Оковы

Макс касался лба, улавливая слабые контуры невидимой для остальных, но такой явной для него самого отметины, вспоминая то легкое мимолетное ощущение чужих губ на коже. Точно ли ему это не приснилось? И между ним и Томой появилась какая-то неловкость, точно они не знали, как взаимодействовать друг с другом после всего. Вмещает ли понятие «друзья» все то, что происходит между ними? Их ночные разговоры прекратились вместе с вечерними прогулками. И Макс соврет, если не скажет, что безумно по этому скучает. Каждый раз, когда кто-то из них случайно задевал другого, это стало сопровождаться вздрагиванием, тихим извинением и опусканием взгляда в пол, что каждый раз вызывало хохот у Эда. — Что с вами двумя? — усмехнулся он, обнажая клычки. — Ведете себя как молодожены после первой брачной ночи. — Заткнись, Эд, — сквозь зубы процедил Макс, которого еще не отпускали мурашки, возникшие от касания Томы. — Максик, не злись, — ворковал сбоку Марк. — Морщинки появятся раньше времени. И ох, Макс клал голову на плечо этому мальчику, который сразу начинал приятно поглаживать его по голове. Без Марка жизнь была бы в разы ужаснее. Парень позволяет себе нарочито громко вздыхать, напрашиваясь на большую ласку. Пары в универе он с трудом высидел, сторонясь Дины и всячески игнорируя, хотя, она и не подходила к нему. Преподаватели заунывно говорили о предстоящих экзаменах, портя все настроение, Макс даже не начал писать курсовую, а все разговоры уже были про сессию. Может, хватит? Он настойчиво пропускает их слова мимо ушей, потому что вечером ожидалась грандиозная вечеринка, на которую он не мог не пойти. Макс окинул взглядом стрелки на припыленных розовых брюках, поправил того же цвета пиджак, под которым виднелась обычная футболка в синюю полоску. На ногах — белые броги, которые он предварительно так старательно натер тряпкой, что сейчас они сияли зеркальным блеском. Тома, облаченный в салатовый костюм, с вышитыми на нем пионами, шагал сбоку от Макса. Пиджак был одет на голое тело, а брюки плотно облегали все его объемные формы. Но Максу казалось, что расстояние было неприлично огромным, будто между ними невидимый шар, не дающий им приблизиться друг к другу. Он даже смог внушить себе, что ощущает его эфемерную плотность. Спереди вышагивал Марк, представший перед всеми в перламутрово-лиловом комбинезоне — полупрозрачная ткань рукавов и горловины плавно перетекала в гипюр и уже на талии ткань начинала струиться в широкие брюки. Сбоку, чуть выше области сердца был приколот огромный цветок, который то и дело щекотал парню лицо, вынуждая выше поднимать подбородок, демонстрируя тонкую и длинную шею. Его ноги были облачены в замшевые песочные пенни лоферы. Чуть поодаль от него шел Эд, одетый в черную рубашку, все поправляя красный галстук, в котором, видимо, чувствовал себя не совсем комфортно. Темные брюки в светлую полоску удлиняли из без того его не короткие ноги, лакированные угольные оксфорды отражали искрящийся свет хрустальной люстры, что была в высоту с рост самого парня. Позади были Яр и Ник, который теперь не снимал своей любимой бейсболки, прикрывая козырьком лицо и беспорядок на голове. Наверно, ему настолько надоел тот образ, что он испытывал великое наслаждение, наконец, почувствовав свободу в одежде и самовыражении. Его ничего не сковывало. На нем были мешковатые черные брюки, того же цвета приталенная футболка и белый пиджак. Яр шел рядом с ним, облаченный в темную водолазку, поверх которой была длинная карамельная жилетка, на ногах — угольно-перламутровые слаксы. Макс запрокинул голову, пытаясь найти потолок, затерявшийся в бесконечных колоннах, изображенных на нем, вытягивая его выше к небу. От этого он терялся в пространстве, в каждом элементе которого прослеживалась четкость и симметричность линий. Большие, идущие вдоль стен окна, разукрашены разноцветным витражом. Стройная круглая колоннада, завершающаяся коринфским ордером. Кремовые колонны, увенчанные позолоченными барельефами, создавали задорную игру светотени при колеблющемся пламени лампад, спускающихся с потолка и выполненных в форме виноградных гроздьев, яблок, персиков и других фруктов. Замысловатые ниши со стоящими на них невысокими подставками в виде колонн, на которых расположились шары из стекла. Все вокруг было из золота. Золото, золото, золото. Точно сам Кощей владел этим особняком, так тщательно обустраивая его. В больших стеклянных шарах плавали рыбки — и те золотые. Толпа людей быстро разъединила их компанию, унося в разные стороны огромной комнаты. Среди людей он перестал видеть знакомые лица, и ему стало несколько грустно Шум толпы нисколько не будоражил его кровь, как раньше. Он потерял из виду Тому и от этого на душе появилось неприятное чувство непривычной пустоты. Он так привык к тому, что он всегда был рядом, где бы Макс не оказался, что сейчас не готов был принять его отсутствия. Слишком привык. Поэтому он направился к столику с напитками. Громкая музыка оглушила его, и он чуть не выронил стакан из рук. Она грохотала в его ушах, и он чувствовал её вибрации, исходящие от пола. Свет внезапно погас, и помещение озарилось разноцветными миганиями прожекторов. Огромные черные колонки, стоявшие на балконе с барельефным ограждением, так явно выбивались из общего интерьера, заставляя Макса усмехнуться. Какая-то девчонка все стёрлась рядом с ним, и из-за громкой музыки Макс мог видеть лишь её немые шевеления губами, что вызвали усмешку на его лице. Очевидно, она звала его потанцевать. Но он не был настроен на это, тем более с ней. Быть влюблённым в кого-то — самое поганое чувство из всех, уж поверьте ему. А быть безответно влюблённым — полнейшая задница. Макс врать не станет. Он устал испытывать это на собственной шкуре. Сколько вообще длится влюблённость? Может ли она пройти, если ты ежедневно видишь этого человека и с каждым днем влюбляешься лишь больше? Макс явно угодил в самый омут, из которого нет пути назад. Люди стали плавно перетекать в центр комнаты, вызвав любопытство у парня, и он пытался протиснуться, но ему никак не удавалось преодолеть препятствие в виде их локтей, что ограждали собой, как забором, находившееся внутри. Макс поднырнул под ними, и, улыбаясь, продолжил свой путь в самую глубь, пока не уткнулся в спину какого-то парня. Извинившись и потерев нос, он приуныл, пока чья-то рука не обхватила его локоть и не потянула к себе, проведя его между людьми, расступившимися перед милым мальчиком. Марк лучезарно улыбнулся, поворачиваясь к Максу, раскидывая руки и демонстрируя большой стол, на котором из бокалов на тоненьких ножках была выстроена целая пирамида, чуть ли не ведущая к потолку. Какой-то мальчик в белом фраке взобрался на стремянку, открывая бутылку шампанского под всеобщий восторженный возглас, начав наклонять ее, наполняя бокалы. С вершины пирамиды стекала искрящаяся жидкость, напоминая каскад водопада. Макс и Марк звонко соприкоснулись бокалами, услышав мелодичный звук, и парень одним глотком выпил весь напиток, оставив на дне клубнику, которую обхватил пальцами и направил в рот, смакуя приятный алкогольный вкус вперемешку с небольшой кислинкой на языке. Люди снова пустились танцевать, допив шампанское. Они кружили вокруг Макса и Марка. И в этом хаосе так легко было сойти с ума. Толпа раскачивала их, касалась цепкими руками одежды, проходилась по телу, оставляя противные отметины, которые Максу хотелось отмыть с мылом. Он почувствовал, что кто-то ущипнул его за задницу, но, обернувшись, он встретился со знакомым ослепительным оскалом и прищуром серых глаз, горящих искрами, Эда. — Честное слово, если бы это был не ты, я бы, не раздумывая, отвесил затрещину, — усмехнулся Макс. — Какие мы грозные, — пританцовывая, протянул Эд, складывая губы в трубочку. — С каких пор тебе не нравятся такие мероприятия? Макс только пожал плечами. Он и сам не знает, почему это все не находит былой отклик в его душе. Он все еще искал кого-то в толпе, расстроенно вздыхая каждый раз, когда попытка не увенчивалась успехом. Пока в какой-то момент ему не удалось разглядеть знакомую макушку шоколадных волн. Сердце ускорило свой ритм, и ноги сами понесли Макса на слабый свет вдали. Наверное, впервые Максу было так сложно найти его лицо. Тома обернулся, зажатый другими телами, пристально впиваясь взглядом в его лицо. Люди сновали мимо них, походя больше на мушки перед глазами, чем на реальные преграды. Пока они не прерывали свой зрительный контакт, все в мире и вокруг них казалось таким пустячным и не стоящим их внимания. Они смотрели друг на друга, и этого было достаточно. В этом было все, все чувства, раскрывавшиеся в Максе пышным цветком, щекочущим лепестками его ребра. Им не нужны были слова, чтобы выразить то, что они читали по лицу, утопая в глазах друг друга. В этом таинстве момента было слишком много сакрального смысла, что не подвластен ни одному языку мира. Они дышали одним воздухом, их кожу обдавало дыханием друг друга, стремительно доносящимся под невообразимыми пируэтами танцующих. Полуприкрытые глаза, обрамленные темными трепещущими ресницами, отбрасывающими витиеватые тени на светлую кожу, глубокий взгляд, предназначенный лишь для Макса — все это сводило парня с ума, заставляя задыхаться. Они так долго молчали все эти дни, что это казалось их самым главным откровением, вынуждающим утонуть под количеством неозвученных слов и фраз, засевших так глубоко внутри. Его глаза сверкнули, может, дело в лампе, но отчего-то показалось, что это было настоящим маячком его души. Опустившаяся на плечо голова Марка вывела Макса из транса. «Прекрати так пялиться на него, иначе окончательно напугаешь. Тома не гей, а серёжка лишь отличительный знак, который его вынудили оставить на себе. И манера его поведения не более чем издержки того злосчастного места, в котором он работал. Брр», — от одной мысли об этом месте ему стало не по себе, и он поежился. Мягкие завитки приятно прижались к шее. Парень мог уловить сладкий аромат, исходящий от мальчика, прижавшемуся к нему. И Макс чмокнул Марка в лоб, как делал это каждый раз, когда тот начинал к нему ластиться. Он вновь поднял взгляд, чтобы встретиться с глазами Томы, стоявшем в другом конце комнаты. Тома закусил губу, развернул голову и пропал, смываемый очередным потоком неизвестно откуда нахлынувших людей. Ноги Макса сами вели его, и ему приходилось лишь отталкивать людей, что врезались в него. Он видел лишь слабую полоску света, что вела его к цели. Поднявшись по широкой лестнице, застланной ковром, он увидел его. И ноги примерзли к полу. Тома стоял посреди длинного коридора с кучей дверей по другую сторону, у одного из высоких окон, смотря на мир, начинающий тонуть во мраке ночи за стеклом. И пока он здесь, перед глазами Макса, его не постигнет эта участь. Парень не позволит ему утонуть. Не позволит быть поглощенным мраком. Темный бархат нежно ласкает его силуэт, и Макс неловко пятится к противоположной стене, пока не сталкивается спиной с приоткрытой дверью, упираясь поясницей прямо в позолоченную ручку. Он вздрагивает и оборачивается, чуть приоткрывая дверь и зачем-то наклоняясь. Парень прищуривается, чтобы разглядеть два силуэта, расположившихся так близко друг к другу, сидящих в кресле в глубине комнаты. — Что ты там высматриваешь? — голос Томы раздался над ухом, и Макс выпрямился, поворачиваясь и сталкиваясь с его лицом. Увидев удивление на лице парня, Макс быстро прислонил ладонь в его рту, чувствуя мягкость губ на коже. Сглотнув, он обернулся, указывая головой на то, что происходило за дверью. Тома нахмурился, приближаясь к щели, и парень убрал руку, чуть отодвигаясь. Тома хотел было открыть рот, чтобы что-то сказать, но Макс не позволил ему этого сделать: — Т-ш-ш, — Макс прислонил указательный палец к губам Томы, буквально проводя им по выступающим зубам. — Не порть момент, — прошептал он. И до них донесся тихий звонкий смех. Макс снова склонился, чтобы получше разглядеть происходящее. На изящном стуле, стоящем спинкой к двери, обитом цветастой лазурной тканью сидел Яр, раскуривая сигару, а сбоку от него, на подлокотнике, расположился Ник, склонившись к нему и игриво подергивая ногой. Они касались плечами друг друга, пока Ник и вовсе не прильнул к нему, поигрывая с серьгой. Макс только улыбнулся, прикрывая глаза и отходя. Он медленно посмотрел на Тому, который все это время не сводил с них взгляд, сильнее сводя брови к переносице. Парень отошел к окну, высматривая горстку звезд. Услышав тихие шаги сзади, он тихо спросил, не поворачиваясь: — Они не встречаются? — Нет. — Болваны, ходят вокруг да около, — усмехнулся парень, опуская голову. — Хорошо смотрятся вместе, — теплая улыбка коснулась его губ, и румянец появился на щеках. Тома повернул голову, чуть вздернул бровь. — Между ними химия, — улыбаясь глазами, проговорил Макс, задерживая взгляд на лице Томы слишком долго, что не успел заметить, как улыбка давно сошла с его лица, а рот медленно приоткрылся, придав лицу томное выражение. — Макс? — обеспокоенно спросил Тома. И парень быстро встряхнул головой, отворачиваясь. — Как им вообще удалось уединиться здесь? — облизывая губы, перевел тему парень. — Чем больше людей в помещении, тем выше вероятность, что тебя никто не заметит. — Как-то не задумывался об этом. Хочешь сказать, что все эти крутые вечеринки — полная фигня? — ухмыляясь, склонил голову Макс. — Я имею в виду лишь то, что здесь гораздо проще уединиться, легче пропасть, быстрее сойти с ума. В толпе всегда легко потеряться, потому что она поглощает всю индивидуальность каждого, превращая это во всеобщий хаос, — голос Томы был спокойным, и он медленно повернул голову, встречаясь глазами с Максом. И, ох, как бы он хотел снова окунуться в них полностью… Но в этот момент что-то щелкнуло в его голове, и он подорвался с места, кидая напоследок: — Мне нужно бежать. Что-то скрутилось вокруг шеи, мешая сделать полноценный вдох. Макс бежал, не видя перед собой ступеней, которые с такой легкостью он проскочил, оставив позади. Чувство тревоги поселилось в груди. Он бегал взглядом по сходившей с ума толпе — кто-то лежал у ножки стола, попивая остатки шипучего напитка в бокале, кто-то обжимался на диване… Макс поморщился от этой картины. Он оглядывал каждый угол, но нигде не мог найти то, что искал. Где он может быть? Макс не смог найти его в толпе людей, так присущей этому пареньку. Тогда где? Он переходил из комнаты в комнату, пока не заметил вдали маленькое и худое тельце, полулежащее на полу, спиной прислонявшееся к стене. Золотые завитки сбились на бок, скрывая лицо, пока Макс подходил ближе. Страшный кошмар стал явью. Присев, он коснулся щеки парня, и от этого движения, голова упала на плечо. Макс вздрогнул, осторожно позвав его: — Марк? Марк широко открыл рот, пытаясь что-то невнятно сказать. Видимо лицевые мышцы совсем отказались слушаться его. Он хмурился так, словно на него свалились все тяготы жизни, что он пытался всеми силами сдвинуть к переносице, щурил глаза, точно пытался разобрать, кто перед ним, но расфокусированный взгляд не позволял этого сделать. — Макс…ик… — вяло протянул он. Язык совсем не хотел слушаться его. Макс разглядел белое пятнышко на его языке. — Что это, Марк? У тебя на языке, — он приблизился, щурясь. Марк медленно высунул язык, к кончику которого прилипла белая таблетка с веселой рожицей. Смотря на состояние парня перед собой, действие было явно обратным ожидаемому. — Здорово, да? — протянул Марк, растягиваясь в кривой улыбке. — Марк, пожалуйста, выплюни ее, — он протянул руку к его рту. — Не могу… Она… приклеилась, — Марк продолжал непроизвольно двигаться из стороны в сторону. — Тогда открой шире рот, я сам ее уберу, — мягко попросил Макс, и Марк послушно сделал это, и парень сразу швырнул таблетку, не успевшую раствориться, в темноту комнаты. В его дыхании чувствовался странный горько-приторный запах, заставляющий Макса поморщиться. — Что ты принял, Марк? Он казался таким крохотным в этот момент. — Марк? Что с тобой? — Это… ты? — невидящими глазами он впился в его лицо, вытягивая руку и ловя ею воздух. — Да, — Макс поймал его руку, обхватив пальцами, прижав к своей щеке, чтобы парень почувствовал его осязаемость, чтобы понял, что он не галлюцинация. — Что случилось? — Мне так плохо, Макс, — жалобно проскулил он, вздыхая. — Что ты принял? — Порошок, который у меня был, закончился. А мне так хотелось продлить удовольствие. И я взял его у какого-то парня… — Паленый… Вот о чем его пытался предупредить Яр… Макс сжимает губы. Наверное, рано или поздно это должно было произойти. Бедолага Марк. Он, как ребёнок, за которым нужно постоянно присматривать. Он слишком инфантильный, но нельзя судить его за это. А затем он перекинул руку Марка через плечо и, обхватив за талию, поднял, направляясь к лестнице. Марк был достаточно лёгким, поэтому у Макса не возникло трудностей при подъёме его по лестнице. Осталось только найти спальню. Макс открывает одну из дверей. — Оу, извините, — сразу закрывает, продолжая стоять, как вкопанный. Черт он видел то, что не должен был. Он ещё долго не сможет это забыть, как бы сильно не хотел. У него сраная психологическая травма. Найдя свободную комнату, он уложил парня на кровать и предусмотрительно задергивает портьеры, чтобы первые солнечные лучи не смогли потревожить Марка. Пододвигает к кровати стоящий в глубине комнаты стул и садится, обхватив холодную и липкую руку Марка своими ладонями. — Марк, я сейчас вернусь, пожалуйста, подожди меня, хорошо? — умоляюще просит Макс, отпуская его руку. — Не… уходи, — тянет Марк. Парень делает усилие и покидает комнату, чтобы найти уборную. К счастью, он быстро с этим справляется и присаживается обратно на стул. — Марк? Парень мычит в ответ, но Макс довольствуется и этим, потому что Марк в сознание, и это уже хорошо. Он прикладывает к его лбу отжатую футболку, что предварительно снял с себя и намочил холодной водой, чтобы несколько облегчить его состояние. Макс слышал лишь его прерывистое дыхание. Он коснулся краем футболки его губ, смачивая их влагой. Парень снова извинился и покинул комнату, чтобы найти стакан воды для мальчика. Спустя время он вернулся, тихо прикрыв дверь за собой, позвякивая кубиками льда в стакане. Он обхватил затылок Марка, чуть приподняв голову, и наклонил бокал с прохладной водой, прислоняя ближе к губам, чтобы парень мог сделать глоток. Марк благодарно выдохнул, роняя голову на подушку. Он поставил стакан на тумбу и стал утешительно гладить ладонью по его руке, покрытой мелкими мурашками. Марк был так бледен, точно сама смерть, его сухие губы покрылись мелкими трещинками, но кое-где ещё блестели невысохшие капли той дряни, от которой он всеми силами сейчас пытался избавить свой организм. Ресницы трепетали под сбившимся дыханием, а брови были сведены к переносице, образовав складку. Сложно и в мыслях подумать, что тот Марк, которого Макс знал — с ярко — розовыми манящими губами, блестящими румянцем и блеском скулами, горящими пьянящим кокетством глазами — и человек, лежащий перед ним — одно лицо. Марк что-то бормотал в состоянии, похожем на бред. Он провел Макса через всю его жизнь. И Максу вдруг стало страшно за мальчика, который выглядел таким болезненно слабым в этот момент, потерявшись на кровати среди одеяла и подушек. Что если это было раскаяние? Когда человек лежит на смертном одре и рассказывает историю своей жизни, прося прощения и искупления у Бога? Макс завертел головой, стараясь выкинуть плохие мысли. Но ему действительно было так страшно прямо сейчас. А он даже не знал, был ли Марк верующим… Пересилив себя, он все-таки сумел немного успокоиться и продолжил слушать Марка, сжимая его руку. Наверное, потому что Макс как никогда боялся наступления тишины — он не был уверен в том, что парень продолжит. И, если вдруг, он замолчит, то не окажется ли это последним, что Макс услышит от него? Поэтому он превратился в слух, пропуская через себя все сказанное, позволяя картинкам в его голове красочно скользить перед глазами, а взгляду оставаться на лице Марка, внимательно следя за каждым изменением на нем. — Я родился раньше срока… Был совсем слабым и таким крохотным… Врачи не были уверены, что я протяну и неделю. Но… я смог, — слабая улыбка появилась на его лице. — Ты можешь помолчать, если хочешь. Возможно, ему стало чуть лучше, раз он нашел в себе силы говорить. Он мотает головой и, облизывая пересохшие губы, продолжает: — У моей мамы было что-то… вроде… проблем с головой. Она так сильно хотела девочку… а родился я… — Макс сжимает его руку, чувствуя ком в горле. — И она одевала меня… как девочку… ну знаешь… платья там и… — Макс понимающе кивает. — Знаешь… а ведь мое имя не Марк, — парень пытается издать смешок, — я поменял его, когда мне… исполнилось 20… когда же это было? — он силится вспомнить. Да вы шутите? Марк выглядел слишком молодо для человека, который перешагнул порог 20-летнего возраста, Макс думал, что он едва ли школу закончил. Ох. — Ну и ладно, — со вздохом сдается Марк. — Маркиза… так она назвала меня. Как кошку… но знаешь… мне даже нравилось то… как она одевает меня, — он кусает губу. — Пока не начался… подростковый возраст, — он раздувает ноздри, плотно сжимая глаза. — Произошли первые изменения… в организме… Но она продолжала убеждать меня… что я… интерсекс… Надо мной стали издеваться в школе… тогда я… начал понимать, что… что-то не так… со мной, — Марк затих, сжимая губы. И Макс боялся прервать череду воспоминаний, лишь крепче сжимал ладонь парня всякий раз, когда тот рассказывал особенно тяжёлые моменты, как и сейчас. — Марк, ты не должен рассказывать мне все это, если эти воспоминания причиняют тебе боль, — прошептал он. — Нет… я хочу… Как-то раз одноклассники подкараулили меня в раздевалке… и спустили с меня юбку, обнажив… все… и раздался хохот… они трогали меня руками, говоря, что… я мальчик, а не девочка…. Потому что между ног у меня… такой же член, как и у них… Они настаивали на том, чтобы… я начал одеваться иначе… будто бы это от меня зависело… После того случая я пожаловался маме… я так много плакал в тот день… и потом… закатывал истерики… грозился состричь все волосы… чтобы только… забыть тот стыд, что испытал… — Марк повернул голову, указывая на стакан, и Макс послушно поднес его к губам парня, давая попить. Он перевернул футболку на его лбу другой стороной, что не успела нагреться от тепла тела. Марк поблагодарил его и продолжил: — Я так хотел носить брюки… в них явно было в разы удобнее. Хотел снять дурацкие лифчики… Но мама мне не поверила… она решила наказать меня за неблагодарность… не выпускала из дома… перестала кормить… ожидая, что я… извинюсь перед ней… надену платье… — Марк делает паузу, поднимая глаза к потолку. — Забавно, но я помню то, что она сказала… так отчетливо… до сих пор… «Маркиза… у тебя не сформировались молочные железы… Тебе стоит больше есть… чтобы… грудь выросла… Ты такая худая». Макса передернуло от этих слов. — До 15 лет… я считал себя… интерсексом. Мама приучила меня все ей рассказывать. Она говорила, что это… для моего же блага… она должна, как мать, узнать… если кто-то начинал обижать меня… чтобы принять меры… чтобы наказать негодяев. И я говорил ей… потому что краткие ответы ее не устраивали… Она начинала злиться и кричать… а я так боялся ее гнева… «Почему ты не говоришь всей правды?.. Ты не доверяешь собственной матери?.. Неблагодарная дочь… Я делаю для тебя все… Работаю, чтобы купить самые лучшие платья… чтобы все восхищенно смотрели на тебя… А вместо благодарности ты даже не можешь… сказать мне… как прошел твой день… Иди в свою комнату… тебе надлежит подумать над своим… поведением. Ты наказана… я закрою дверь… И не вздумай просить меня… чтобы я открыла ее… Ты должна хорошенько подумать… как сильно ты… обидела меня… и я сама решу, когда закончится твое… наказание», — с болью в голосе проговорил Марк. На его ресницах стояла соленая влага. Макс замер, не в силах пошевелиться. Кажется, он даже не моргал, пытаясь переварить услышанное. Марк с такой пугающей точностью помнил каждое слово матери? Либо она говорила это слишком часто, либо мать внушала такой страх, что слова засели в его голове на всю жизнь. Макс сглотнул, позволяя себе пошевелиться и провести кончиками пальцев по нежной коже парня. — Но в чем-то я благодарен этой женщине. Ласковость и нежность… что… она считала… присутствуют в каждой девочке… они были во мне… я стал таким… и это открыло многие двери… потому что всем нравятся такие люди. Но это также помогало мне добиваться того, чего я хочу… Марку и впрямь удачно удавалось манипулировать людьми. С этим не поспоришь. — Первыми забили тревогу соседи… они слышали крики мамы… мой плач… удивленно провожали меня взглядом… когда… видели в платье. Мой голос уже начал ломаться… и это было ужасно… Мама лишь ругала меня за это… говорила, что мой голос… он… ужасен. Она заставляла меня делать различные упражнения… чтобы скорректировать его… сделать тоньше и выше… как у девочек. Но я знал, что соседей она кормила ложью… для одних я был болен… и по этой причине мой голос осип… для других… что мне неудачно удалили аденоиды в детстве… и теперь у меня проблемы с… голосом. Соседи сочувственно вздыхали… когда я сталкивался с ними. Слова, сказанные им о своём прошлом, стали звоном в ушах Макса. И свободной рукой он сжал переносицу. Парень с трудом сглатывает. И в этот момент телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, вглядываясь в экран. «Ты где?» Сообщение прилетело от Томы. А Макс и забыл, что оставил его, внезапно убежав. «На втором этаже. С Марком. Ему плохо. Захвати воду, если надумаешь прийти». Парень задумывается и добавляет: «Много воды». Он прячет телефон обратно в карман. — Я способствовал тому, что маму… ее упекли в лечебницу для душевнобольных. Я длительное время посещал психотерапевта… Мне стало значительно лучше… я перестал носить женскую одежду… но оправиться до конца… я так и не смог. Что-то так и осталось со мной… от чего избавиться уже невозможно… как монохромный шум… преследует меня всю жизнь… Спустя время… когда обида немного затихла… я решил навестить маму. Но узнал, что ее не стало… Я опоздал… Она вскрыла вены… Врачи говорили, что она каждую ночь звала какую-то Маркизу… обвиняла во всем лишь ее… Она так ни разу и не попросила прощения… а я… ждал… я не винил себя за то, что упек ее туда… совсем нет. Я хотел, чтобы она… почувствовала на себе… каково это… жить так, как тебя вынуждают другие. Я знал, что ей не понравится там… потому что она… ненавидела распорядок дня, правила… прием таблеток… общение с себе подобными… — голос Марка стал тише, пока и вовсе не прекратился, сменившись на размеренное дыхание и слабое сопение. Макс услышал, как дверь тихо приоткрылась, и Тома вошел с серебряным подносом, на котором стоял графин и стакан. В его глазах промелькнуло понимание ситуации, и он молча высвободил руки, поставив поднос на тумбу, а сам подошел к Марку, склонившись над ним, а затем тихо сказал: — Марк — сильный малый. Не переживай так. Он поправится. — Ему нужно поспать, — на автомате ответил Макс, все еще не сводя с него глаз. — Но зачем Марку столько воды? — переведя взгляд на графин, спросил Тома, взяв стул и придвинув его ко окну, устало присел на него. — Она нужна уже мне, — прочистил горло Макс. — Мне срочно нужно избавиться от сухости в горле, — Парень хотел добавить: «возникшей от истории Марка», но не решил. Он припал губами к стакану, быстро опустошив его. — Тебе удалось сделать то, что не смог я сам, — парень подался вперед, опершись локтями на ноги. Макс удивленно перевел взгляд на Тому. — В своей слепой страсти ко всему, что может погубить его, Марк напоминал мне собственного отца. Я боялся, что он сгорит так же, как и он, а потому не мог ничего сделать. Страх может поглотить все остальные чувства. Я просил его остановиться, но он никогда не слушал. Я знал, что это случится, но не подозревал, когда именно. — Поэтому ты столкнул меня с ним? — Нет. Это было не преднамеренно, — он перебирал пальцами. — Но, когда ты стал с ним сближаться, мне стало не по себе, что он может утянуть тебя с собой. — Но не случайно начал говорить мне, чтобы я держался от него подальше? — Не случайно, — прикрывая глаза, согласился он. — Специально? — не унимался Макс. — Преднамеренно. Тома делает глубокий вдох и тихо-тихо шепчет: — Мне так стыдно… Я ревновал тебя… Ревновал своего друга к другому другу. Я такой ненормальный, да? Но, когда узнал, что ты хотел спасти меня… Это задело меня… Потому что я решил, что между нами не было дружбы как таковой, что это было лишь твоей идеей. И я почувствовал себя использованным. Но потом я прокручивал в голове все это, вспоминая твою заботу… И понял, что это не могло быть лишь твоим желанием спасти меня, не было побочным действием синдрома спасателя. Ты был искренним. И, поняв это, мне стало так стыдно, что я наговорил тебе столько. Я правда полнейший идиот. Ведь ты мой хороший друг… Как я мог так поступить? — его голос такой слабый, и Максу так хочется его обнять, но вместо этого он лишь крепче сжимает ткань брюк и кусает губы. — Тома, я не виню тебя, — искренне говорит он с улыбкой на лице. Макс рад, что они, наконец, дошли до того уровня отношений в их дружбе, что Тома доверяет ему то, что так долго терзало его, что он может открыться ему. Это действительно большой шаг. И Макс бесконечно счастлив этому. Тома облегченно выдыхает, и его руки спокойно расслабляются на ногах. Парни настолько вымотались, что обессиленно откинулись на мягкие спинки стульев, слушая тихий шелест листвы за окном, иногда касающейся окна. — Все это время, — начал Тома приятным бархатным голосом, — я надеялся, что кто-то спасёт меня из мира услужливых улыбок. Он втягивает воздух, прежде чем продолжить. — И я так чертовски зол на себя за то, что не смог тогда остановить все это. — Ты должен простить себя за то, что не смог вовремя найти выход, — Макс вполоборота смотрит на его запрокинутую голову. В комнате слишком темно, чтобы он мог разглядеть черты его лица. Хмурится он или расслаблен? — Так легко потерять надежду, но куда сложнее обрести её. — Рассмотри свет внутри себя, чтобы выйти в мир, неся этот самый блеск, — Макс качает головой, и слышит тихий смешок сбоку. Затем он успокаивается, возвращая голосу апатичное спокойствие: — Все это время я пытался забыться в других людях. Беззвучно просил их исцелить меня, сам не прилагая никаких усилий. Так долго. Пока не понял, что должен сделать это сам. Только я могу спасти самого себя. Он выглядит так, словно смирился. Молча и покорно принял нести это бремя в одиночку. Почему? Почему он просто не может рассказать о том, что его гложет, Максу? Он бы наверняка придумал, что делать. И неважно, что сам Макс не может разобраться со своей жизнью. Это не имеет здесь ни малейшего значения. Он всегда прекрасно помогал другим. У него такой дар. — Ты никогда не станешь счастливым, пока не сделаешь того, чего хочешь на самом деле. — Наверное, ты прав. — Что ты сам сделал, чтобы изменить ситуацию? — серьезно спросил Макс. Тома промолчал. — Тома? — зовет Макс. — Я пытался найти среди темноты свет, старался отыскать среди людей того, кто сможет спасти меня, вернуть меня самого. — К сожалению, ты никогда не найдешь такого человека. Потому что… — парень опускает голову, разглядывая пальцы рук. Это оказалось говорить тяжелее, чем он предполагал, — его правда нет, Тома. Никто не в силах сделать тебя счастливым, пока ты сам этого не захочешь. Ты должен сам захотеть этого, захотеть поменяться. Возможно, кому-то и удастся подарить тебе светлые и чудесные воспоминания счастья, но все будет возвращаться на круги своя, пока ты сам не перережешь эту нить, связующую тебя с прошлым. Сломать оковы — непростая задача, но она стоит того, чтобы это сделать. — Дядя не раз пытался внушить мне, что отец никогда не любил меня, поэтому и так много пил. Я не знаю, зачем он это делал. Черт, сегодня какой-то вечер откровений? Макс не выдерживает, честное слово. Видимо, у этого дома какая-то своя особая атмосфера для этого. — Тогда я кидался на него с кулаками, чтобы он перестал, крича и спрашивая, почему он сам пьет. Может, ему просто не нравилась собственная жизнь, которую он не смог изменить? Жизнь, которую он испортил сам себе. Конечно, после такого я получал от него, — Тома сжимает губы, и сильнее впивается пальцами в ткань брюк, пока не начинают появляться белые костяшки. Тома — мальчик, лишённый любви и ласки, но так в них нуждающийся. Мальчик, выросший в насилии. Томе критически не хватало поддержки. Однако, ему все-таки удалось сберечь в себе ту человечность, нежность и заботу, которой успели окружить его родители, пусть и так недолго. Прошлое нельзя изменить. Остается лишь принять его, чтобы двигаться дальше, чтобы продолжить жить. Макс чувствует горечь во рту. Он не может помочь Томе, не может помочь Марку, потому что у него нет способностей, связанных с перемещением во времени. Макс не в силах исправить то, что произошло задолго до того, как он познакомился с этими парнями. Сейчас он это отчетливо понимает. Однако, Макс все еще способен сделать одну самую простую вещь — просто быть рядом. Заботиться об этих людях, если это будет необходимо. Он может попытаться сделать Тому чуточку счастливее в настоящем. Ведь для этого и нужны друзья, верно? — Все это время я не чувствовал земли под ногами. Той самой опоры. На мои эмоции и чувства всегда реагировали негативно — А ты принимал меня таким, какой я есть. Проявлял заботу. И я просто… Растерялся. Это казалось чем-то неестественным, чуждым. И чем больше я думал об этом, тем сильнее меня поглощала неизвестность. Всё было таким запутанным — Ты мог мне сказать об этом, но уж точно не игнорировать меня. — Я боялся. Боялся, что ты не поймёшь меня, осудишь, — Тома крутит кольцо на пальце. — Просто ты другой. Ты всегда открыт, проявлял все эмоции, которые внутри тебя. А мне приходилось все детство прятать их в себе, предугадывать настроение дяди, чтобы не разозлить его лишний раз. Я старался не потерять самого себя, знал, что рано или поздно я освобожусь от дяди. Да, моя цель была съехать от него. Но по пути к цели я потерял себя. Потерял среди кучи людей, которые меня окружали каждую ночь. Они словно высосали из меня все до остатка, — его голос был таким слабым и приглушенным, как едва различимое видение. — И сейчас я лишь тень того человека, каким мог бы стать. Я не хотел причинить тебе боль, сделать тебя несчастным. Почему то я верил словам дяди, считал, что это правда. Он говорил, что красивые оболочки скрывают за собой лишь уродство и пустоту. — Но ты же понимаешь, что это ложь? — тихо спрашивает Макс. — Сейчас уже да. Спустя столько времени, — выдыхает он, и парень ощущает на себе всю это боль, что впиталась в воздух, став с ним одним целым. — Макс, мы же можем после этого… — его пальцы замирают, переставая крутить кольцо. — Быть друзьями? — Нет… Максу пришлось немного согнуться, чтобы не умереть на месте от колющей боли в груди. — Быть хорошими друзьями? — он поднимает голову, смотря темными глазами на Макса. Из-за мрака, царящего в комнате, парень не сумел ничего рассмотреть, ему с трудом удалось различить лишь черты его лица. Блять, Тома… На что только Макс рассчитывал? Возможно ли, что все это время Тома просто прокручивал в голове их отношения? Пытался что-то понять. И пока он до конца не разобрался в этом, не мог контактировать с Максом, как раньше, боясь запутаться еще больше. Парень ежится — он не понимает, как Тома может так легко накидывать пиджак на голое тело, потому что это… Ну, неудобно… — Конечно, — с теплотой в голосе говорит Макс. Тома все это время боялся быть отвергнутым, даже в дружбе. Он тянется к нему, обвивая руками шею и плечи, прижимая к себе. Тома утыкается холодным носом в изгиб шеи Макса, и парень чувствует, что он дрожит. Макс успокаивающе водит ладонью по его спине, шепча слова, предназначенные лишь для этого мальчика. Они так и уснули, сидя на близко придвинутых друг к другу стульях, уперевшись головами. В последующие несколько дней у Макса так сильно болела шея, что он не мог её толком повернуть от неудобного положения, в котором он заснул. Но он до сих пор помнит тот тонкий аромат, исходивший от парня, его глубокое дыхание, щекотавшее кожу — все это убаюкало его лучше колыбельной или сказки на ночь. Лишь тепло человека рядом, в которого Макс окончательно влюбился. И, кажется, с каждым днем его чувства становились лишь сильнее. Ох, боже, помогите парню справиться с этим. Но, будьте уверены, если бы Максу предложили альтернативу — перестать страдать, забыв этого мальчика навсегда, он бы никогда не согласился на подобное. Потому что он уже не мог забыть. Не мог даже позволить такому случиться. Никогда.