Оковы

У Марка, к счастью, оказался действительно крепкий организм и несломимая воля к жизни, и он быстро пошел на поправку. Ник хотел даже отвезти его в больницу, но парень слёзно умолял его, не делать этого. Парни много времени проводили в его комнате, рассказывая какие-то истории, приносили то, что он просил, поправляли одеяло, когда он дремал. А еще Макс до сих пор помнит, когда Эд под утро отыскал их, хлопая дверьми, что и вывело всех ото сна. Он сам вызвался отнести Марка до машины, взяв хрупкого мальчика на руки, и Макс даже улыбнулся, глядя на это, за что был удостоен свирепого взгляда Эда и его рычания. Макс не теряет попыток связаться с Эви, и пока все безуспешно. Но он хотя бы пытается. Парень даже отправил ей скрин экрана, на котором черным по белому красовался заголовок его еще не начатой курсовой. И он подписал фотографию: «Хорошие мальчики пишут курсовые сами». Может, это хотя бы вызовет улыбку на ее лице, когда она прочтет его сообщение. Он сидит битый час перед ноутбуком, смотря на семь слов, ставящих его в ступор: «Сложные объекты в системе объектов гражданских прав». Пока единственным, что ему удалось раздуть — шар от жвачки. Окей, он хрустит пальцами, начиная набирать текст. Объекты, действительно, занимают важное положение в гражданском праве. И одними из наиболее существенных объектов являются именно вещи, которым присуща телесность и пространственные границы. И эти границы не всегда следует переходить, потому что это может восприняться, как попытка нарушить личное пространство. Но, порой, эта самая телесность так манит к себе, что невозможно не поддаться. Такая бархатистая на вид, одурманивающая ароматом летней грозы, внутренним сиянием. Макс моргает, вчитываясь в текст. Блять, он быстро стирает написанное. Объекты, действительно, занимают важное положение в гражданском праве. И одними из наиболее существенных объектов являются именно вещи, которым присуща телесность и пространственные границы. Он крутится на стуле, приложив карандаш к губам. Вещи подразделяются на простые и сложные, в зависимости от частей, что входят в их состав. Так, к сложным вещам можно смело отнести чайный сервиз, собрание сочинений, Тому. Блять! Макс рьяно стирает последнее слово. Сложные вещи обладают некоторой системностью. Макс задумывается, прикрывая глаза. Но есть исключение: у Томы нет какой-либо определенной системности, он… Черт, да у него просто влюблённый мозг. Он влюблённый идиот. Парень стирает все, оставив лишь первую строчку, содержащую в себе название курсовой. Что ж, уже не так плохо. Макс выбрал самую ужасную тему курсовой. Он не может больше ничего придумать и бессильно закрывает ноутбук, положив голову на скрещенные на столе руки. Он тяжко стонет. И ситуацию нисколько не спасало то, что Макс делил с Томой одну комнату. Томе обязательно находится всегда так близко? Макс и так с трудом сдерживается. И зачем только из его рта вылетели те слова? Но Макс правда не смог не озвучить их, когда увидел, как Тома, постанывая, пытался размять шею. — Могу сделать тебе массаж, — откинулся Макс на стуле, повернув голову на парня, сидящего на кровати. — Я хорош в этом. — Нет, нет… — Тома прикусил губу, задумываясь. — Если только, — замолчал, опуская взгляд. — Если только, что? — прищурился он. — Мама всегда мне гладила ноги… Не мог бы ты сделать это? — несколько смущенно спросил он, опуская взгляд. — Да без проблем, — вставая, Макс подошел к кровати, садясь на край. — Чего ты так стесняешься? — Я... — он ещё сильнее залился краской. — Тома, ты можешь быть слабым сколько угодно, пока мы вдвоём, — вздыхает Макс. — Мы же друзья, — улыбка расползается на его лице. — Запомни уже. — Да… — Никто больше об этом не узнает. — Обещаешь? — и его глаза напомнили щенячьи. — О боже мой, обещаю, — широко улыбнулся Макс, сдерживая смех. Он разминает стопы Томы, нежно огибая каждый палец на ногах. Круговыми движениями передавая тепло в немного прохладные ступни. Он старается не отрывать глаз от ног, чтобы не начать разглядывать поджарый обнаженный торс. Потому что он не хочет оттирать потом собственные слюни с простыней. Ноги, ноги и только ноги. Его внимание приковано только к этой части тела. И он почти поборол в себе всякое желание поднимать голову, пока не внезапно заданный вопрос: — Макс, что для тебя любовь? — едва слышно спросил Тома. И вопрос встал поперек горла Макса, точно рыбья кость, он застал его врасплох. — Ну, любовь — это бескорыстно желание сделать приятно любимому человеку. Вне зависимости от того, была ли просьба озвучена, а если была, то вне зависимости от того, какая именно. И дело здесь не столько в том, что ты отдаёшь всего себя человеку… — А в чем же тогда? — Делая нечто подобное, ты сам получаешь от этого удовольствие. Вот и весь секрет. — Ты гладишь мне ноги сейчас. Тебе приятно? — Эм, да. «Потому что это твои ноги. Мне нравится касаться тебя — любой твоей части тела. Нравится ощущать тепло твоей кожи под пальцами, нравится ощущение гладкой кожи. Нравится видеть твоё млеющее под моими касаниями лицо. Мне тепло от той мысли, что тебе приятны мои действия, прикосновения. Я рад, что ты попросил меня об этом, доверился мне и нашёл в себе силы озвучить свою просьбу». Но он, конечно же, не озвучивает этого, пряча куда дальше эти мысли. — Тогда в чем разница между дружбой и любовью? Упс. И Макс понимает, что попал. Он не знает ответа. И чем дольше он молчит, продолжая водить руками по бархатистой коже, тем подозрительнее выглядит. — Думаю, в глубине чувств. Друзья тоже заботятся друг о друге, любят друг друга. Только это немного иная любовь… Платоническая? — он вскидывает брови, слыша свой неуверенный голос, которым он озвучил последнее слово, и мысленно щипает себя. — Но ведь от этого было бы приятно каждому. — Но ты бы не попросил об этом Марка, правильно? — Да, не попросил бы. — От этого мне приятнее вдвойне, что я заслуживаю столько доверия, — на лице парня растягивается улыбка. — Все это показывает мою значимость в твоей жизни, идиот. Макс смотрит на результат своего труда и остается довольным. — У тебя волшебные руки, — бормочет Тома, спрятав лицо в простынях. Макс только усмехается, но краска на щеках не заставила себя ждать, вспыхнув в одно мгновение. — Мы же можем побыть чуточку слабыми? — Тома разворачивается, подперев голову рукой, согнутой в локте. — Конечно. Столько, сколько необходимо, — заверяет его Макс, убирая пряди со лба. — Тогда, пожалуйста… — он разглаживает пальцем складки на простыни. — Ты правда хочешь этого? — тише и несколько неуверенно спрашивает парень, внимательно разглядывая Тому. — Да. Ты в этом очень хорош, — его уголки рта дергаются вместе с сердцем Макса. Ох, этот мальчик точно погубит его когда-нибудь. — Что ж, дважды меня просить не нужно, — и Макс седлает его ноги, хрустя пальцами перед тем, как прочувствовать подушечками горячую кожу, ощутить каждую мышцу, что так податливо будет перекатываться под его массажными движениями. Косые лучи солнца заливали комнату, пробиваясь сквозь окна, разгоняя тени, лаская светлую кожу, норовя оторвать себе кусочек манящего крепкого тела. Но Макс не хочет делиться. Скульптор явно постарался пока нежно и с особой любовью вылепливал тело Томы. Чёткие и ровные контуры мышц, перекатывающихся под светлой кожей. Он разминает плечи, поглаживая пальцами каждую мышцу, скользит ладонями к лопаткам, очерчивая подушечками контур, спускается вниз по позвоночнику, и сглатывает. Кожа теплая, притягательная, дурманящая, словно из пор просочился афродизиак, вскруживший Максу голову. Глаза охватывает пеленой, а дыхание сбивается. Парень облизывает губы, потирая ладони между собой, чтобы избавиться от крупиц пота, выступивших на них. Он нежно прощупывает каждый позвонок, начиная ерзать. Черт. Внизу живота скручивается узел. Макс запрокидывает голову, ощущая сильное головокружение. Его лицо полыхает сотнями пожаров. Он бьет себя по рукам, чтобы случайно не потянуть парня за волосы, притягивая к себе и впиваясь губами в его нежную шею. Его движения становятся более настойчивыми, и тело податливо размягчается под его пальцами, отзываясь на ласку и тепло. Макс тяжело дышит. Нега настигает его, сводя с ума. Подушечки больших пальцев вдавливающими круговыми движениями вырисовывают длинные и плоские мышцы спины. И он чувствует, как кончики пальцев начинают приятно покалывать, будто сотни искр готовы вырваться наружу ослепительным звездопадом. Он встряхивает головой, пытаясь прогнать застилающий все туман, снова поглаживая мягкую кожу. А затем делает длинный выдох, успокаивая самого себя. Как же он надеется, что Тома не заметил этого. Блестящие пылинки плыли в полумраке, напитываясь последними лучами уходящего солнца. Ему срочно нужно о чем-то подумать, перевести взгляд на что-то другое. Нужно отвлечься. И он открывает рот, и глупые слова оказываются быстрее, чем он успел понять то, что спросил: — У тебя так много шрамов, — вылетает изо рта Макса, и он сразу мысленно дает себе пощечину. — Можешь их посчитать, — выдыхаемый полушепот размывает мир перед глазами, и Макс слышит в ушах лишь учащенное биение собственного сердца. — Не думаю, что… — но договорить ему не дали. Тома ловко перевернулся, оказавшись на спине, и мягко обхватил запястье Макса, кладя его руку на свою грудь. — Давай сделаем это вместе, — он встречается взглядом с Максом, его глаза кажутся гораздо глубже и темнее. На его лице присутствует легкий намек на нежный румянец. И Макс сейчас сгорит от этого. Он открывает широко рот и замирает, в следующее мгновение надувает щеки и выпускает воздух. Тома приподнимается на локтях, заглядывая глазами, скрытыми в тени упавших на лицо прядок, закрученных сильнее обычного, в глаза Макса. — Шрам на левой грудной мышце, — Макс ощущает совсем небольшую шероховатость под пальцами, — неудачно упал в лесу. Рука Томы перемещает ладонь Макса вслед за описаниями. — Здесь и здесь, — Макс оглаживает ребра, — два шва. Перелом ребер. У одного клиента была стальная хватка. Макс кусает губы. — Выпал из окна первого этажа. Два шва на коленке. Перелом ноги. Это в двенадцать. Тома ведет руку Макса к запястью. — Дядя не рассчитал силу, с которой ударил меня линейкой. Макс внимательно слушал, пригвожденный к полу. Тома отпустил руку Макса, попросив подняться, и повернулся спиной, продолжив: — Над левой лопаткой — клиент, видимо, решил попробовать меня на вкус. Парень огладил контуры изогнутого шрама. — Вдоль поясницы — следы от ремня. Макс легонько провел пальцами. — А эти? — Он касается подушечками пальцев двух рубцов, идущих вдоль лопаток. — Клиент решил сыграть в садо-мазо, — усмехнулся Тома. — И несколько переборщил с ударами плетки. Тома развернулся, скрестив ноги. — Ну, а остальные — по мелочи, — покачал головой парень. — Эти шрамы всегда будут напоминать мне о том, кто я такой. — Они лишь напоминание о том, через что тебе пришлось пройти. Память о том, что ты смог это сделать. Это был тернистый путь, который ты преодолел, оставив позади. Этим шрамам никогда не удастся указать тебе дорогу, потому что только ты сам решаешь, в каком направлении тебе двигаться дальше. Тома замер, пристально смотря на шею Макса, отчего парень с шумом сглотнул. Он медленно поднял затененные глаза и перевел их на все еще вытянутую руку Макса. Черт, он не заметил, что все это время оглаживал его грудные мышцы. Упс. К лицу прилила краска. Тома отзеркалил его движение, и парень мог ощутить его пальцы через тонкую ткань футболки. И он касается в ответ, чтобы поверить в это, ощутить реальность момента. В глазах Томы вырисовывается такой тайный свет, который проводит Макса по петляющей винтообразной лестнице его души. И в этом есть что-то интимное, что-то сводящее с ума, заставляющее бурлить кровь в венах. Это было так необычно. Упоительное чувство, охватившее с головой. Они, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза, задыхаясь в горячем и рваном дыхании друг друга, но не прекращали водить руками по телу напротив. Странный телесный посыл, язык тела. Кровь шумела в ушах. И Макс вновь начал ловить ртом воздух. Он чувствовал себя на грани. Пальцы Томы вызывали сотни тысяч взрывов в каждой клеточке тела, которой он касался. Ослепительно яркие вспышки возникали перед глазами. Он боролся с тем, чтобы не закрыть глаза и окончательно не раствориться в этом блаженстве, охватившем все его тело, засевшем глубоко внутри, растекающемся крошечными блестками по венам. Что за тантрический секс? Тома обхватывает его за заднюю поверхность шеи, так крепко, словно Макс его спасительный круг, последняя надежда, способная вывести его из этого состояния. Парень медленно опускает ладонь, оглаживая контуры тела. Его губы беззвучно движутся, глаза затуманены и кажутся совсем незнакомыми, прерывистое дыхание опаляет всю кожу без остатка. — Тома? — голос Макса вышел с хрипотцой. Парень точно не слышит его, продолжая гулять пальцами по его телу, впиваясь глазами в какую-то точку на лице Макса. Он останавливает его руку, обхватывая ладонями. И это заставляет Тому вздрогнуть, и выхватить ее. — Нет, — шепчет парень, до боли кусая губы. Вероятно, такими темпами он превратит их в кровавое месиво, но ему нужно прийти в себя. Прямо сейчас. — Мы с тобой друзья, — слова даются с трудом. — Если это случится, то… — Мы не будем друзьями? — слабым голосом спрашивает Тома. И Макс не находит, что ответить на это. Он просто молчит, сжимая губы. — Но ты же хочешь… — он вновь опускает глаза на одно его никак не способное успокоиться место, выдававшее его с потрохами. — А ты сам? — Макс поднимает взгляд. — Что хочешь ты? — отчаянно спрашивает парень. — Тома, не важно, что хотят другие. Делай только то, что хочешь именно ты сам. Это важно, — голос приобретает твердость, а взгляд непоколебимо смотрит в лицо парня. — Тебе понравится, — не обращая внимания на его слова, продолжает Тома. — Да плевать на это. Ответь мне, ты сам этого хочешь? — Макс чуть ли не просит, потому что он силится понять парня. Ему нужно узнать блядский ответ, от которого всячески увиливает Тома. — Не знаю. Но будет приятно, значит… — Значит, нет, Тома. Ты должен ответить на это вопрос сам, не находя причин, — и он убирает руки с его тела, закусывая губу. — Но я всегда делал подобное, не задумываясь. — Делал то, что хотят от тебя другие? — Да. — Поэтому ты и несчастен. Упс. Кажется. Макс перегнул. Но он должен быть честным с этим мальчиком, чтобы раскрыть ему глаза, которые он упрямо держал закрытыми все это время. — Это не так. — Тогда ответь мне — ты счастлив? — он впивается в его глаза, пытаясь отыскать ответ, что проскользнул бы крошечным блеском на поверхности. — Ну… — Да или нет, — торопит он, надавливая, отрезая пути к отступлению. — Наверное, да. — Ложь, — жестче добавляет Макс. — Но я хочу поблагодарить за массаж, — робко бормочет Тома. — Я уже говорил тебе, что твоих слов будет более чем достаточно. — Но никто раньше не жаловался, — пустым голосом произносит Тома. — Я знаю, что ты этого не хочешь. Это будет ошибкой, концом во всем, что Макс так долго и старательно выстраивал с ним. Неправильно. Все это неправильно. Дрожащий голос Томы, его поджатые губы… — Ты не можешь всю жизнь думать о других людях, иначе твоя собственная жизнь пройдёт мимо. Подумай об этом. Все прошлые отношения Макса заканчивались дурачествами, вечным атрибутом которых была постель. Но с Томой было что-то иное. Что он и сам понять не мог. Его не хотелось затянуть в постель. Лишь довольствоваться платонической нежностью, от которой обжигало не хуже самой страстной и бессонной ночи. Между ними точно была какая-то эфемерная связь, своя атмосфера с нежным трепетом внутри, стоило им оказаться одним. Он не хотел, чтобы Тома вот так давал свое тело, которое, по его мнению, абсолютно не ценно. Если бы Макс согласился сейчас, он бы сломал его, окончательно разрушил. Потому что Тома не осознает последствий своих действий, не понимает, что потом пожалеет об этом, терзаясь пустотой внутри. Потому что для закрытия дыры в сердце нужны искренние, светлые и настоящие чувства. Вот только… Тома его не любил. А рушить дружбу из-за какой-то минутной слабости он не хотел. Макс понимал, что в Томе сейчас лишь бушует физиология, он просто пленник собственного тестостерона, ударившего в кровь. — Бабочки летят на свет… И обжигают крылья, — прошептал Тома, ложась спиной на кровать и смотря в потолок. — Тома, ты спящая звезда. Не дай себе потухнуть. «Лучше сгореть, чем потухнуть. Если твоя любовь меня сожжет, то пускай, я готов на это пойти». — Но в тебе самом горит огонь. — Чтобы зажечь твой ленивый и так долго спящий фитиль, — улыбается Макс, но Тома не реагирует. — Если бросить горящую спичку в таз с водой, то она потухнет. — Так брось её в бензин, и огонь разгорится, став ярче и больше, — размашисто жестикулировал руками Макс. — Боишься, что испачкаешься? — вопрос оглушил Макса, хотя голос Томы был на грани шепота. — О чем ты? — Думаешь, я грязный? — Что? — Макс чуть ли не давится воздухом, а брови идут наверх. — Я чистый, правда… — Боже мой, — взмолился Макс, потирая переносицу. — Тома, перестань причислять меня к Лику святых. У меня даже мыслей таких не было. Никогда, — жестко сказал Макс, не давая усомниться в правдивости собственных слов. — Хотя, даже если и так, — он растянулся в улыбке, сверкая прищуренными глазами, — я стал бы святой водой, что избавила бы тебя от въевшейся скверны. Но парень снова промолчал, изучая белую, пиздец, интересную простынь. — Почему ты постоянно пытаешься затащить меня в постель? — посерьезнел он. — Прости, Макс, — виновато шепчет он, опуская голову. — Это… — он мотает головой, ему никак не удается подобрать нужные слова. — Это что, издержки того, чем ты занимался раньше? — он озвучивает первую мысль, посетившую его голову. — Да, — облегчённо выдавливает парень. Тома только что сам подтвердил догадку Макса. Не сказать, что парень тешил себя какими-то слабыми надеждами… Но да, реальность порой бывает не совсем приятной. А правду иногда сложно принимать. Но это ничего не значит, его отношение не поменяется. Теперь хотя бы он может дать вполне логичное объяснение тому поцелую в лоб — у Томы пунктик на людей в кровати. Именно так, да. Макс гениален в своих умозаключениях. — О боже, — закатывает глаза Макс. — Тебе просто неведомо, что такое настоящая любовь. Истинное соитие двух тел в один единый организм. Тебе неизвестно, когда от переизбытка чувств, тебе перехватывает дыхание. А какое прекрасное чувство лежать в обнимку после… Прижимать к себе другое горячее тело, изнывая от желания поглотить его, чтобы уберечь от мира, — разгоряченно тараторит парень, не замечая, как Тома опускает глаза, кусая губы. — В твоих глазах не было осуждения или отвращения, когда ты увидел мое тело — лишь сострадание и печаль. Почему? — едва ли не дрожащим голосом спрашивает парень, водя пальцем по складкам на простыни. Он не знает цену своему телу, для него оно не более чем вещь, которой можно торговать. Обменять на информацию или услугу. И от этого сердце Макса с болью сжимается. Но он заставляет себя улыбнуться и сказать: — Потому что твое тело не вызывает отвращения. И я не понимаю, почему ты этого не понимаешь, — Макс несколько запутался в том, что мог озвучить и что хотел бы сказать. В его голове были тысячи мыслей о том, насколько прекрасен Тома, каждая его клеточка тела, весь он целиком. И ему так грустно, что сам парень этого не осознает. Он был идеален даже со всеми своими недостатками. И ещё ни о ком Макс не думал подобного. Никогда. Тома избегает встречаться взглядом с Максом, застенчиво опуская глаза. Словно ему неловко. Он похож на провинившегося ребёнка. И это кажется милым, если бы не одно но — Макс чувствует то же самое. И так продолжается несколько дней или даже недель (Макс слишком занят курсовой и работой), пока Ник не озвучил грандиозную идею, дождавшись, когда Марк окончательно оправился. И эта идея сразу пришлась всем по душе. Провести выходные на природе, вдали от городской суеты (хотя, для Макса это место никогда и не казалось шумным или слишком оживленным), в одном из деревенских домиков, что можно было арендовать. Дом был построен в японском стиле с верандой и внутренним садиком. Такой одноэтажный, деревянный, маленький, но достаточно уютный. Его окружали бескрайние поля, стелющиеся зеленым ковром, хвойные леса, горные вершины и плантации виноградников. Но был один маленький минус. — Тут что, нет кроватей? — возопил Эд, обойдя весь дом несколько раз. — Для этого есть футон, — объяснил Ник. — Ты сейчас выругался на неизвестном мне языке? — усмехнулся он. — Это матрас, если тебе так будет понятнее, — спокойно добавил Яр. Эд скрестил руки на груди, закатив глаза. Макса не пугала перспектива спать на полу — за время его сожительства с Томой он вполне привык к этому, хотя сейчас и не вспомнит, когда в последний раз он ночевал на матрасе, а не на кровати. Задвинув дверь, Макс опустился на деревянный пол, оглядывая парней, удобно устроившихся поблизости. Тома расположился с краю, лежа на половицах, он подпер голову рукой и согнул ноги в коленях, перекинув одну через другую, болтая ей в воздухе. Идущая вдоль периметра дома деревянная палуба днем спасала от палящих лучей солнца, окидывая огромные прохладные тени, и это место сразу стало излюбленным у парней. Они медленно попивали здесь лимонад, позвякивая кусочками льда и морщась от кислоты лайма, когда откусывали его. А вечером — это становилось местом их посиделок. Отголоски зноя ещё ощущались в вечернем ветре, который дул с моря, такой приятно теплый и морской. Дым от костров, что разводили жители соседних домов, смешивался с влажным туманом, мягкие золотые огни, загоравшиеся в окнах, казались расплывчатыми и такими далекими. Ник убрал мешающиеся пряди заколками, прежде чем поставить на ступеньку бамбуковый поднос с травяным чаем. Бесформенная черная футболка скрывала его красивое тело, белые широкие льняные шорты изрядно помялись, он даже не стал их расправлять и просто сел, подгибая ноги под себя. Яр положил голову ему на колени, прикрывая глаза, и он стал играть шнурками его светло-серого худи. Марк свесил ноги, пальцами утопая в мягкой траве. Он качал корпусом влево-вправо, что-то напевая под нос. Теплая белоснежная и пушистая кофта висела на его плечах, а перекинутые рукава была перевязаны спереди узлом. Эд прислонился к дверцам и все еще ворчал из-за отсутствия кроватей, но его, казалось, никто не слушал. Марк тихо сидел весь вечер, и Макс подошёл к нему, приобнимая за плечи. — Ты какой-то тихий? — Природа. Я люблю смотреть на неё. Она вселяет в душу покой. — Все хорошо? — мягко спросил он, обвивая руками его хрупкую шею. — Теперь да, — Марк положил ладонь поверх его предплечий, чуть повернув голову. Его глаза были теплыми и блестящими, а ямочки робко показались на лице. Возможно, он все ещё винил себя, что заставил беспокоиться за него, возможно он испытывал стыд за ту ситуацию… Макс не мог сказать наверняка, но что-то из этого заставило Марка поменяться. Вечерние разговоры с парнями за чашкой горячего чая на веранде с видом на бескрайнее травяное море, цветущие деревья, шуршащие своими листьями, когда подует лёгкий тёплый ветерок, доносивший до ушей стрекотание сверчков и писк комаров, а до носа — сладкие ароматы цветов, свежесть земли, отдающей последнее тепло дня, и травянистые ноты луга, казались чем-то по-особенному интимным и таинственным в эти минуты. Звонкий шлепок заставил всех повернуть головы, прервав тихое умиротворение момента. — Чертов кровосос, — ругаясь, Эд скинул с себя трупик комара. — Ты просто сладкий, — усмехнулся Макс. — Мы все проделали длинный путь, — вдруг начал Ник, смотря вперед. — Мы все молодцы, — теплая улыбка окрашивает его лицо, — каждый из нас. — Он склоняется над чашкой чая, дымящейся у его лица. — Ник, не сожалеешь, что состриг волосы? — перевел на него взгляд Макс. — Ты будто потерял часть своей изысканности, — дополнил Эд, прихлебывая напитком. — На самом деле, гораздо удобнее стало. И не так жарко, — он коснулся пальцами кончиков волос, еще не до конца привыкший к новой длине. — Теперь ты больше похож на оборванца, — усмехнулся Эд. — Будто из трущоб сбежал. — Эд, ты одеваешься точно так же, — вставил Яр, косо смотря на парня. — Это мой стиль! Никто не смеет мне говорить о том, что он плох. — Мне не хватало такой свободы. Когда носил ту одежду раньше, то казалось, словно что-то сковывало меня. А сейчас такая лёгкость. Мне комфортно в этом, — легко ответил Ник. — Ты просто повторяешь за мной, приятель, — усмехаясь, распрямил плечи Эд. — Он не носит одну и ту же футболку неделями, — вмешался Яр. — Она моя любимая. — Признай, что тебе просто лень её постирать, — Яр сузил глаза, все еще изучая силуэт парня. — Это неправда. Она не была грязная. — Она воняла. — Пока ты не появился в комнате, ничего не воняло. — Ты не выносим, — вздохнул Яр, складывая руки за головой. Макс не сдержал смешка. — Макс, — Ник обернулся к нему, — теперь ты увидел и нашу тёмную сторону. Каждый из нас по-своему ненормален, сломлен и тому подобное. Но мы держимся друг за друга, помогаем, когда это не обходимо и поддерживаем… — Если ты думал, что меня это как-то напугает или смутит, то ты ошибся, — улыбнулся парень, не дав закончить Нику. — Есть разные банды. Те, кто бесчинствует, и те, кто помогает полиции подпольно. Но банды пересекаются между собой, и просто обязаны поддерживать отношения. Это исключительно в обоюдных интересах. WOF не делает чего-то противозаконного. Мы тщательно отбираем участников, чтобы не было глупостей и проблем в дальнейшем. Но у членов банды есть неприкосновенность — их не могут тронуть другие банды. — А иначе? — Иначе случится замес. И тогда ни одна из сторон не будет в выгодном положении. Произойдет свержение верхушек, и анархия в составах. Неразбериха в городе. Вмешается полиция. А это никому не нужно. Каждый преследует свою цель и выгоду. Поэтому мы так тщательно и следим за новыми бандами, чтобы не допустить подобного, — вкрадчиво и с расстановкой говорил Ник. — Каждый беспокоится о собственной заднице. Все понятно, — кивнул Макс. — Как так получилось, что я оказался приглашён в вашу банду. — Двое из нас разглядели в тебе то же, что есть в каждом из нас, — только и ответил парень. Его взгляд был слишком нечитаемым, и Макс ничего не смог понять. Это что же? Макс нахмурился. — А зачем было запугивать? — Чтобы узнать тебя лучше. Страх, Макс, хорошо обнажает скрытое. Нам не нужны люди, которые не смогли бы сохранить в тайне наш секрет. Макс нахмурился, делая сложное лицо. — Мы все были объединены одной идеей — жить свободно, не терзаясь страхами. И тогда Яр предложил создать банду с единой одеждой, чтобы нас видели другие. Мы не собирались творить безумие, бесчинства, грабежи и убийства… Нам была необходима некоторая неприкосновенность, которую можно было получить, лишь заимев связь с полицией, что и было сделано. Признаюсь, здесь нам помогла власть моего отца и его громкое имя. Полиция обещала нам безопасность — теперь мы могли свободно существовать, как банда, не занимаясь ни чем из того, на что промышляют здесь банды, то есть некоторое прикрытие. Об этом маленьком секрете знали мы и полиция, но не другие банды. Мы обрели небольшую свободу, но в обмен должны были поддерживать отношения с другими бандами, и, в случае чего, содействовать полиции или следователям в обнаружении местонахождения этих самых банд. — Я все равно не понимаю… Для чего такие жертвы? Зачем нужно было создавать банду, если у вас не было таких грандиозных целей? — Банда дарует тебе защиту. Это уверенность в том, что участники других банд не нападут на тебя поздней ночью, потому что случись такое, началась бы анархия и свержение главарей банд. А никому это не нужно. К тому же, пока банды спокойно сосуществуют вместе с остальными людьми, это не доставляет кому-либо серьёзных неприятностей. — Хочешь сказать, что здесь закрывают глаза на банды? — Да. Потому что, как известно, банды позволяют держать людей в страхе, что удобно для верхушки — напуганным человеком проще управлять. А для полиции — это дешёвая контрабанда и те же связи. Поэтому у никому не выгоден распад банд и их полное исчезновение здесь. — А как же то, что люди напуганы? — Расскажи им про то, что в небе был замечен космический корабль, они так же напугаются. Макс хохотнул. — Получается, Яр был инициатором создания банды? — поинтересовался Макс, отставляя пустую чашку. Ник перевел на него взгляд, нежно кладя ладонь на предплечье. — Да… Но нет… — противоречит себе Яр, опуская голову. — Изначально эта идея принадлежала другому парню… — и были видно, с каким трудом ему даются эти слова. — Мы вместе хотели создать эту банду, — он втягивает воздух. — WOF будет существовать, пока жива моя память о нем. Он придумал логотип и само название. Мы даже набили парные тату — крылья на груди. Знак свободы, — медово-бархатный голос растворяется в покрове ночи, но звенит в ушах Макса. — Как расшифровывается эта аббревиатура? — Wings of Freedom, — Яр касается ладонью груди, пальцами нащупывая контуры крыльев. — А где сейчас этот парень? — он вновь оглядывается, точно пытаясь отыскать самого робкого участника, который прятался все это время, неумело играя в прятки. — Он погиб. «Ох, Макс… Ты разбередил чужую рану, границы которой тебе даже неизвестны…» — А что… — Его сильно побили, когда узнали, что он гей. Макс поежился от этих слов, ощутив физическую боль, прошедшую волной по телу. Свобода, которую он не успел обрести. Свобода, которая стала главенствующей идеей для Яра. — Я долгое время пропускал чувство утраты сквозь себя, пока оно не завладело мной полностью. Тяжело отпустить того, кого любил так сильно. Тогда-то я и понял, что полностью пропал, и мне необходима помощь специалистов. Долгое время я сидел на нейролептиках и седативных, которые купировали эмоции, — с горечью произносит он. И, блять, Максу так хочется обнять этого парня, но он одергивает себя, оставляя это Нику, который прекрасно справится с этой задачей. Макс чувствует подступающие жгучие слезы к глазам. Нет, он не должен плакать. Не сейчас. Не при всех. Будь мужиком, тряпка. Соберись. Он хлопает себя ладонями по лицу, пытаясь привести себя в чувство. Возможно, прием препаратов и сыграл большую роль в том, каким Яр является сейчас. Может, они способствовали тому, чтобы сделать из него бесчувственную машину. И поэтому от него сквозит такое холодное спокойствие, походящее уже на равнодушие. Но… Макс переводит на него взгляд, видя, как Ник прижимает его к груди, мягко кладя подбородок на его голову, как он водит пальцами по спине, выводя незамысловатые узоры. Со стороны они выглядят как парочка, но не встречаются… Почему? Есть ли вероятность, что Яр просто закрылся в себе, не смог пережить и оправиться от той боли, напустив на себя амплуа снежной королевы? — Ну нет, — протянул Эд, подползая ближе к центру. — Хватит тут вселенский потоп устраивать. — Эд, ты бесчувственный кусок картона, — шмыгнув, пробормотал Марк. Парень на это лишь стрельнул озорным блеском в глазах, но промолчал. А Тома, сидевший до этого тихо и наблюдая за плывущими по небу облаками, резко повернувшись, выпустил струйку дыма от сигары, окутывая всех легким туманом. — Спасибо, дружище! — воскликнул Эд. — Этот антураж был необходим. — Так вот, вернемся к незаконченному начатому, — выше сказал он, привлекая внимание. — Я вас уверяю, что ничто не сравнится с тем, что я как-то услышал от собственного отца, — усмехается парень. — Дело в том, что у меня всегда была безотчетная бисексуальность, — широко улыбается Эд, — и, в связи с этим — постоянные ссоры с отцом. Он даже пытался упечь меня на лечение, думал, что это мне как-то поможет, — скалится он. — И не очень здорово, когда тебя бьёт твой же отец, — Эд провел пальцами по шраму, рассекающему его бровь на пополам. — Но он почему-то думал, что кулаками может искоренить эту заразу из моей головы. И те воспоминания иногда всплывают, вызывая приступы страха и паники, напоминая мне, из чего я сделан. Эти ночные кошмары иногда бывают такой силы, что я даже не могу спать, — он поморщил лицо, и в его голосе не было ни капли горечи и боли, лишь язвительная усмешка, будто он сам смеялся с того, что такая ерунда так волновала его. — И вот отец сказал мне как-то: «Эдик, сынок, ведь ты же педик, не отрицай этого», — передразнил голос отца парень. — И знаете, это действительно было смешно, — смеясь продолжал он, — потому что он не знал, что я не гей, а бисексуал, — сквозь смех протянул парень. — Он считал, что меня привлекают только члены, — гоготал он, хватаясь за живот. — Какой казус. Мне даже не хотелось его расстраивать. Эд умел вывести разговор в другое русло, сняв напряжение и вернув ироничную легкость. И все покатились со смеха только от одного эмоционального рассказа парня, от его безудержного гогота. Сегодняшний вечер стал общим секретом, маленьким моментом откровения, окутанным покровом ночи. И это большой шаг для каждого из них. Рассказать то, что терзало тебя, разделить это горе со всеми, почувствовав некоторое облегчение. И лишь не так давно Макс осознал, что эти пресловутые банды были ни чем иным, как кучкой таких же людей из его города, только с некоторыми отличиями — здесь этих мальчиков просто не понимали, сторонились и не принимали остальные — и они решили объединиться и проводить свободное время вместе. И если в родном городе для них существовали отдельные заведения, в которые не совались другие люди, то здесь, для того, чтобы спокойно и почти свободно жить, необходимо было идти на подобные ухищрения, показываясь лишь ночью, не выделяться внешним видом днем, иметь знакомства в полиции, чтобы, в случае чего, те же ребята в форме не закрыли вас за решёткой на пару суток за ненадлежащее поведение и внешний вид. Потому что в этом городе гонения на геев никуда не ушли, и это считается чем-то противоестественным, если не преступным… И если вначале Максу казалось это чем-то чуждым, странным и непонятным, то теперь эта таинственность лишь будоражила кровь внутри, ведь было ощущение, что иногда они совершают что-то противозаконное, но ничего из этого они, конечно, не делали, но парень чувствовал себя чертовски крутым, втянутым в какую-то загадочную и опасную авантюру. И да, Максу это безумно нравилось. Ему этого так не хватало. Он любил яркие эмоции и острые ощущения. — Тут же никто не влюблен ни в кого? — вопрос Эда прервал всеобщее веселье. И все резко замолчали, опуская головы. Повисла какая-то неловкая тишина, Макс смотрел на руки и не видел выражения лиц других парней. — А? — гаркнул парень, напоминая о том, что он все еще ожидает услышать ответ. — Нет, — хором ответили остальные. — Чудненько, — протянул парень. — Ну, я пойду спать, — вскакивая, Ник быстро раздвинул двери, скрываясь в доме. — И я, — следом покинул террасу Яр. И после этого все быстро перебрались в дом и улеглись на матрасы, укрывшись одеялами. Макс ворочался всю ночь, громко вздыхая. Эд храпел так громко, что ситуацию не спасала даже прижатая к уху подушка. Эти адовые звуки походили сначала на попытку завести старинный автомобиль, переходя на свист закипающего чайника вперемешку с похрюкиванием диких кабанов, заканчиваясь прерывистым и недовольным шумом паровоза. Макс накинул на плечи махровый бледно-коричневый халат и тихо приоткрыл дверь на террасу. — Не спишь? — скрип половиц сообщил о его присутствии, и Тома повернулся. — Не спится, — кивнул парень. — А сам? — Эд храпит так, что его звуками можно генерировать энергию, ещё и Марк что-то скулит под ухом. Тома заглушил смешок кулаком, прижатым ко рту. Макс сел рядом. — Скоро рассвет. Тома кивнул, продолжая смотреть вперёд, а затем, медленно поднимаясь, сказал: — Давай сходим кое-куда, — с этими словами он развернулся, запахнув халат, и спустился ногами на траву, быстро попадая в тапочки. Макс последовал за ним, смотря лишь в спину парня, который явно знал тропинку, по которой так спешно его вел. Туман обволакивал кожу, приятно оседая на ней мелкими каплями. Трава была ещё влажной от утренней росы, не успевшей впитаться жадной землёй. От земли и сочных листьев исходила приятная влага. Идти в одних сланцах по сырой от росы траве, было, на удивление, приятно. Высокие кусты, разросшиеся по обе стороны так, что скрывали извилистую тропинку, высились живыми изумрудными волнами, нагло задевавшими и щекотавшими ноги парня. Ночной сумрак рассеивался, пропуская первые, робкие тучи восходящего солнца. Улегшийся ветер чуть колыхал ветви деревьев, донося до носа цветочный аромат, смешанный со свежим запахом влажной от росы земли. Они шли через камни, поросшие мхом, и весь путь проходил в тихом безмолвии. Лишь звуки просыпающейся природы. Затерявшись в густой кроне, монотонно ворковал одиночный голубь. Тома привел его в какой-то заросший и давно всеми забытый сад. Старинный заброшенный сад, сейчас утопал в разросшейся зелени, траве, доходившей до колен. Воздух был наполнен аурой старины, какая-то тайна лежала на старых, местами разрушенных объектах. Макс точно вошёл в купол с матовыми стеклами. Густой туман обволакивал пространство, и зелень яркими пятнами выделалась на фоне мрачных статуй, скрываемых большими изогнутыми ветками с огромными сочными листьями. В центре стоял каменный ангел, раскинувший крылья, сложив руки в молитве, он плачет трещинами на сером фасаде. Когда-то он был красивым, но сейчас нагоняет тоску. Плющ мёртвой хваткой заключил в свои удушающие объятия каменного ангела, скрывая от глаз его явные недостатки — трещины от времени и обвалившиеся куски камня, что притаились в травяном море. Тень от каменной статуи, разломившись пополам, лежала на зелени вокруг. За ангелом шла лестница, с возвышающимся над ступенями фонтаном. Среди высокой травы, сбоку, были спрятаны каменные скамейки. Но Тома обогнул их, направившись вверх по лестнице, и Макс поспешил за ним. Он провел пальцами по холодному камню. Судя по зеленоватому налету на дне, в фонтан уже давно не наливали воду. Ничто вокруг не шевелилось. Такое чувство, что время в этом месте идёт иначе. Подходя к фонтану, ты словно проходишь через невидимый портал, что рушит твои многолетние доспехи, оставляя тебя беззащитным перед огромным миром; закрывает проход, оставляя тебя наедине с собой в теле ребенка, каким ты был когда-то, на неизмеримый промежуток, в котором нет исчисления времени. Большой каменный циферблат, расколовшийся пополам и частично скрытый в высокой траве — верное тому подтверждение. Время здесь остановилось давным-давно. — Раньше здесь был заповедник, который очень любили сельские жители, — прервал тишину Тома, оглядываясь. — Но потом, как это обычно происходит, он стал никому не нужен. Люди стали продавать свои дома, чтобы перебраться в город — кто по работе, кто по учёбе. И это место окончательно запустело и покрылось травой. Природа взяла свое. — Откуда ты узнал об этом месте? Оно довольно далеко от города. — Когда я был маленьким, мама часто водила меня сюда. Когда я вырос, стал приходить сюда уже сам. Но от этого места остались лишь руины. Черт, эти руины похожи на те, что были во сне Макса. — Но это единственное место, что напоминает мне о моем прошлом, когда я был счастлив, когда мама заботились обо мне, когда я был собой. Но оно также напоминает и о том, что некоторые события нашей жизни могут нас разрушить. — Но посмотри на эти цветы, продирающиеся сквозь трещины асфальта… Это же новая жизнь. Разрушенному можно дать новую жизнь, нужно дать лишь время самому себе. — Этот сад мне очень дорог. Я бы сказал, он в точности олицетворяет меня, — парень снова не слушал Макса, предавшись собственным мыслям. — Думаю, раньше это было прекрасное место, но сейчас… — То, что ты видишь, результат деятельности людей. — Точнее бездействия. — Он по-прежнему прекрасен. Такой же родной и близкий, — Тома понизил голос до пронзительного шепота. — Ты никогда не рассказывал о своей маме. Что с ней случилось? — Она больна. — То есть… — в голове Макса начался мыслительный процесс. — Погоди, уже не хочешь ли ты сказать, что именно к ней ты ходил тогда… — Да. Дядя всегда говорил, что я такой же сумасшедший, как и моя мама, и поэтому мне нужно не показывать свои чувства и эмоции, всегда быть хладнокровным, чтобы не дать им поглотить меня, не сойти с ума. И я слишком к этому привык. — И ты правда хотел этого? — приоткрывая рот, Макс повернул голову в его сторону. — Я хотел, чтобы дядя как можно реже меня замечал. Веди я себя как раньше, лишь больше злил бы его. Тома всегда боялся хаоса в своих эмоциях. — Это кольцо, — Тома покрутил его в пальцах, а на его лице появилась хоть и слабая, но теплая улыбка, — мой островок безопасности. Память о маме. Она подарила его, когда я был маленьким, и сейчас оно налезает лишь на мизинец. Но менее ценным от этого оно не стало. — Я заметил, как оно тебе дорого, — улыбнулся Макс. — Правда? — удивленно вскинул брови Тома. — Сложно было не понять — ты каждый раз, когда тебе тяжело, касаешься его, будто набираясь сил, прежде чем продолжить разговор. Своими тёмными глазами он тянул на дно самого океана, точно в закрома души, а затем взгляд вмиг посветлел, став яснее, и Макс почувствовал, как его выбросило на поверхность, прибивая к берегу. Вот это горки. — Оно, как мой личный талисман. Предмет, помогающий мне вернуться в настоящее, в режим «здесь и сейчас». Это мой островок безопасности. И пошло это из детства. Когда мне было особенно страшно, я снимал его с мизинца и обхватывал двумя ладонями, крепко сжимал внутри кольцо, прижимая к груди. Становилось легче. Начинало отпускать. Макс подошел ближе, склоняясь над кольцом. И только сейчас он заметил выгравированную надпись на нем «Don't lose who you are in the blur of the stars». — И что это значит? — все еще разглядывая кольцо, поинтересовался Макс. — «Не теряй себя в размытом сиянии звезд». Интересно, можно ли были отнести это к людям, с которыми Томе пришлось столкнуться? Люди, которые, как дементоры, высасывали из него все подчистую, пока не оставили зияющую пустоту внутри. Наверное, у родителей, действительно, есть какое-то чутье, потому что эта выгравированная цитата на кольце была не чем иным как предостережением, взглядом в будущее, материнской интуицией. Тома снова поднял глаза, полуприкрытые ресницами, чьи тени щекотали светлую кожу. Взгляд дрожал, зрачки бегали по лицу Макса, точно не в силах сфокусироваться на чем-то одном, словно сам Тома не знал, куда именно стоит смотреть. — Помнишь, ты спросил меня, почему я не хочу что-то менять? Мои выходки… порой, странные… После того, что случилось с мамой… Я долго винил и ругал себя за это. Боится ли Тома собственных выходок? Может ли он что-то с этим сделать? Конечно же нет. Это ведь неотъемлемая часть его самого. И, ох… винить себя за то, какой ты есть… Худший порицатель для человека — он сам. Но это так ужасно и тяжело — постоянно жить с этим. — Да, — хмуря брови, проговорил Макс, все еще не понимая, к чему ведет Тома. — Но почему ты так винишь себя в случившемся? Что ты сделал? — Я… После того, как папа умер, мама стала очень закрытой. Большую часть времени она пребывала, словно в трансе. Мне так не хватало её внимания, что я… Я всегда совершал какие-то странные выходки, не знал, где находится черта, но всегда переходил её. Мне нравилось вызывать и видеть реакции на лицах людей. Мне нравилось быть причиной сильных эмоций людей, будь то смех, удивление, восхищение… И в тот момент мне не хватало внимания мамы, и я решил… Я был маленьким и очень глупым. Я набросил на себя белую простынь, с проделанными в ней отверстиями для глаз, и взобрался на стремянку, которую поставил к стене, так, чтобы ее не было видно, пока кто-то не показался бы в дверном проеме. И стал ждать, когда мама будет проходить мимо. Заметив ее, я спрыгнул, расставив руки в разные стороны, крича что-то. Естественно, она сильно напугалась, но за испугом не последовало той реакции, которую я ожидал. Она лишь вскрикнула, прошептав: «Господи, боже мой» и резко замолчала, успокоившись, но продолжая повторять те три слова уже шепотом. И больше она ни на что не реагировала. Совсем. Я не знал, что следующий удар окажется роковым. И я же ей его и нанёс, — проговорил он, сомкнув губы с такой силой, что они мигом побелели. — А что ты вообще ожидать после такой выходки? — Злости, смеха, слез… Не знаю. Чего угодно, но только не того потерянного выражения лица, с которым она ходила. Все это время я пытался попросить у неё прощения, но она и слушать меня не хочет. Он любил находиться на краю. — Но зачем ты это сделал? Точнее, почему именно образ привидения? — Я тогда фанател от Карлсона. Видел мультфильм? — Эм, ну да. — Когда он накинул простыню на себя, чтобы испугать грабителей. Он был таким отважным. Он был собой. Мне тоже хотелось сделать что-то, чтобы раскрыть себя. Выпустить свою энергию, которая скопилась. — Но это была не лучшая идея — Да. Я поступил очень плохо, — вдыхая, Тома несколько раз быстро моргнул. — Однако, — уже оживленнее начал он, — Карлсон никогда не был злодеем. Он импозантный, весёлый, не от мира сего, но искренний и светлый. — Да, наверно, — Макс никогда прежде не задумывался об этом. — Просто один надоедливый пропеллер мешал ему быть более рассудительным и здравомыслящим. Думаю, в этом дело. — Я общаюсь с врачом, у которого лечится моя мама. Он давно меня знает и поэтому дал мне свой номер. И навещаю ее, но каждый раз дается мне слишком тяжело… — Тома прикусывает нижнюю губу, не давая голосу дрогнуть. — Она не узнает меня. И, кажется, ненавидит. Я вижу в ее глазах столько злобы… Наверно, она до сих пор не может простить меня за ту выходку… Да и вряд ли когда-нибудь простит. И каждый раз это ранит меня, и… поэтому я иногда пропадаю, потому что просто… не могу унять собственные эмоции, успокоить ноющее сердце. Мне необходимо время, чтобы взять себя в руки. Поэтому я часто наведываюсь в то место, чтобы снять напряжение, испытать эмоциональную разрядку, почувствовать себя живым. То место? Тома говорит о том борделе? И каждую плохую новость, что он получал от врача, Тома тяжело переживал, выплескивая негатив в своих выходках. Самый безобидный для всех способ высвобождения плохих эмоций. И вот почему, когда он появлялся в универе, парень был таким измученно пустым. Макс даже не представляет, каково это, когда самый близкий человек смотрит тебе в глаза и не узнает. — Почему ты решил, что она ненавидит тебя? — Каждый раз, когда прихожу к ней, она кричит и кидает в меня предметы. — Может, ты ей кого-то напоминаешь? Или она просто тебя забыла… Такое часто случается у таких… как она. — Когда я впервые переступил порог ее палаты, она набросилась на меня с криками, чтобы я уходил, что я самозванец какой-то. Я тогда так сильно испугался, что несколько месяцев к ней не ходил. Врач успокаивал меня, говоря, что это одна из фаз ее болезни. И нужно лишь подождать, когда она пройдет, сменившись другой, более спокойной, и все нормализуется. Но в тот раз, когда я в спешке ушел, позднее, врач сообщил мне, что в тот же день мама что-то рвала, сидя на полу. К ней пытались подойти, но она только всех прогоняла, не позволяя никому взглянуть. И врачи были так удивлены, видя, как она сидела, окружив себя обрывками; такая умиротворенная. Она прижимала их к груди и плакала, точно осознавая то, что только что наделала. Мама будто бы страдала по некогда величественной крепости, сидя теперь в ее руинах. Холодок пробежал по его спине. — Ты знаешь, что это были за обрывки? — Каждый год врачи отдавали мне пакет, в котором лежало несколько кусочков. — Ты не пытался их собрать? — Нет. Никогда, — он отводит взгляд, точно смаргивая с ресниц крупицы блеска, и заламывает пальцы. — А есть догадки, что там может быть? — Я не знаю, — он сжал губы. — Это явно какое-то послание. Возможно, я прозвучу очень наивно сейчас, но… Могу я взглянуть на это? Но Тома молчал, не поднимая глаз. И Макс не мог не смотреть на него. Он казался таким сломленным сейчас, что парень не смог сдержаться и обнял его, чтобы поддержать, чтобы показать, что он не один. Его тёплая кожа была так близко, что пьянила голову Максу. Она манила своей бархатностью, и он не удержался и едва уловимо коснулся губами его щеки, замерев на несколько секунд, а затем стремительно отстранился, краснея и тараторя: — Я-я… Т-ты… Эт-то… Прости, я не должен был этого делать. Не знаю, что на меня нашло. Я просто хотел тебя поддержать, извини. М-мне так жаль. Так жаль. П-правда, — он опустил голову, чтобы не видеть разъяренного лица Томы, зная, что он сейчас скажет, что все кончено. Он махал руками, кусая губу. Какой же он идиот. Он все-таки умудрился все испортить. Но вместо этого он почувствовал, как рука легла на его плечо, и Тома, прежде чем уйти, прошептал: — Искупление. Он вздрогнул, переводя дух, а его ухо вмиг зарделось, покалывая. И его шепот был таким сексуальным, что в шортах, которые он успел натянуть, прежде чем выйти на террасу, стало слишком мало места, чтобы уместить все те чувства, что сейчас так не вовремя пытались найти выход. Черт. Максу пришлось ещё добрых минут 15 стоять, как вкопанному, прежде чем его ноги отошли от онемения и начали двигаться. — Мог бы просто сказать «нет», — пробормотал Макс, фыркнув. Он достал телефон из кармана и, открыв карту, быстро добавил в избранное точку на местности. Ну так, на всякий случай. Макс вернулся к парням лишь ближе к обеду, жутко проголодавшись. И аппетитный аромат запеченного на мангале мяса не заставил долго ждать отклика его желудка, что громко заурчал. — Снова на все готовое приходишь? — фыркнул Эд, обмахивая румяные кусочки. — Заблудился, — соврал Макс, улыбаясь уголком рта. Краешком глаз он увидел, как Тома сидел затягивался сигарой, нарезая овощи. Клетчатая рубашка была расстегнута, и полы танцевали, уносимые поднявшимся ветром. Кубики пресса красиво примыкали друг к другу. И Максу нужно срочно отвлечься. Точно прочитав его мысли, Ник подошел к нему, всучив ему кастрюлю с картошкой в мундире. — Будь добр, очисти ее от кожуры. — Но ее можно запечь, — предложил Макс. — Тогда шкурка будет горчить, — протянул Марк, расставляя посуду на столе. Макс лишь пожал плечами и принялся за работу. Горячая картошка обжигала пальцы, напоминая о жарком дыхании Томы, каждый раз опалявшем его кожу, о его касаниях, оставлявших невидимые, но ощутимые отметины на теле. Парень потряс головой, прогоняя прочь все это. Он и картошка. Никакой романтики. Никаких пошлых мыслей. Парень несколько приуныл, когда заметил, что Тома сидел на другом конце лавки, даже не смотря в его сторону. Он был слишком задумчивым и отрешенным от реальности. Даже шутки Эда не вызывали эмоций на его лице. И Макс лишь сильнее кусал губы. Вероятно, ему пора обзавестись бальзамом. Яр обхватил графин и стал наливать мохито в бокал Ника, на что Эд сразу начинает ворчать: — Но я первый попросил, — раздосадовано скулит он. — Ник ближе ко мне, поэтому я начал с него, — не реагируя на возмущение Эда, спокойно ответил Яр. Ник лишь улыбнулся, двигая свой наполненный стакан к Эду. — Спасибо, дружище, — улыбнулся во все зубы он. На лице Макса появилась улыбка, пока он наблюдал за всем этим, потому что с Ником Яр действительно был другим — более мягким, заботливым и внимательным. Но потом парень снова поник, когда Эд шутливо провел ладонью по бедру Томы, но тот только смерил его холодным взглядом, отчего парень сразу прекратил, фыркнув. Что испортило его настроение? Весь вечер Макс мучился от странного и ноющего ощущения в груди. Он лег на матрас, потому что больше не мог сдерживать себя. А окажись он с Томой в одной кровати… Ох, нет. Он предпочитает не думать об этом. Собственные мысли когда-нибудь погубят его. — Макс? Спишь? — приятный шепот окутал комнату, лаская слух. Макс сильнее зажмурился, начав сопеть носом, слыша ворочанье на кровати. — Спасибо за сегодня, — парень отчетливо в голосе Томы улыбку. Он кусал внутреннюю поверхность щек, чтобы не шмыгнуть носом и не выдать себя. — За что? Но ответ Макс так и не узнал, провалившись в сон. Может, Тома поблагодарил его за объятия? Он впервые сказал спасибо за его заботу? Он не злится на него за тот маленький момент слабости. Он же не мог благодарить его за поцелуй, правильно?