляет: — Просто оно жадное и не хочет делиться теплом с твоим телом. Лёд и пламень. Макс всегда был полон энергии. Внутри него точно все кипело. А Тома был тем спокойным местом, где безопасно, некой гаванью, в которую хочется попасть и никогда больше не покидать. — Тебе удобно? — Более чем. — Ты как кот. — Почему? — Готов заполнить любую пустоту. — Неужели мы дошли до того уровня отношений, когда ты делаешь мне комплименты — Эй, — Макс легонько пихает его пальцем в бок. — Вот сейчас было обидно, — деланно дуется он. — Я тут отдаю ему свое последнее тепло, а он… — парень вытягивает губы в трубочку. — Ты сам сравнил меня с котом. — Хочешь сказать, что я погладил против шерсти, и ты сразу решил царапнуть меня? — Предпочитаю более проверенный способ. — И какой же? — Макс водит пальцами по коже Томы, нащупывая под пальцами странный шероховатый бугорок, походящий на корочку, что не так давно образовалась на свежей ране. Он хмурится, вспоминая тело Томы, Макс отчетливо помнит только шрамы и рубцы, но они не имеют такой сухой поверхности, словно наждачка. Значит ли это, что эта штука появилась на его теле сравнительно недавно? Он ощутил, как Тома вздрогнул от его касаний, и Макс хотел было спросить, что случилось, как внезапно сбоку раздался голос: — Кусь, — Тома обхватывает обнимающую его руку и подносит к мягким губам, приоткрывая рот и чуть касаясь зубами кожи. Такое легкое, едва ли уловимое ощущение зубов на коже. Но такое приятное. — Ай, больно же, — Макс с чувством кривит лицом. И спасибо, что сейчас глубокая ночь, что скроет его пунцовый румянец и унесет этот секрет с собой, никому не выдав. Тома поворачивается, его глаза блестят, отражая само ночное сияние. — Сильно больно? — бархатным шепотом спрашивает он. — Нет, — мотает головой Макс, улыбаясь. Но парень все равно подносит его руку к губам и нежно целует. И, ох, кажется, Макс умирает. Кажется, он забыл, как дышать. Макс смотрит в глаза Томы, не отрываясь, и видит в них слабый силуэт самого себя. Он буквально падает в самую глубь, не в силах ухватиться хоть за что-то. Но, если признаться, он и не стремится даже искать это что-то, чтобы избежать подобной участи. Он более чем счастлив. Лежать вот так в обнимку с Томой. О чем он ещё мог мечтать? Он наклоняется ближе и чувствует горячее дыхание, пробегающее по щеке. Волна мурашек податливо отзывается игривой волной, как пузырьки шампанского в бокале, идёт наверх, выдавая с потрохами. Тома попросил обнимать его, пока сон не настигнет его. И разве мог Макс отказать ему в этой просьбе? Он слушал дыхание парня в темноте, и ему было этого более чем достаточно. В этот момент всего казалось слишком много. А потому дыхание было слишком громким. Дружба с Томой становилась все более трудновыполнимой задачей. Максу казалось, как он ходит по тонкому льду каждый чёртовый раз, оставаясь наедине с ним. А это, на секундочку, происходит охренительно большое количество раз только за один день. Нужно срочно искать квартиру, пока он окончательно не выдал себя и не провалился под лёд. Пока не порушил всю начинавшую так хорошо складываться дружбу с Томой. Но он подумает об этом не сегодня. Не в тот момент, когда Тома положил голову ему на плечо, щекоча волосами лицо. Он чувствует его ровное дыхание каждой нервной клеткой. Вдыхает аромат волос и тела, затягиваясь все больше, пуская его по крови, как какой-то токсикоман, ей богу. Нужно что-то с этим делать. Или не делать ничего, и позволить себе положить голову на его, поддаться тяжёлым векам и провалиться в сон. И они засыпали так не единожды. И каждый раз был самой лучшей пыткой для Макса. Кажется, его можно смело причислять к мазохистам. Но, как и все в этом мире, хорошее имеет свойство заканчиваться, как и произошло с их каникулами. С непривычки высидеть четыре пары подряд оказалось тем еще мучением, и Макс готов был воздвигнуть себе памятник за одно только это достижение. С наступлением жарких дней любимое место парня стало самым ужасным. Он чувствовал, как тает, растекаясь по парте. Не спасали положение даже учебник на голове, задернутые жалюзи или открытое окно, потому что за учебник он сразу получил замечание от преподавателя, жалюзи не избавляли от духоты в аудитории, а стоило открыть окно, как ветер, радостно свистя, подкинул в воздух все листы, что лежали на столах, свел с ума всколыхнувшиеся в возмущении тетради. Но, как бы то ни было, Макс не терял надежды и ежедневно писал Эви. Правда, она все еще обижалась на него и не отвечала. Но парень был упрям, и не опускал руки, продолжая строчить ей какие-нибудь новости о себе: «весёлая лекция», «пытаюсь не уснуть», «бургер — порви рот». Он не столько надеялся, что она, наконец, ответит, сколько думал о том, что он действительно поступил не совсем правильно. Но не мог же теперь парень взять и вернуться обратно? Что бы он сказал родителям? Встречайте, ваш блудный сын вернулся, прошу не жаловать, а только любить? В один из тех жарких дней, мольбы Макса были услышаны и последней пары не было, в связи с болезнью преподавателя. Поэтому сейчас они с Томой бродили по детской площадке, кажущейся несколько заброшенной, ввиду отсутствия хотя бы одного ребенка на ней. Макс разворачивает шаурму и начинает жадно откусывать. — Ох, мое летнее дитя, я даже почему-то не удивлен тому, что это твоя первая шаурма в этой жизни, — с набитым ртом бормочет Макс, и его губы поставлены в затруднительное положение — им хочется шире растянуться, однако, сделай он это, весь соус тут же ринется наружу, чего уж точно нельзя допустить. И, видимо, Тома уже привык к его несколько дурной привычке говорить со ртом, полном еды, потому что он мало того, что перестал закатывать глаза, так даже спокойно продолжал разговор с парнем. — Почему летнее? — Потому что лето — прекрасное время года. — Чем хуже остальные? — Летом куча развлечений. И вообще, лето очень красивое. Самое красивое и самое весёлое. — А зима? — Зимой не выйдешь на пляж в плавках. — Это так важно? — Очень важно! Кто увидит моё прекрасное тело под кучей слоев одежды? — И все-таки лето? — склоняет голову Тома, в чьих ясных глазах отражается яркое летнее небо. — И все-таки лето. Тома улыбается. И его улыбка такая чистая, как кристально-прозрачная вода в горном роднике. — Лето это лето, приятель. — Умопомрачительный аргумент. — Ох, перестань. Я знаю, что великолепен, — смущается Макс, и его рот все-таки предательски растянулся в улыбке, роняя капельку соуса прямо на чистую лиловую рубашку. Чертыхаясь, он стонет, пытаясь осторожно убрать пальцем треклятый соус с одежды. Тома разражается смехом, за что сразу получает фирменный тычок в ребро от Макса. Парень, усмехнувшись, лишь поправил после этого удлиненный льняной жилет в лазурную полоску, что он предпочитал никогда не застегивать, открывая вид на полупрозрачную белоснежную и очень тонкую футболку, мягко прилегающую и демонстрирующую крепкие грудные мышцы. Они сидели на какой-то большой металлической перекладине, доедая шаурму. — Макс, как можно было так есть, чтобы всему перепачкаться, — он запустил руку в карман брюк разбавленного голубого оттенка, с подворотами, точно что-то ища. — Это шаурма. Ей невозможно не испачкаться, — в свое оправдание говорит Макс. — У тебя просто маленький рот. — Нормальный у меня рот! — восклицает он, фыркая. — В ней просто было слишком много соуса. — Погоди, — Тома поднимает руку с салфеткой над лицом Макса, — не дергайся, — он касается салфеткой краешка рта, нежно убирая остатки соуса. Макс замирает, чувствуя мягкие прохладные пальцы под тонкой бумажной салфеткой и чуть морщится. — Что такое? — переходя на полушепот, спрашивает Тома. — У тебя… — он переводит взгляд с густых ресницы, покрытых ослепительным блеском, с его безоблачных глаз, поражающих своей искрящейся прозрачностью, на руку, — пальцы холодные. — Извини, — и его шепот походил на шуршание нежно-белых лепестков цветущей вишни. Воздух вокруг значительно накалился, окружая Макса ароматом шампуня и парфюма, исходивших от Томы. Вся природа, казалось, замерла, потому что парень не слышал ни единого шороха листьев, крика птиц и шума машин, вместо этого — набатом стучало его собственное сердце. Еще никогда непроизнесенные слова не катались так жалобно на языке, покалывая иглами, заставляя Макса сглотнуть, и тягучая вязкость неозвученных чувств, точно крепленое вино, обжигала небо. Но сказать это — равносильно разрыву любых отношений с этим мальчиком. И, завороженно любуясь им, Макс продолжал сглатывать, пытаясь протолкнуть дальше тот зародыш нежности, которому не суждено было сделать первый глоток воздуха, который навсегда будет похоронен в крепости его ребер. Он не мог поступить так с Томой, чья лучезарная улыбка была высечена на его сетчатке глаз. Все существо Томы было освещено каким-то таинственным светом, весь силуэт покрывала магическая вуаль. Лицо, обрамленное темными волнами волос, отливающее легким бронзовым оттенком. Красивый разрез глаз в темном и густом обрамлении ресниц, так контрастирующих на фоне кожи; нежного оттенка губы, вылепленные скульптором с особой тщательностью, так часто и много вышёптовавшие поздними темными ночами. — Макс?! — звонкий, переходящий в писк, голос заставил обоих парней вздрогнуть, отпрянув друг от друга. Макс оторопело огляделся, замечая вдалеке силуэт Дины. Вот глазастая какая. У парня раздуваются крылья носа, выпуская внутренний пар. Краем глаз он увидел, как Тома отвернулся, быстро отодвигаясь на большое расстояние. Окей. Он оставил Макса один на один с этой проблемой. — Дина, — расплылся он в улыбке, спрыгивая с перекладины и подходя ближе. Но на лице девушки застыл немой ужас, смешанный с разочарованием и болью во влажных и покрасневших глазах. Она резко развернулась и убежала прочь, оставив Макс стоять и нелепо улыбаться воздуху. Что ж, проблема решилась сама собой — Дина просто забрала ее вместе с собой с такой скоростью, что Макс мог видеть, как сверкали ее пятки. — Это она еще не знает, что мы живем вместе, — прыснул Макс. Он подошел к Томе, как ни в чем не бывало, но тот продолжал стоять с пустым лицом. — Эй, ты чего? — с легкой улыбкой спросил Макс, заглядывая в глаза, скрытые прядями. Тома отшатнулся от него, а затем неоднозначно взглянул на него, сомкнув губы, пока не сделал глубокий вдох, проговорив так тихо, но отчетливо: — Так больше не может продолжаться, — он сжал кулаки, а в его глазах словно треснул напополам целый мир. — Ты прав, Дины действительно стало слишком много, — свел к переносице брови Макс. — Я серьезно. Ты должен съехать, — Тома поспешил удалиться, оставляя парня в полном замешательстве. — Ты не можешь вот так взять и прогнать меня, — нагоняя его, крикнул Макс. — Могу, — безэмоционально отрезал он, погрузившись в себя и свои мысли. Всю дорогу до дома они молчали — Тома изучая мир перед собой, смотря на него и не видя, а Макс сконфуженно шел рядом, кусая губы. — Тома, — быстро скинув обувь, Макс устремился за парнем в комнату, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Макс, ты парень, как и я. Мы ходим по самому краю над глубокой пропастью, — он затих, а затем продолжил. — Мы не можем жить вместе. — Почему? — недоуменно вопрошал парень, следуя за ним по пятам, пока не врезался лицом в его спину, потому что парень внезапно остановился. — Потому что в любой момент может что-то произойти, кто-то проиграет своим чувствам? — поворачиваясь, он сдвинул брови к переносице. Мак отвел взгляд, потирая нос. — Макс, а что, если Дина расскажет об этом кому-нибудь? Ты хоть понимаешь, что тогда будет? — Ничего не будет, успокойся ты. Кому интересна наша половая жизнь? Тома одним большим и быстрым шагом прижался к телу Макса, пустив заряд тока по его телу, и шепнул на ухо: — Сможешь ли ты противиться собственному желанию? Макс громко сглотнул, что-то шевеля губами, не в силах выдавить ни звука. Но Тома все понял. — Я в себе уверен. А ты? — гортанным голосом спросил он, чуть ли не вжимаясь в тело парня. Макс продолжал стоять, как вкопанный. Он смотрел перед собой, не решаясь перевести взгляд вбок, в сторону Томы, чьи волнистые волосы нежно щекотали щеку. Ему так и хотелось склонить голову, прижаться к ним и вдохнуть волшебный аромат, исходящий от парня. Блять, Макс абсолютно в себе не уверен. Он может быть убежден лишь в том, что проиграет эту немую партию. Он слишком долго прятал в себе чувства, которые обрушились на него сразу, подобно ледяному граду. Блядство. Тома положил руку ему на плечо, выводя из транса. — Хорошо, тогда я сам уйду, — Макс слышит звук, с которым Тома прикусывает нижнюю губу. — П-погоди, — неуверенным голосом начинает Макс оборачиваясь. — Куда ты? — он смотрит в спину Томе, который вразвалку направляется к двери, вытирая ладони о ткань брюк. И едва ли можно заметить, как его ноги чуть заметно дрожат в коленях. Конечно же, Тома так и не появился в квартире. И Макс не находил себе места. Он не рвал на себе волосы. Нет. Он просто нервно щелкал целыми днями ручкой, начав раздражать уже Эда. Но сейчас ему совсем не было до этого дела. Его мучили совсем другие вопросы. Почему это снова происходит? Долго они ещё будут наступать на те же грабли? У Томы фетиш какой-то или хобби — с разбегу прыгать на каждые, что видит на пути? Стоит отдать ему должное за его охренительное чутье, потому что, стоило Максу появиться в универе, как он ощутил на себе косые взгляды, впивающиеся в спину, слышал этот сраный шепот. О да, он и Тома были чертовски популярны теперь среди их группы, а, может, и всего университета. Но, блять, Макс никогда не хотел быть предметом подобного обсуждения и уж тем более осуждения. Не выдержав, он вскакивает с места и кричит: — Заткнитесь, я вообще-то здесь! — его лицо закипает от ярости. — Какого черта вас вообще волнует то, с кем я общаюсь! Это мое дело. Все разом притихли, опуская глаза в парты. Макс кусал губы, пытаясь выместить на них все раздражение, пока поблизости не раздался смешок: — А я сразу понял, что он гомик. Блять, а ведь Макс изо всех сил старался сдерживать себя и обойтись без членовредительства. Ха! Он резко поворачивает голову, ища этого засранца с языком без костей. И да, его лицо он узнает сразу. Это же тот парень, которого он учил танцевать в парке. Как его имя?.. — Кирилл! — воскликнула Дина, подбегающая к нему и дергающая его за плечо. О, точно. Макс подходит к нему вплотную, и грозно требует: — Повтори. — С легкостью, — скалится парень. — Ты пидор. Макс замахивается, чтобы как следует вмазать этому говнюку, как его руку останавливает чья-то чужая, крепко обхватывающая запястье. Он недоумевающе поворачивает голову и видит… Ну, конечно, блять — Тому. Кого же еще он мог увидеть? В собственном доме не появляется, зато на пары теперь ходит — ей богу, удивительный человек! — Не стоит тратить время на таких, — он оглядывает Кирилла холодными глазами, а его голос тихий и крайне пренебрежительный. Но Макс услышал его. Он всегда его слышал. Адреналин, выбросившийся в избытке в кровь, стал рассеиваться, и сейчас слух стал возвращаться к Максу, и он зажал уши, все еще слыша пронзительный ультразвук, исходящий от перепуганной Дины. — Что ты вообще здесь устроила? — он сверлит ее взглядом, заставляя задрожать. — Вы вели себя странно… — хрупким голосом выдавила она, прижимая руки к груди, не решаясь поднять глаза, чтобы не встретиться с лицом парня, будто оно внезапно стало ей неприятно. — Вы считали странными нас, когда на самом деле ими оказались вы сами, — процедил сквозь зубы Макс. — Посмотри, что из этого вышло? — он обвел рукой аудиторию. — Надеюсь, ты довольна результатом, — бросив это, он быстро покинул кабинет. В жопу пары, в жопу этих людей, в жопу этот город. Он бежал, сломя голову, а слезы застилали его глаза. Почему его задели эти пустые слова? Вернее, лишь одно слово? Разве он не привык к этому? Он же не подросток, в конце концов. Сколько уже раз он слышал подобное в свой адрес? Но почему это ощущается, как плевок? Что он сделал, чтобы постоянно слышать подобное в свой адрес? Неужели он виноват в том, что он такой? Почему люди ненавидят его за бессознательный выбор его сердца? Макс устал быть сильным. Устал глотать обиды. Но, Господи, как же он ненавидит эту соль на щеках, от которой так старательно пытается избавиться. Он сидел на скамейке под старым кленом, раскинувшим свои большие ветви, утопающие в сочной листве, сквозь которую пытался пробиться луч света. На асфальт легли красивые резные и прохладные тени. Птицы щебетали сверху, о чем-то переговариваясь. — Я ничего не видел и не слышал, — раздаётся тихий голос сбоку. Макс громко шмыгает. — В отличие от тебя я не боюсь показаться слабым, — несколько колко отвечает Макс. — Можно присесть? Макс кивает, двигаясь в сторону, и Тома присаживается рядом, протягивая сухую салфетку. Иногда, Максу кажется, что он покупает их только ради него. — Почему ты, кто устроил недавно такой переполох из-за того, что Дина нас увидела, сейчас так спокоен? — Потому что это уже произошло. — Неужели тебя не задевают слова, сказанные Кириллом? Ведь ты же не… — Не задевают, — не даёт ему закончить Тома. — И ты не переживаешь, что эти слухи могут дойти до преподавателей и ректора? — Макс, нельзя повернуть время вспять. Нужно просто принять произошедшее и жить дальше. И слышать такие слова от Томы пусть и ожидаемо, но все-таки странно. — Почему тебя это так задело? — Сам не понимаю… Так было всегда, когда кто-то говорил мне подобное… Я просто срывался каждый раз. — Ты не можешь изменить себя. Я имею в виду ориентацию. — Да, и поэтому этот необоснованный гнев всегда выбивал меня из колеи. Потому что я не виноват, но постоянно выслушиваю порции желчи в свой адрес. И это несправедливо. — Абсолютно несправедливо. — Я же не виноват в том, что я такой. — Нет, не виноват. — Что вообще на неё нашло? — Макс комкал в руках салфетку. — А ты не понимаешь? — парень вскидывает бровь, чуть повернув голову в его сторону. — Что я должен понять? — Это обида. — Обида? На что? — чуть ли не давится воздухом Макс. — На тебя. — Я ничего не сделал, чтобы она на меня обиделась и так поступила. — То есть ты, действительно, ничего не замечал? — Тома, прекрати ходить вокруг да около и просто скажи мне. — Макс, порой, ты бываешь невообразимо слеп, — вздыхает парень. Макс закатил глаза. — Ты нравился ей. — Ну, я многим нравлюсь. А дальше то что? Я ей ничего не обещал. — Ты флиртовал с ней, — его улыбка почти сразу гаснет, оставляя лишь воспоминание о ней в зрительной памяти — Я что? Когда? Не было такого. — Всегда, — серьёзно сказал Тома. — Реально? — Макс выпучил глаза. — Я не заметил… Я всегда так общаюсь… Со всеми. И раньше это не доставляло каких-то хлопот. Ох, — он обхватил голову руками. — Думаю, она восприняла случившееся на свой счёт. Но Макс уже не слушал, он погряз в мыслях, пытаясь найти момент, когда флиртовал с Диной, когда дал ей какой-то немой проблеск надежды на что-то большее. Да, он был внимателен к ней, улыбался, разговаривал, они вместе проводили время на перерывах и нередко ходили вместе до дома… Но все это ничего не значит. Неужели он действительно совершил оплошность и, сам того не ведая, приблизил её к себе? А что потом? Потом она увидела его с другим парнем… Ну да, картина явно не очень приятная. Но она все не так поняла, Макс и Тома ничего не делали в тот момент. Зачем она все рассказала? Зачем создала этот слух, что не подкреплен не долей истины? Это все слишком сложно. Даже если Макс причинил ей боль, зачем она, испытывая к нему симпатию, решила так поступить? Захотела, чтобы Максу тоже стало больно? Намеревалась разрушить их с Томой дружбу? Для чего? Чтобы Макс вернулся к ней? Он вздохнул. Выходила какая-то нелепица. При любом раскладе каждая из сторон оставалась в проигрыше, значит партия того даже не стоила, чтобы так рисковать. А Дина действительно пошла на риск — она поставила на кон дружбу с Максом, и, если верить Томе, дружбу с человеком, который ей симпатичен. Макс никогда не понимал девчонок. Они слишком много смотрели сопливых дорам и сериалов с любовными треугольниками. Да чего уж там… Он повернул голову, наконец, разглядывая парня рядом с собой. Он Тому-то никак не мог понять. Он снова выстроил крепость вокруг себя, хотя Макс и не уверен, что когда-то оказывался внутри этих стен. Все его эмоции скрыты, а выражение лица такое же апатично отстраненное каким было в тот момент, когда он впервые подошёл к нему в аудитории. Что ж, они вернулись к началу. А Макс думал, что нет точки невозврата. Видимо, он ошибался. Почему все снова пошло по одному месту? В сраный очередной раз, когда только стало что-то налаживаться. Макс, вздохнув, встал и обошёл Тому, подходя к мусорному ведру и кидая в него измученную салфетку. Ветер издевательски сменил траекторию падения салфетки, что, кружась, упала на землю. Чертыхаясь, парень поднял ее и со всей силы засунул в глубь мусорки. И краем глаз он зацепился за что-то странное. Медленно переведя свой взгляд и шире раскрывая глаза, он замер на месте, впиваясь в фиолетовый кровоподтек на шее, словно кто-то пытался откусить Томе часть артерии. Парень, проследив за его взглядом, только потер шею, скрывая этот ужас. — Погоди, погоди, — хватает его за запястье Макс, чувствуя, как его глазные яблоки норовят покинуть глазницы от увиденного, — ну-ка, подними голову… — он еще раз взглянул на это и заставил себя сглотнуть то, что подступало к горлу из желудка. — Блять, Тома, что это? — его голос звучал непривычно хрипло и тихо. — Люди, порой, творят ужасные вещи, — только ответил парень, скрыв глаза за опавшими скатом на лицо прядками волос. — Ну, что ж, у каждого разные фетиши. Кому-то такое нравится, — сжимая губы, произнес Макс, смотря на руки, лежащие на шоколадных клетчатых брюках. — Но мне нет, — пустой голос пронзил Макса тысячью игл. Что? — Тогда почему? — чуть ли не давясь воздухом, спросил он. — Почему позволяешь с собой так обращаться? — Как ты и сказал ранее — кому-то такое нравится, — в его глазах не было и признака жизни. Что-то явно произошло, но Тома не хотел говорить об этом. — Да, блять, плевать на других. Это твоё тело, это ты. Как можно позволять кому-то так с собой обращаться? — Видимо, в их глазах я похожу на куклу для битья, — и его тихий смех с хриплым надрывом, такой ломкий, готовый вот-вот перейти в срыв. — Ты не должен делать то, что тебе не нравится, — отрезает Макс. — Никто не должен. — Макс, почему тебя это так волнует? — ледяной тон прошел по позвоночнику парня, заставив поежиться. А правда… почему? Может, его неприятно задевало то, что Тома позволял делать с собой другим людям, но при этом не позволял ранее Максу даже коснуться его? — А почему ты делал вид, что не замечаешь меня? — сквозь стиснутые зубы бормочет Макс. — Ты о чем? — После всего, что было! — А разве что-то было? — вскинул брови Тома, пристально смотря в глаза напротив. На него точно смотрели тёмные окна пустого, всеми забытого дома. И Максу стало несколько не по себе от этого. — Хочу тебе напомнить, что мы вообще-то друзья, придурок, — выплюнул Макс, сжимая кулаки. — Друзья так не поступают. Он ждал. Ждал, что произойдёт эмоциональный взрыв, что ему удалось вывести Тому из себя, что он надавил на нужные точки, чтобы купол раскололся. Глаза Томы остекленели, словно он покинул свое тело, но это оказалось всей реакцией. Больше ничего. Он пожал плечами, но был недосягаем в этот момент, и Максу даже показалось, что это все видение, плод его воспаленного воображения, и даже ущипнул себя. Но, блять, Тома не исчез, он все еще сидел рядом — такой хрупкий, полупрозрачный в своей наполовину расстегнутой белой рубашке, узких джинсах с потертостями на коленях. Однако весь силуэт сейчас состоял сплошь из осколков, скрепленных между собой какой-то магией, то и дело норовя рассыпаться, стоит ветру подуть сильнее. В его глазах не было и признака жизни. Что-то явно произошло, но Тома не хотел говорить об этом. И у Макса не укладывается в голове: как может такой хрупкий внутри человек с медленной речью и тихим голосом, с выразительными и элегантными движениями, с аристократично изящными чертами лица, с глазами, полными трагедии вызвать желание у других причинить ему боль? Просто как? Парень не хотел оставаться сейчас здесь, потому что в любой момент мог разразиться бранными словами, потому что он абсолютно ничего не понимал. Какая вообще должна быть причина у человека, чтобы позволять кому-то так с собой обращаться? Это было что-то за гранью понимания парня. Тома не был его собственностью, они даже не встречались, чтобы у Макса могли возникнуть собственнические чувства. Но он просто не понимает, как Тома допускает такое отношение к себе? Макс лично вмазал бы тому, кто сделал подобное. Неужели Томе нравится такое? Макс невольно вспоминает его пустые глаза, когда он пришёл. Черт, однозначно нет. Но тогда почему? Что вообще произошло? До того рокового момента, когда Дина их увидела, все было хорошо. Он громко хлопнул дверью, оповещая всех о своем приходе, и сразу плюхнулся на диван, на котором сидел Марк, разглядывая собственные аккуратно подстриженные ногти. На нем была прозрачная, цвета крови, рубашка с жабо, а ноги обтянуты черными кожаными брюками. — Максик, что стряслось? — озадаченно спрашивает Марк, придвигаясь ближе. — Почему некоторые люди такие мерзкие? — Макс роняет голову на руки, упиравшиеся в его ноги. — Таково их природное начало. — Что Тома забыл среди них? — вырывается из его рта. Марк поднимает на него взгляд. — Ты правда не знаешь? — осторожно поинтересовался он, склоняя голову на бок, отчего завитки сразу заслонили часть его лица. — Не знаю чего? Блять, Макс готов рвать и метать, пока идёт по адресу, что дал ему Марк. Это место выглядит даже отвратительнее, чем Макс мог предполагать. Неоновая вывеска, слегка потрескивала в тишине улицы. Зайдя внутрь, он оказался в царстве красных стен, зазывно пробуждающих самые сильные чувства у вошедших. Приглушенный свет лишь добавлял интима. Какие-то благовония тянули свой удушливый аромат тонкими струйками вверх, накрывая пространство туманом разврата. Макс увидел ресепшен и несколько зон, отделенных друг от друга ширмами с изображенными на них драконами. Вдали виднелась винтовая лестница, ведущая на второй этаж, скрывающий самое страшное, о чем Макс даже думать не хочет — не то, чтобы видеть это собственными глазами. Эти стены были немыми свидетелями стонов и криков, безучастными зрителями той вакханалии, что творилась здесь. И как только Макс вошел в эту адскую дыру, в его нос сразу ударил этот приторный запах смазки, смешанный с потом и чем-то еще. Парню с трудом удалось подавить рвотный позыв, прижимая ладонь так сильно ко рту, что ощутил собственные зубы. Недостающий паззл сам собой встал на пустое место. Теперь в голове Макса было хоть какое-то понимание ситуации. Он сразу вспомнил, когда Тома пришел откуда-то ближе к ночи и провел в ванной так много времени, пытаясь смыть с себя чужие руки, губы, запахи и жидкости… Стараясь вычистить с кожи всю ту грязь, тщательно и до самого основания. Ну да, это же ебаный бордель, чего ещё можно от него ожидать? Макс был так чертовски зол и опустошен, что просто глотал из горла виски, купленный в ближайшем магазине, что обжигал сейчас его горло, но парню не было до этого никакого дела. И, вероятно, он пил его слишком быстро, потому что никакого облегчение он не приносил. Парень не ощущал даже легкого головокружения — он по-прежнему чувствовал себя отвратительно. Ноги подкосились, и он сполз по ребристой каменной стене, притягивая колени ближе к себе, пряча голову в сложенных руках, одна из которых все еще держала наполовину полную бутылку. Он чувствует себя самым одиноким и несчастным человеком на всем земном шаре. И Макс не знает, сколько просидел вот так, но в какой-то момент он просто почувствовал, что кто-то пытается забрать бутылку виски из его рук, на что парень лишь сильнее сжимает пальцы, не поднимая головы. Но этот кто-то оказался сильнее, буквально вырвав ее из цепкой хватки Макса, и он вскидывает голову, собираясь послать этого засранца куда подальше и отобрать виски, который он купил на свои честно заработанные деньги. Его взгляд сочится яростью, и он сразу громко вопит: — Какого… — и замолкает, вглядываясь в человека перед собой, освещенного тусклым светом фонаря над головой. — Чего тебе? — бурчит он. — Ну емае, Макс. Ну в самом деле. Я же не телохранитель тебе. Тебя на минуту оставить нельзя, тут же вляпаешься в неприятности, — шутливо произнес Тома, стараясь выглядеть дружелюбным, но мимика не слушалась его. — Никуда я не вляпывался. — Ага, поэтому сидишь здесь и страдаешь в одиночку в обнимку с бутылкой. — Чего ты приперся вообще? — сурово спрашивает Макс, поднимая взгляд. — Скрасить твое одиночество. — Не надо, иди обратно, — отмахнулся от него Макс. — Хотя нет, — он резко повернулся, — верни бутылку, а потом иди, — и протянул руку. — Хватит с тебя. — Ты мне не мамочка. Я заплатил за нее. — Не обеднеешь. — Как ты вообще меня нашел? — Марк сказал. Вставай, — он обхватил его руку, поднимая на ноги. — Я не просил, чтобы ты приходил, — вяло протянул парень. — Я и не собирался спрашивать твоего разрешения. — Сначала ты бросил меня, а теперь вот так нашел. Скажешь, снова совпадение? — прищуривается Макс. — Я не бросал тебя, — лицо Томы было точно застывшей картинкой, такой ровной и трагичной. — И нет, не совпадение. Я искал тебя, — он опускает взгляд. И если бы не его глаза, в которых сейчас не отражалось ничего, Макс возможно чувствовал в разы меньше боли. — Зачем? Боялся, что я узнаю то, что ты скрывал? Тома лишь поджал губы. — А кто не приходил ночевать? Кто говорил мне о необходимости съехать? — Макс начинал заводиться. Снова. Кажется, ему нужны успокоительные. — Какого, черта происходит, Тома? Блять, объясни мне. Потому что я больше ни черта не понимаю. — Макс, тебе нужно успокоиться. — Да правда, блять, что ли? Почему ты избегаешь меня? — Я не избегаю тебя, — продолжая смотреть мимо него, прошептал парень. — Да хватит мне заливать! Ты не приходишь ночевать в свой же дом. Дай угадаю… Это потому что там я? — Не в этом дело. — Хорошо, я уйду, — Макс ускоряет шаг, отмахиваясь от парня. — Только просто, блять, вернись домой. Пожалуйста. — Макс, послушай… — Почему, блять, я вообще узнаю об этом месте от Марка? — перебил он, сжимая кулаки. — Почему ты мне ничего не сказал? И, наверное, нужно поставить свечу в церкви за то, что Тома остается спокойным даже в таких ситуациях, молча выслушивая крики Макса, не поддаваясь и не повышая собственный голос. Макс даже не заметил, что солнце давно село за горизонт, и город погрузился во мрак. Но на удивление ему не было холодно, даже, когда особо сильные порывы ветра, дующие с моря, должны были пробирать до костей. Видимо, он должен благодарить за это растекающийся в его теле горячий и крепкий виски. Тома, поежившись, поднял ворот кожаной куртки, походя на какого-то крутого парня из боевиков. Облегающие джинсы демонстрировали соблазнительные бедра. Растратив всю спесь, Макс успокаивается, глубже дыша. Тома подошел к нему, положив руку на плечо. Простой жест, который говорит столь о многом. Жест, означающий «все хорошо, продолжай», и Макс кивнул: — Почему ты не сказал мне? Почему я узнал это от Марка? — Макс чувствовал, что каждый вопрос все более обессиливает его, он ощущал подступающее к горлу отчаяние, вынуждающее голос немного дрожать. — Я просто боялся, что ты… — Тома осекся, опустив взгляд на ноги. — Перестанешь со мной общаться после того, что я расскажу тебе. — С чего ты вообще это взял? — Многие так делали, — его голос настолько тихий, что вынуждает Макса склонить голову ближе, прислушиваясь. — Блять, я не многие, как ты ещё этого не понял? Я перестал с тобой общаться после всех твоих выходок? Нет! Это делал ты! — вспылил Макс, размахивая руками. — Потому что ты… Не знаешь всей правды. — Какой правды, Тома? Просто расскажи мне! — его голос был наполнен мольбой. Парень вдохнул, сжав челюсти, прежде чем спокойнее продолжить, — пожалуйста. — Ты пьян, Макс. Тебе нужно поспать. — Это не мешает мне охерительно соображать. Я никуда не пойду, пока ты сам мне все не расскажешь, — он буквально отпрыгнул от Томы, скрестив руки на груди, точно маленький ребенок, демонстративно обижающийся на родителя в магазине, когда тот не купил ему игрушку. — Хорошо, по пути к дому я расскажу, если ты так просишь, — Тома развернулся к нему, останавливаясь. — Да, блять, не делай мне одолжение, пожалуйста, — взмолился Макс, потирая виски. — Почему ты вообще в тот вечер убежал сюда? Тебя так напугали слова Дины? Неужели Тому на самом деле так сильно задело то, что она могла рассказать остальным про него и Макса? Но ведь Тома не гей, он с легкостью мог бы разбить в пух и прах ее оскорбительные слова. Или его задевал именно тот факт, что он окажется вовлечен в этот слух, что его будут обсуждать? Он же, вроде, никогда раньше не привлекал к себе внимания в группе, стараясь держаться стороной ото всех. Но почему тогда он был так дьявольски спокоен, когда уже все произошло? Почему промолчал? — Да. Я пытался разобраться в себе. — Блять… Ну не здесь же. Неужели дружба со мной для тебя ничего не значит, что ты позволил чьим-то словам повлиять на тебя? — Нет, вовсе нет… Она значит так много, что заставила задуматься… — О чем? — Что произойдёт, когда ты все узнаешь… — Ничего не произойдёт. Я не отвернусь от тебя, будь уверен. Тома глубоко вдыхает, точно собираясь с мыслями, и начинает: — Дядя всегда считал меня странным. Потому что я улыбался без причины, говорил странные вещи, которые он не понимал и не видел. Он недоумевал, что такого прекрасного я находил в траве или обычном листе от дерева. Я был влюблен в мир во всех его проявлениях. Он же его ненавидел, будучи обиженным на всех. Он винил остальных в том, что у него плохая жизнь, не самая лучшая внешность, плохая судьба. — И решил вместить злобу на тебе, кто, по его мнению, был счастливчиком. — Наверно. — Вместо того, чтобы измениться самому, он решил изменить тебя. Вместо того, чтобы дарить любовь другим, он решил сеять лишь боль. Жалкий человек. — Он говорил, что я глупый, раз постоянно улыбаюсь, не понимая людей, что они чувствуют. Сказал, что у меня будет плохая судьба. Он посочувствовал тому, кто будет рядом со мной, потому что я никогда не смогу дать этому человеку того, что ему будет нужно. Потому что я такой человек — красивая оболочка с пустой сердцевиной. И почему-то эти слова засели у меня в голове на всю жизнь. Казалось, что он ненавидел все мое существо. Он нередко называл меня ужасным, потому что его раздражала моя улыбка. Его раздражало все во мне. — Понятно. Он был настолько расстроен от собственной неудавшейся и впустую прожитой жизни, что винил и ненавидел других, кто сочился чем-то тёплым и оптимистичным. Он хотел, чтобы люди вокруг страдали так же, как и он сам. Хотел какой-то идиоткой справедливости что ли, — передернул плечами Макс. — Он часто бил меня, потому что видел во мне своего брата, я очень похож лицом на отца, который всегда пользовался вниманием у противоположного пола, в то время как сам дядя нет. — Боже, он просто завидовал собственному брату, — Макс потирает ладонями лицо, а затем чуть хлопает по собственным щекам, пытаясь привести себя в чувство. — Свое грубое поведение он обосновывал тем, что люди слишком привыкают к хорошему отношению, и потом их ждёт лишь разочарование от жизни. Я был достаточно мягким, поэтому меня было легко гнуть, как пластилин, придавая нужную форму, чем успешно пользовался дядя. Он часто собирал компании таких же собутыльников, как и он, устраивая утомительно долгие посиделки до самого утра. В такие моменты я обычно уходил в свою комнату и сидел на кровати, закрыв уши, чтобы не слышать их грубого смеха и грохота, что они устраивали. Во время одной из таких посиделок, я услышал, как один из приятелей дяди говорил обо мне, и, наверно, эта идея засела в его голове. Дядя уже тогда стал хворать, и нужны были деньги, и он отвел меня в публичный дом, что пользовался таким спросом. Так все и началось. — Тебе не было страшно? Почему ты продолжал, когда понял, что это? — Нам нужны были деньги. А за эту работу хорошо платили. Я благодарил собственную внешность, но и ненавидел ее. Сначала я часто плакал, прячась под одеялом. На что дядя лишь отвечал ему, что мне нужно просто пройти через это, чтобы суметь выжить. Он говорил, что у меня смазливое лицо, и это единственное, на что я способен. Тогда я действительно ничего больше и не умел. Он часто грозно спрашивал меня: «Ты хочешь работать грузчиком, убивая собственное здоровье за копейки?» А затем более мягко добавлял: «Тома, это лёгкая работа, лёгкие деньги. Я великодушно нашёл её для тебя. К тому же, ты прекрасно для этого подходишь. Твоё смазливое лицо, манеры и некоторая бесхребетность — ты отличный кандидат для этого». — Но, твою мать, ты был ребенком… — у Макса немеет язык, потому что он не может подобрать хоть каких-то слов, чтобы описать тот ужас, что испытывает от его рассказа. — Здесь закрывали глаза на подобное. Поэтому я захотел изучать юриспруденцию, чтобы что-то изменить. С заходом солнца это место становится воплощением не только соблазнов, но и пороков. Слова Дины всплыли в голове, въедаясь в потрясенный мозг. Пряный вкус виски вдруг стал горчить остатками на языке. — Моя работа заключалась в том, чтобы я развлекал гостей, прислуживал им. Конечно, они могли распустить руки, огладив меня рукой по бедру или поцеловав в щеку… Но они сразу начинали шелестеть деньгами, извиняясь за этот инцидент. Тогда еще эти встречи с клиентами ограничивались лишь этим, без продолжения. Но потом, будучи подростком, предложения стали поступать все чаще, и я пытался отказаться от каждого, за что слышал недовольство клиентов, меня наказывали за это тем, что отнимали деньги, которые я получал за вечер. И в какой-то момент я перестал плакать, чтобы лишний раз не выводить дядю из себя. Я вообще пытался себя вести так тихо и незаметно, словно меня и нет. Возможно, я просто привык к такому потребительскому отношению людей, привык к жестокости и холодности дяди. Это перестало казаться чем-то ненормальным… потому что я забыл, что бывает что-то другое. Мы жили в маленьком спальном квартале, сильно отдалённом от центра. Поблизости не было детей моего возраста, не было вообще подростков. И воспоминания о теплых касаниях мамы, наполненных любовью, стали казаться не более чем иллюзией. Я так надеялся, что моя работа что-то изменит, поменяет отношение дяди ко мне… Но ошибся… Дяде становилось лишь хуже с каждым днем. Мое присутствие стало раздражать его лишь сильнее. В доме стало слишком тихо, дядя перестал приводить шумные компании, и лишь больше кряхтел, лежа на диване с бутылкой пива. А я, привыкший к шуму жизни, не мог больше находиться в тишине. Тогда я решил, что должен как можно скорее съехать отсюда. Но для этой цели мне нужны были немаленькие деньги. И я почти все время стал пропадать в публичном доме, соглашаясь на продолжение вечера с клиентом, чтобы накопить на свою самую большую мечту в жизни — обрести долгожданную свободу. Но вот парадокс: когда эта мечта воплотилась в реальность, я осознал, что никак не могу отыскать в ней свое место. Я, наконец, смог распрощаться с публичным домом, но что-то продолжало тянуть меня назад, не давая покоя. И тогда я понял, что только там я мог выплеснуть все то, что скопилось внутри, перезагрузиться. Там всегда был шум. Там, казалось, была сама жизнь. Попадались разные клиенты, но больше всего платили те, у кого были самые изощренные желания, которые выбили во мне какую-то деталь. И в какой-то момент, работая в борделе, я понял, что больше ничего не чувствую: ни боли, ни радости. Не осталось ничего, кроме опустошения. И тогда я вдруг подумал, что перестал быть собой. Во мне будто что-то надломилось. Что-то в его взгляде тревожило, его глаза не выражали ничего, точно они принадлежали бездушной кукле. Тома думал, что стал пустым, не догадываясь, что просто закрылся от всего. Возможно, это была лишь реакция самозащиты. А может, подавление себя, собственных эмоций было его способом справиться с той работой, которой он был вынужден заниматься, и теперь это просочилось и в его жизнь. — Как-то раз, клиент слишком увлёкся и чуть меня не задушил, оставив след на шее от ремня. И в последующие разы, уже с другими клиентами, я понял, что многие смотрят преимущественно на внешность, и любой изъян пугает их. И я стал намеренно просить их причинять мне вред, чтобы стать менее желаемым. Но знаешь, некоторым не было дело до того, есть ли на моем теле чужие отметины — их будоражила только сама мысль о плоти. И Макс едва сдерживается, чтобы не воскликнуть с просьбой прекратить, потому что знает, скажи он это, Тома замолчит. И, возможно, он больше никогда не будет так близко к тому, чтобы узнать этого парня так близко. Потому что Макс не уверен, что Тома когда-нибудь продолжит вновь. Он не может быть уверен наверняка, что он не замолчит навсегда. — Мое тело словно не принадлежало мне. Столько раз его касались чужие руки, губы. И Макс хочет никогда больше не быть эмпатом, потому что он ощущает сейчас слишком много всего сразу. Он буквально тонет в чувствах Томы, что сочатся из него потопом. — Мне пришлось проколоть ухо, — он касается фианита, прокручивая его между пальцами. — Это было что-то вроде отличительного знака. Хотя я и сам не понимаю для чего. Ведь те, кто приходил туда и пользовался услугами, и так все понимали. И без этого. Возможно, Томе нравилось удивлять людей импозантностью, потому что ему не хватало внимания в детстве, а бордель какое-то время помогал снимать эмоциональное напряжение. Вот только у всего должна быть мера. И он очевидно ступил так далеко, что оставил ту самую грань далеко позади, не в силах отыскать ее и вернуться, продолжая бродить по пустыне и утопая в зыбучих песках, тянущих провалиться глубже в разврате, не приносящим ничего, кроме сквозящей своей пустотой в груди дыры. — Но почему ты продолжил туда ходить? — осторожно спрашивает Макс, пряча лицо в вороте куртки. — Макс, оставаться наедине с собой порой невыносимо трудно. Мне нужны были люди, хоть какие. Я хотел быть нужным. Макс промаргивается, щурясь, потому что ему кажется, что Тома словно растворяется во мраке ночи, и ему становится страшно, что Тома действительно может внезапно исчезнуть, если он моргнет или отведет взгляд от него. И, наверно, по этой причине его глаза начинают краснеть, а слезы выступают, чтобы смочить пересохшую слизистую. — Но тебя просто использовали. — Я знаю. — Ты же понимаешь, что это глупое оправдание? — слова ранят его, когда мозг запоздало осознает их смысл. — Мне нравилось, что меня любили, пусть и в таком странном значении. — Это не любовь, Тома. Секс ещё не означает любовь. Он может случиться и без этого чувства, человек может просто испытывать симпатию к другому, не более. — Значит, я нравился кому-то, раз они спали со мной. — Конечно нравился. Ты же не урод. Ты просто придурок. Но никак не урод. «Если бы ты только знал, насколько ты красивый, насколько красивы все твои недостатки, что мне кажутся лишь огромными достоинствами. Ты не замечаешь этого, просто не видишь себя со стороны, но ты прекрасен в каждом своём жесте и движении», — думает Макс, не собираясь озвучивать этого. Эти мысли тоже будут погребены где-то в его груди. — Я знаю, мне всегда говорили, что я обладаю красотой, не свойственной многим мальчикам. — И они не врали. Это действительно так. — Вот только я ничего не испытывал к собственному лицу и телу… Абсолютно. Слишком много рук касалось его, и я перестал чувствовать его своим собственным. Оно казалось мне вещью, за которую платили, и этого было достаточно. Но даже если меня использовали, я был рад, что мне удавалось поговорить с клиентами. — О, Господи, неужели ты не мог найти других слушателей? — Я говорил с ними, а они молча слушали. Хотя не я им платил за это, а они — мне. — Тома, им не было особого дела до того, что ты им говорил, спешу тебя расстроить. Когда человек чего-то очень сильно хочет, он придёт к этому, несмотря ни на что. Они лишь хотели затащить тебя в постель, и им было не важно, придется ли им выслушивать тебя или сказать что-то в ответ. Они были одержим одной идеей. Не более. — Пусть так. Но это все-таки было лучше, чем сидеть одному вечером в пустой квартире. Согласись? — Тебе было совсем не к кому пойти? — Совсем. — Разве тогда ты не был знаком с парнями? — На тот момент ещё нет. Я завязал с этим, лишь когда познакомился с ними. — Завязал ли? — Ладно, почти. Бывает, что меня душат изнутри эмоции, что я не могу позволить себе выпустить наружу, и я снова иду туда, чтобы забыться хоть на одну ночь. Таким способом он пытался убежать сам от себя, от того хаоса, что творился внутри него. Таким способом он пытается оживить что-то в своей душе, но не осознавал, что лишь уничтожал последнее. — Почему не пытался найти утешения хотя бы в парнях? — Не мог. Как представлю, что рассказываю что-то о себе кому-то из них… становится тошно. Они не заслуживают того, чтобы выслушивать это. Они подошли к порту и остановились. Макс повернул голову, разглядывая вставшие в ряд покачивающиеся судна, издающие тихий скрежет. До слуха также доносились слабые удары волн. Ночное небо озаряло полная луна, серебристые облака бежали в неизвестном направлении, гонимые прохладным потоком ветра. — Но вы же друзья. — Друзья, но я не могу раскрыть им свою душу. У каждого из них свои проблемы, свое тёмное прошлое. И я просто не могу позволить себе вывалить на них все. — Ты можешь выслушать их в ответ. Этого более чем достаточно. — Макс, у каждого свои проблемы, но каждый решает их своими собственными силами. Я не могу показаться им слабым. Просто не могу. — Рассказать о своей проблеме не признак слабости. Это лишь доказывает то, что ты доверяешь кому-то, болван. Способность рассказать о своей слабости свидетельствует лишь о силе человека — Я не ты. Я не такой сильный внутренне, не такой открытый. Макс с болью сжимает губы, не решаясь вымолвить ни слова. Тома казался совсем не таким, как о нем говорили парни. Он не хотел открываться им, а они не стремились ближе узнать его. Такая вот взаимная отчужденность. Но Тома словно и не винил их за это, понимая, что у каждого были свои проблемы, которые они пытались решить самостоятельно все это время, пытаются решить до сих пор. И, возможно, Тома лишь боялся показывать свои чувства, эмоции, потому что его за них всегда ругали. Как же тяжело ему было так жить, точно кукле без души. — Почему ты никогда не рассказывал мне об этом месте? — хмурится Макс, чувствуя внутри липкий осадок, оставшийся от слов Томы. — Я не хотел, чтобы после этого мы перестали дружить. — С чего ты вообще решил, что я бы перестал с тобой дружить после этого? — Потому что… Ну это не совсем нормально, да? — он пытается говорить легко, но ему это дается с огромным трудом, и в голосе проскальзывают ноты грусти, одиночества, боли. — Кто бы захотел общаться с тем, кто работал в борделе. — Какая разница, каким ты был раньше. Гораздо важнее, какой ты сейчас. — От меня все отворачивались. — Что ты говорил тем людям? — поворачивается Макс, разглядывая темный профиль. — Правду, — одними губами произнес парень. — И все? — не веря, он открывает рот, округляя глаза. — И все. Но этого почему-то хватало, чтобы люди переставали со мной общаться и начинали избегать меня. — С одной стороны я могу их понять, — Макс смотрит перед собой, делая глубокий вдох. — После этой истории действительно сложно подобрать правильные слова. Трудно делать вид, что ничего не было. Но с другой… Нет, я их не понимаю. Какое им есть дело до твоего прошлого? Да, эти события были. Да, это очень грустно и тяжело. Но это осталось в прошлом. — Люди пугливы. Они боятся призраков прошлого. Некоторые не могут справиться с собственными, что уж и говорить о чужих. — Они боялись, что не смогут дать то, что тебе так нужно. Боялись, что ты не сможешь им дать того же. И считали, что эти отношения будут обречены. — Может, в какой-то степени они и правы. Возможно, с тех пор он и закрылся в себе. — Ты не виноват. Я не могу оправдать их, но не могу и винить… Это был их выбор. И они решили просто вынести себя из твоей жизни. Думаю, это было разумным решением. Не все люди заслуживают того, чтобы страдать по ним, винить себя за их осознанный уход. Они того не стоят. Холодный серебристый блеск луны играл на поверхности воды. Душа Томы казалась другим людям слишком тёмной, чтобы попытаться коснуться её. Он целиком был для них отравой, потому что мог погубить своей чрезмерной холодностью и отчужденностью. Пугал их своей пробирающей до костей историей прошлого, наполненной дикостью, что такое вообще могло быть Люди просто не знали, как себя вести с ним, как общаться, какие слова подбирать, какие вопросы надлежит задавать. И не стоит их винить в этом. Когда ты знаешь это, сложно начать говорить так, как будто не было ничего. Что сказать человеку, столько раз пережившему насилие в детстве? Что ответить человеку, который был отдан в этот кошмар собственным дядей, единственным близким человеком, который остался у мальчика? Может ли Макс коснуться его? Как ему коснуться его, чтобы окончательно не разрушить? Он прикусывает губу, не позволяя даже тихому всхлипу слететь с его уст. Господи, как же он хочет прямо сейчас заключить этого хрупкого мальчика в свои объятия, отгоняя всех демонов из его головы, что готовы посягнуть на этот крохотный огонек в его сердце, что еще не до конца потух. — Тома, просто пообещай мне, что больше никогда сюда не сунешься. Пообещай, что прекратишь… Пожалуйста, — едва слышно говорит Макс. «Потому что я переживаю за тебя, потому что не хочу, чтобы кто-то причинял тебе вред», — глотая слова, осевшие на языке металлическим вкусом, лишенные плотности, не обличенные ни во что, кроме болезненного дыхания, вышедшего из парня, когда он выдохнул, пытаясь выпустить это из себя. Тома снова поднял глаза, полуприкрытые ресницами, чьи тени щекотали светлую кожу. Взгляд дрожал, зрачки бегали по лицу Макса, точно не в силах сфокусироваться на чем-то одном, словно сам Тома не знал, куда именно стоит смотреть. — Больше никогда, — его голос был слабым и тихим, он виновато смотрел на собственные пальцы, не осмеливаясь поднять взгляд. Макс вздохнул и положил руку на его, чуть сжимая. Тома, наконец, поднял голову и посмотрел своими широко раскрытыми темными глазами, вобравшими в себя всю темноту с неба. Он и не заметил, как они успели подойти к огромной высотке. И что-то сильнее опьяняет его, то ли история Томы, то ли алкоголь запоздало подействовал на него. Стоило ему зайти в кабину лифта, как его ноги подогнулись, и он оперся о стену, откидывая голову назад, ловя вертолеты. — Зачем ты столько выпил? — рука Томы легла на его плечо. — Я пытался… понять ситуацию? — Макс, запинаясь, улыбается уголком рта. — Ты пил, чтобы, скорее, забыть её. — Я в порядке, — он позволяет сильной руке вывести его из лифта. Промежуток времени между тем, как он шел по коридору до квартиры, и как зашел в нее, улетучился из головы парня. — Да ты до кровати то дойти не в силах… — голос Томы раздается так близко над ухом, но Макс упрямо пытается стянуть обувь с ног, пока не падает на задницу, приминая ею чужие ботинки. — Я… Не знаю, как так вышло. Мне просто нужно поспать. Поспать, чтобы… — Да, тебе необходим отдых. И завтра все будет хорошо. Он снова чувствует надежную руку, обхватившую его под локоть, и расплывается в улыбке, как мартовский кот. — Да, — сквозь пучину забвения проговорил Макс, плюхаясь на кровать. Голова казалась настолько тяжёлой, что не хотела держаться прямо, падая на все, что только можно. Оказывается, уголок кровати не такой и жёсткий. Макс пытался расправить одеяло, но после неудачной попытки бросил это занятие и просто лёг поверх. Тома издал смешок. — Ты сейчас напоминаешь ребёнка. — А ведь у меня есть младшая сестра, забавно, — усмехается он. — Правда? — Обычно она выполняет роль старшей сестры? — Нет… Обычно я забочусь о ней, когда это необходимо. Но это бывает редко. Тома расстелил постель. И Макс не понимает, каким чудом он оказался на кресле — магия. Тома явно волшебник. И парень снова улыбается. — Давай я помогу тебе, — он подходит к нему, помогая расстегнуть бесконечное, как кажется Максу, количество маленьких пуговиц на рубашке. — Но знаешь… — он смотрит сверху вниз на Тому, что сидел на корточках, заканчивая с последней пуговицей, — если ты будешь каждый раз так обо мне заботиться, то я готов чаще находиться в таком состоянии. — Не говори глупостей. — Нет, правда, — не подумав, он мотает головой, и мир перед глазами в ту же секунду расплылся окончательно. — Ох, — вздыхает он, потирая виски. — Я не знал, что ты это можешь. — Могу что? — Заботиться о других, — стонет Макс, пытаясь вернуть картинку перед глазами в статичное положение. — По-твоему, я совсем деспот? — Нет, но мало ли… — Макс роняет голову, чувствуя щекой приятную мягкость подушки под ним. Вжух — и он уже на кровати. Все-таки Макс попал в страну чудес. Сквозь сон он ощущает пальцы Томы на своей спине. — Я знаю, как тебе завтра будет плохо, поэтому хочу сгладить это сегодняшним днем. И Макс изо всех сил пытается не провалиться в сон, чтобы не прослушать слова Томы, чтобы услышать их полностью и запомнить. — В случае чего… Не бросай меня… будь рядом… Пожалуйста, — попросил Макс — Всегда, — Тома водил пальцами по волосам Макса, поглаживая подушечками кожу голову. И, если бы Максу не было так плохо, он бы, возможно, даже замурчал. — Тома, в случае чего… Пригляди за мной. Ты же знаешь… — с трудом бормочет парень, — каким я могу быть. — Конечно… Знаю, — он наклоняется и касается мягкими и теплыми губами его лба. И под этим незабываемым и волшебным касанием Макс проваливается в сон.