Оковы

Макс облегченно выдыхает, закрывая ноутбук. Он, наконец, дописал курсовую. Взяв учебник в руку, он пытается отыскать закладку, чтобы закрыть его на нужной странице, но найти ее оказалось труднее, чем он предполагал. — Куда она подевалась? Не могла же в лету кануть? — он возмущенно выдвинул и обыскал все ящики стола, перерыл каждый лист бумаги, но все тщетно. Видимо, у вора было специфический интерес, раз он позарился на какую-то потрепанную фотографию. Либо ее забрал какой-то дух, у которого слабость к потеряшкам. Парень, обреченно вздохнув, загнул уголок страницы и убрал книгу на полку. Откинувшись на стуле, он решил написать Томе. «Надеюсь, ты там живой. Не знаю, где ты и с кем, но надеюсь, что оно того стоило. И да, я сегодня главный по уборке! Пожелай мне удачи» Макс пообещал, что уберется в комнате еще до того инцидента в ванной, а он всегда держит свое слово, и сейчас он, как ответственный сожитель, берет в руки пипидастр, и он не смог ничего с собой поделать и, взяв в руки телефон, он сделал фото и отправил его Томе и Эви с подписью: «Убираю полосатым хвостом волшебного зверя, объевшегося радугой» Смахивая пыль со шкафа с книгами, он открывает дверцы, чтобы убрать и там. Ну, просто… Мало ли, вдруг туда тоже каким-то способом залетает пыль, чему бы он нисколько не удивился. И его взгляд цепляется и останавливается на одной книге, выбивавшейся из всего ряда, точно кто-то не так давно брал ее в руки. Макс подцепляет ее за корешок и достает. И его сердце пропускает удар. Потому что, блять, на обложке было одно простое слово, которое ранее не имело никакого смысла, но сейчас… Книга Иэна Макьюэна, а ее название — «Искупление». Искупление. Тома дал ему подсказку, о которой Макс даже не догадался, думая, что парень в очередной раз ушел от ответа. Макс повертел книгу в руках, ощущая легкость, точно она была пустой. Он разглядел ее и только сейчас обратил внимание, что ей намеренно придали заветшалый вид, наклеив старый корешок, чуть оборвав края, а обложка была вполне себе современной. Возможно, Тома не хотел, чтобы она выбивалась этим среди других книг. Но почему он поставил ее на одну полку со старыми изданиями? Мог бы убрать к своей психологии. Края его рта чуть дрогнули, когда он открыл книгу. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что внутри оказалось маленькое прямоугольное углубление — середина страниц была аккуратно вырезана, а их края — проклеены между собой, создавая глубокие стенки. А внутри лежали какие-то раскрашенные черным карандашом кусочки бумаги. Должно быть, Тома очень не хотел, чтобы кто-то из парней нашел это, пусть и случайно. Парень опустился на пол, высыпая обрывки и разглядывая витиеватые линии на каждом. Вероятно, если их сложить воедино, то что-то и получится из этого, либо не получится ничего. Но не узнаешь, пока не попробуешь. Взяв первый попавшийся обрывок, он принялся скрупулезно подбирать к нему часть. Это напомнило ему паззлы, которые он так любил и прекрасно собирал. Он даже как-то хотел купить себе чисто белые. Трудности любили Макса, а он любил их. И это вполне можно назвать взаимностью. Хоть где-то, хоть в чем-то. Макс разглядывал получившийся почти полный портрет перед собой. И почему Тома никогда не собирал его? Неужели, ему было не интересно узнать, что там? Или он знал? Наверно, это был тот самый скелет в его шкафу. Надо признать, что мама Томы, действительно, хорошо рисовала. На картине был изображен мальчик с пышной копной волнистых волос, кончики которых задорно извивались в разных стороны, придавая ему милый и озорной вид. Он широко улыбался, а его в его глазах были свет и теплота, такие огоньки, что способны озарить собой темноту, растопить лед в сердцах других. И эта же крошечная родинка над губой. Несомненно, это был Тома в детстве, счастливый… И в нем так сложно узнать того парня, которого Макс впервые повстречал в больнице, заговорил в универе… Иногда, жизнь не щадит человека, творя такой хаос, что он теряет самого себя на пути к взрослению. Не хватало всего трех кусочков, чтобы завершить это. Вероятно, когда-то это был цельный рисунок, пока женщина не решила его порвать. Но почему именно 64 обрывка? Есть ли в этом какая-то последовательность? Макс оторвал от тетради чистый лист в клетку и стал сгибать его, чтобы получилось 64 маленьких квадрата. И ему потребовалось для этого сложить листок шесть раз. Может, в этом был какой-то смысл? А был ли он вообще? Почему именно шесть? Почему не три или четыре? … когда мне было шесть лет, я стал жить у дяди, родного брата папы… Когда Томе было шесть, его маму положили на лечение, разлучив с собственным сыном. И на Макса снизошло озарение. Значит ли это, что она никогда и не забывала собственного сына? Тогда почему сейчас она его не узнает? Конечно, прошло много времени — Тома вырос — но по волосам его узнать вполне возможно… Родинка над губой, цвет глаз — все это осталось прежним. Но из размышлений его прервал звуковой сигнал телефона, оповестивший его о новом сообщении. «Приходи в 4:20 на крышу.» На крышу? Серьёзно? Это что двойное самоубийство? Макс на такое не подписывался. И вообще, срань божья, это же время суицидников, да? Макс слышал про какую-то группу, существовавшую давным-давно, в которой нужно было вставать в это время и выполнять идиотские задания. Он невольно смеется лишь над абсурдностью всего этого. Но это же был Тома. Чего он вообще ожидал? Только он мог внезапно уйти посреди ночи, а затем вот так написать ему сообщение с подобным содержанием. Когда-нибудь Макс к этому привыкнет. Когда-нибудь. Но улыбка от уха до уха все еще была на его лице и не собиралась сползать в ближайшие сутки точно. Потому что этот парень наводил хаос в его жизни своими выходками, даже не задумываясь об этом, вызывал в Максе чертовы взрывоопасные коктейли чувств, о сочетаемости ингредиентов для смешения которых он раньше и не догадывался. Но также он привносил в его жизнь новые эмоции, каждый раз открывая новые горизонты, раскрашивал яркими цветами однотонные будни, не позволяя забыться в веренице серой и монотонной обыденности. Нужно ли говорить, что он ворочался всю ночь, так и не сумев сомкнуть глаза? Максу не удавалось угомонить собственный мозг, который накидывал безумные идеи того, что будет на крыше. И, наконец, услышав долгожданный звонок будильника, он подскочил, быстро одеваясь. Он был так бодр, что это удивляло его лишь сильнее. Парень поправил лиловый шарф на шее и одернул синий пиджак. Не слишком ли вычурно смотрелись эти бордовые слаксы? А полосатая футболка точно подходила к его образу? Не полнила ли она его? Может, шарф все же был лишним? Он запрокидывает голову, пытаясь успокоиться. Раздув ноздри, он вдыхает, затем глубоко выдыхает и поворачивает ручку, открывая дверь и выходя на крышу. На горизонте уже давала о себе знать плывущая во мраке размытая полоса. Рождение нового дня было почти близко, так осязаемо и волнительно. Макс повел плечами, по шее прошелся смазанный поцелуй еще не успевшего прогреться воздуха. Твою мать! На крыше стоял чертов вертолет! Не то чтобы Макс боялся высоты… Но… Вертолёт? Серьёзно? У Томы вообще есть инстинкт самосохранения? Хотя, не сам ли Макс прыгнул под машину не так давно? Ладно, они друг друга явно стоили. Тома, расплываясь в улыбке, склонил голову, подходя ближе и вынимая одну руку из кармана джинсов и протягивая ладонь Максу, а другую он продолжал держать за спиной. Волнистые пряди парня развевались на ветру, сбиваясь друг с другом и подпрыгивая, его глаза были полуприкрыты, скрываясь за тенью густых ресниц. На нем все еще были те джинсы с прорезями на коленях и черная прозрачная рубашка. Этот парень вообще помнит о том, что это он ушел посреди ночи и ничего не писал про себя? — Ты смеешься? — усмехается Макс, пожимая плечами. — Тебе понравится, — мягко заверяет его Тома. — Что на тебя нашло? — он изогнул бровь, все еще смотря на протянутую руку парня перед собой. — Затмение, — растягивает улыбку на одну сторону Тома. — Хорошее утро — залог успешного дня? — Ага, — кивает парень. — Где ты был? — Макс не мог не спросить этого. Хотя, возможно, он оттягивал неизбежное, потому что все-таки чуточку боялся. — Снял номер в гостинице. — В гостинице ли? — изогнул бровь Макс. — В гостинице, — твердо заявил Тома. — Ну же, Макс, — он переводит взгляд на свою руку. — Или ты боишься? — сузил глаза парень, и Макс клянется, что в этот момент в них пробежали дьявольски озорные огоньки. Макс фыркает и кладет ладонь поверх его, усмехаясь. Тома тянет его на себя, и, не ожидая этого, Макс подается вперед, ожидая столкновения с парнем перед собой грудь в грудь, но между ними возникает свободная рука Томы, державшая все это время наушники. — Они тебе понадобятся, — улыбается он. И это так странно, что они ведут себя так, словно ничего и не было. Вот они стоят так близко друг к другу и улыбаются, смотря глаза в глаза, и все кажется таким нормальным, таким реальным до невозможного, и таким возможным до нереального. Рассветные краски восходящего солнца постепенно пробуждают город ото сна, играя на поверхности моря. Нежно-золотые лучи пронизывают остатки тумана, стелющегося над водной гладью. Белая воздушная дымка испаряется прямо на глазах. И это зрелище завораживает. Максу кажется, что он только что увидел мир заново. Он будто бы по-другому взглянул на этот город. Он прекрасен и трогателен. И это было так необычно — впервые он ощутил себя песчинкой в воздухе, потерявшейся среди величия природы. Ему хотелось плакать от этого великолепия. Необъятные леса, непокоренные вершины гор, покрытых шапкой вечнозеленой растительности, бескрайнее море, облизывающее берег, золотые лучи восходящего солнца, пронизывающего остатки легкого тумана, что стелился над городом. Макс хочет стереть себе память, чтобы ощутить все эти эмоции заново, вновь пережить этот великолепный момент в его жизни. Он несказанно счастлив, чувствуя себя частью всего могущества и великолепия, что он наблюдал сейчас с высоты. И если приглядеться, то можно увидеть, как забавно переплетаются улочки в этом городе, походя на вены и кровеносные сосуды, пронизывающие любой живой организм. Макс с восторженными глазами смотрит на крошечный городок под собой, утопающий в зелени, оборачивается и встречается с птицами, летящими почти на одном с ним уровне. Тома нежно гладит его по колену, улыбаясь. И, возможно, не сиди он в кабине вертолета на высоте более 300 метров над землей, его тело пробрали бы мурашки, доходящие до самых костей, потому что Тома был так близко, они касались друг друга, и пусть он не слышал за собственным криком, громко звучащим в наушниках, голоса Томы, но его кожа отчетливо улавливала каждый глубокий вздох и смешок парня. Тома поворачивается и жестом просит о чем-то пилота, и тот, кивнув, резко направляет вертолёт вниз, отчего Макс визжит, и ему кажется, что его глазные яблоки вот-вот выкатятся, потому что ему становится так страшно, что он хватает руку Томы, крепко сжимая, и даже не замечает, что парень переплетает их пальцы, поглаживая пальцами свободной руки его предплечье, умудряясь при этом смеяться. И, когда Макс, наконец, успокаивается — и вовсе не потому, что он привык к высоте, у него просто осип голос — Тома говорит: — Макс, ты кричишь, как девочка. Макс поворачивает к нему голову и показывает язык. — Потому что это страшно, — фыркает он, прижимая наушники плотнее к ушам. — Но ты же не один, — даже не поворачивая головы, он знает, что Тома улыбается. — Я не собираюсь совершать двойное самоубийство. — Я и не собирался сподвигнуть тебя на подобное. Просто дыши, — ласково воркует он. И Макс послушно дышит. А что еще ему остается? — Тебе же нравится? — взволнованно спрашивает Тома. Макс молчит, сжимая губы и упрямо смотря в панорамные окна. — Макс? — Тома все еще ждет от него ответа. — Нравится, — тихо соглашается он, опуская глаза. Лицо начинает заливаться краской, а сердце ускоряется, собираясь расправить крылья и взлететь. И тут происходит то, чего парень уж точно никак не ожидал — пилот разрешает им немного поводить. И Макс не может отвести взгляд от длинных и ровных ног Томы, что он расставил между небольшим пространством кресла, обтянутых в узкие джинсы с прорезями на коленях, которые кажутся такими аккуратными и симпатичными. Крепкие мышцы красиво подчёркиваются тканью брюк. Его изящные запястья с ярко выраженной косточкой на них уверенно обхватили рычаг, опуская его вниз. Наверно, если бы не чуткий пилот, контролирующий каждое их действие, они бы взмыли в космос благодаря Томе или крутили бы десятую подряд мёртвую петлю. На негнущихся ногах он спускается на родную землю, которую готов, упав на колени, целовать. Глаза Макса все еще выпучены, и Тома сбоку никак не может успокоить своего хихиканья. — Прекрати, — жалобно просит Макс. — Но ты такой смешной, — ласково, сквозь смех, тянет парень. — Я чертовски рад, что жив! — дрожащим голосом восклицает Макс, пытаясь резко повернуться, но ноги предательски запутываются между собой, и сильная рука обвивает его талию, не позволяя упасть. Тома вновь смеется, и Макс не может не улыбнуться в ответ. Они наслаждаются тишиной в компании друг друга, потому что сложно говорить о чем-то после таких сильных пережитых эмоций. Но тут к Максу стало приходить осознание, и он спросил: — Но, Господи, Тома, это же, наверняка, очень дорого, — он краем глаз смотрел на парня. — У меня были некоторые сбережения, — пожал плечами Тома, вскинув голову. — Но ты не обязан был… — Я хотел сделать тебе приятно, — улыбнулся он. Макс было приоткрыл рот, но был перебит теплым и счастливым голосом: — Знаешь, сегодня… — затих Тома. Вот он всегда так делал! Всегда. — Хороший день? — подсказал Макс, суетливо перебирая пальцы. — Да, — кивнул он. — Мой день рождения, — он склонил голову на бок, широко улыбаясь. Макс распахнул глаза, остановившись. — Почему ты не сказал этого раньше? Я бы… Мы бы… — замешкался он. — Поэтому и не сказал, — улыбнулся он. — Я не хотел шума, — он помотал головой. — У меня даже нет подарка для тебя… — Ты провел этот день со мной — это лучший подарок. Оу. Кажется, Макс сейчас рассыплется. Внутри него слишком много всего, и он перестаёт понимать, что он делает. Сердце тарабанит, заглушая все звуки. Он не помнит, как оказался так близко к Томе — ноги двигались сами. Макс обхватывает лицо Томы руками и целует его, ощущая мягкость губ. Он мысленно дает себе пинок под зад, чтобы отстраниться. — Макс, это был другой поцелуй… Разве близкие друзья… — Нет, — хрипло говорит Макс, не смотря на него. — И это конец. Прости, — голос ломается, он сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу, пытаясь согнать с себя эту завесу эйфории. — Не знаю, что на меня нашло… Все те невысказанные слова, так глубоко скрываемые за всеми замками чувства сейчас нахлынули на него, и он оказался бессилен перед ними. Он подрагивал, потому что каждый его нерв пропускал сквозь себя целый ураган тёплых, искрящихся чувств, покалывающих в кончиках пальцев рук и ног. Макс больше не мог молчать. Не мог бороться с этим. Нужно признать, что это было тяжёлая битва, и отдать ему должное, что он столько продержался. Но сейчас… Сейчас он разрешает себе просто стать слабым. Хотя бы на мгновение. Ему необходимо это, как воздух. И даже если ответ Томы разобьёт ему сердце, он справится с этим позднее. Он сможет собрать себя по кусочкам. Возможно… Но сейчас его это уже не заботит, потому что первый шаг уже был сделан. И даже не сегодня. Он был сделан задолго до этого, когда парень ещё ни о чем не догадывался, слепо ступая в водоворот. — Тома, я… — начинает он хриплым голосом. Тома мотает головой, и Макс прикусывает язык. Ногти до боли вонзаются в кожу, как незаточенные лезвия. Парень не поднимает головы, а Макс смотрит на его силуэт, боясь выдохнуть, потому что… все его тело парализовано чувством, идущим от самого сердца. И каждый выдох может стать последним, перед тем как весь воздух покинет его легкие, и он упадет на землю, задыхаясь. — Мы больше не можем быть друзьями… И какой дурак решил, что человеку нужно дышать, чтобы не умереть? Потому что Макс сейчас не может сделать даже полноценный вдох. Его сердце вдруг разрослось в груди, придавив собой остальные органы и перекрыв дыхательные пути. Глаза начинает щепать от неприятной соли, что, того и гляди, польется наружу. — Мы больше не можем быть друзьями, потому что явлюбился в тебя. И сердце снова пропускает удары, вынуждая парня согнуться, чтобы выдержать. Он хватает воздух открытым ртом, его голова кружится, а в ушах звенит. Это была галлюцинация? Тома же не мог сказать такое, верно? Его глаза бегают, но он не способен сфокусировать их на чем-то одном, потому что все плывет, превращаясь в огромные размытые пятна, что сливаются друг в друга и растут, пока… — Спасибо, Макс, — сказанные на выдохе слова опаляют ухо. Он чувствует внезапную волну жара, исходящую от тела Томы, который внезапно оказался так близко. Крепкие руки прижимают Макса к себе, и он до сих пор не может прийти в себя, все еще утопая в эмоциях, нахлынувших на него. — Макс, дыши, — успокаивающий голос выводит его из транса. И реальность вдруг обрушивается на парня, ярко окрашиваясь перед глазами, размытые пятна вновь приобретают очертания, а звук медленно восстанавливается. Макс чувствует, как пальцы Томы водят узоры на его спине, он ощущает тепло его тела, аромат шампуня. Он поднимает ватные руки, что все это время бессильно висели вдоль тела и обвивает ими плечи Томы. Ему потребовалось несколько секунд, прежде чем вцепиться пальцами в его рубашку, сжимая ее пальцами. Они прижимаются друг к другу, щека к щеке. И это объятие похоже на то, когда люди давно не видели друг друга, и обнимаются после долгой разлуки, не в силах оторваться. Они отстраняются друг от друга, смотря в глаза. Тома улыбается, его глаза были ясными и тёплыми, они сверкали тысячей огней, подобно кристаллам. Он подносит руку ко рту, касаясь подушечками мягких губ, ещё сохранивших ощущение и вкус поцелуя. — Прости, что все это время ставил тебя в неловкое положение, когда убегал, оставляя одного. Но я убегал не от тебя. Я убегал от собственных чувств, которые не мог понять, осознать и принять, — и Максу кажется, что голос Томы стал искриться сотнями тысяч кристаллов. — Я отказывался признавать это… Я отрицал свои чувства до того момента… Пока не поцеловал тебя. И хуже всего в той ситуации было то, что мне понравилось это. Я хотел и дальше тебя вот так целовать. У меня никогда не было такого ни с кем. Бывали случаи, когда они могли по пьяни поцеловать меня, я мог ответить, но мне это не нравилось… То есть… я ничего не чувствовал, но с тобой… все было иначе. Это так кружило мне голову, что… я ничего не мог с собой поделать. И тогда я понял, что по-настоящему влюбился. Сейчас Макс с трудом вспомнит, кто был инициатором этого поцелуя, потому что момент, когда кто-то из них первым подался вперед, был слишком расплывчатым, неточным и туманным. Он лишь снова, так же ярко ощутил его дыхание на своих губах, будто это происходило вновь. Они не могли оторваться друг от друга, потому что слишком долго сдерживали самих себя. И это было такой мучительной пыткой, что награда за их выдержку оказалась слишком сладкой и желанной, чтобы перестать упиваться ею в ближайшую вечность. — Боже, — выдыхает Тома в губы Макса, — как же сложно врать самому себе… Так долго. Каждый раз, когда ты был рядом со мной, я будто становился собой…. И это сложно объяснить… Но что-то во мне менялось. Мне незачем было прятаться за маской, потому что ты не осуждал меня. Твоя забота растапливала мое замерзшее сердце, напоминая ему о том, что в мире существует искренние и светлые чувства, и они ближе, чем кажется. Я понимал, что могу сгореть, и просто прятался, чтобы избежать того, что в конечном счете и произошло… Это напугало меня, и я ушел. Я не был уверен, что ты ответишь мне взаимностью. — Господи, мой дневник всегда был на видном месте. Ты мог давно прочитать его и сразу бы все понял, — усмехается Макс. — Я не привык брать без спроса чужие вещи, — надувается Тома. — Ты просто идиот, — мягко улыбается Макс. — За это ты меня любишь? — с надеждой в голосе спрашивает парень. — И за это тоже, — он позволяет губам шире растянуться, а щекам покраснеть. Потому что в этом моменте настоящим кажется все. — Тома, твои чувства взаимны, — щеки вспыхивают, и парень неловко отводит взгляд. — Понимаешь… Я просто боялся быть отвергнутым. Потому что, наверное, привык, что людям нужно было только одно от меня, им не было интересно, что я чувствую. Поняв и осознав свои чувства, я стал убегать от них, пытаясь отдалиться. Я собственноручно заточил себя в условиях, из которых невозможно было выбраться. Ведь я жил с бомбой замедленного действия. — О чем ты? — изогнул бровь Макс, прищуриваясь. — Я первым нарушил собственное правило. — Когда? — В парке. Я коснулся тебя. — Я не могу винить тебя за это, — Макс попытался усмехнуться, но края губ лишь дрогнули в мягкой улыбке. — Может, ты поддался мне? — Нет, точно нет. Макс обнимает его за плечи, а Тома разворачивается, часто дыша, и окунает его в ласковые объятия, выбивающие землю из-под ног. Они на ходу доедали беляши, что купили в ближайшей пекарне, и допивали молочные коктейли. И Макс понятия не имеет, когда они успели дойти до дома. И, черт, если бы была такая возможность, парень поставил бы этот день на повтор, потому что он пролетел слишком быстро. Когда успел наступить вечер? Почему с Томой время летит так незаметно, словно утекает сквозь пальцы? Может, он поглощает его, чтобы оставаться вечно молодым? — Я не пойму, все в бомбоубежище ломанули? — громче обычного вопрошал Макс, разуваясь. — Или почему так тихо в квартире? — оглядывая пол, он не нашел обуви хоть кого-то, кроме его собственной и Томы. — Я оплатил им поход в дорогой ресторан, забронировав столик поздно вечером, — ухмыльнулся Тома. — Ты сегодня чересчур щедрый, — усмехнулся Макс, последовав за ним. И он совсем забыл о том, что на полу в комнате все еще лежали сложенные вместе кусочки портрета. Тома вздрогнул и замер на месте, не решаясь ступить в комнату, и Макс врезался носом в его спину. — Прости, — виновато протянул Макс. — Наверно, это не мое дело, но мне захотелось собрать все это… и… в общем… Та-да-а-а, — он раскинул руки, плечи Томы задрожали, и он медленно подошел ближе, присаживаясь на пол. — Это мой тебе подарок, — нелепо улыбнулся Макс. — Я никак не осмеливался коснуться их, боялся собрать, хотя давно знал, что там буду я, — слабым голосом сказал Тома, проводя пальцами по обрывкам. — Чего ты боялся? — Макс присел рядом с ним, кладя руку ему на спину. — Расскажи мне, если хочешь, — мягко добавил он. — Боялся того, что увижу там. Понимаешь, это так странно… бояться увидеть самого себя в детстве… Макс мотает головой. — Это нормально. — Я боялся увидеть себя из прошлого. Потому что…. Все это время я думал, что его больше нет… что потерял себя… Я не хотел быть обломком собственного прошлого. — Да, того мальчика больше нет, — Тома понурил голову. — Ты вырос и обрел нового себя, собранного из тепла родительских рук, детских улыбок, непосредственности и экспрессивности, безумных поступков, тяжелого прошлого, наполненного чудовищной трагедией. Ты смог отыскать себя среди руин, восстать из пепла и возродиться вновь. В твоем сердце снова горит огонек… и можно я закончу уже с метафорами? У меня с ними никогда не ладилось. Я горжусь тобой, Тома. Ты проделал колоссальный труд, чтобы найти себя, грандиозно тяжелую работу, чтобы заполнить пустоты недостающими детальками. — Я думаю, мама нарисовала этот портрет давно, по памяти… Она всегда хорошо рисовала. Это было ее хобби. Возможно, она хотела отдать его мне, когда я соберусь навестить ее. Я премного благодарен Нику, именно он помог мне найти маму, использовав свои связи и пробив ее по базе. Но… когда я смог узнать больницу, в которую ее положили, и номер палаты… когда нашел в себе силы прийти к ней… взглянуть ей в глаза… — Тома с силой сомкнул глаза, — стало слишком поздно. От мне прошлого тогда осталось только имя. И каждый год врач отдавал мне несколько кусочков. Это происходило каждый год, ровно в мой день рождения… И сегодня мама впервые отдала их мне лично в руки, обнимая. И это маленький шаг на пути к ее выздоровлению. Я верю в это, — Тома поднял голову, смотря прямо в глаза Макса. В его глазах растаяли ледники, и успокоилось бушевавшее ранее море… Теперь это была гавань. Гавань, которой он решил поделиться с Максом, открыв и разделив с ним. На ресницах выступили блестящие бусинки слез, которые Макс нежно смахнул большими пальцами, прижимая к себе Тому. — Давай закончим его? — с трудом отстраняясь, мягко предложил Макс. Тома кивнул, доставая из кармана три последних кусочка, которые они вместе разложили в пустые ячейки. Тома провел рукой по картине, обводя контуры собственного лица. И в этих движениях было столько трогательной нежности, боли и любви. Макс сморгнул крупицы слез, не находя в себе сил и решимости дотронуться до Томы. Он просто не мог разрушить такой и без того хрупкий момент. Не мог позволить себе разорвать ту связь с прошлым, с семейными узами между матерью и ребёнком. Плечи Томы подрагивали, и весь он стал каким-то в одночасье маленьким и хрупким, того и гляди рассыплется, стоит подуть ветру сильнее. И во всем этом было что-то особенное, что-то, что нельзя выразить словами, а потому такое ценное и незабываемое. Слова были не нужны, чтобы понять так много, что могла дать эта тишина, что воцарилась в комнате, между ними. Тягучая патока невесомо растеклась вокруг, окружив коконом густой завесы. И в тот момент он вдруг понял и осознал, как ему повезло, потому что он присутствовал в данном акте, исполнил какую-то роль заднего плана. Но если бы он знал, что когда-нибудь увидит Тому таким, он бы, не думая, согласился бы пережить всю ту боль не взаимных чувств, что заставляла его страдать так долго, только чтобы снова увидеть его таким настоящим и живым. Он был похож на прекрасную и хрупкую бабочку, что впервые расправила свои ажурные крылья, выбираясь из столь уютного и ставшего чем-то большим, чем просто темница, кокона. — Тома, она любила тебя. Любит до сих пор. И этот рисунок подтверждает то, что она не забывала о тебе, всегда помнила. Тома смахивает подступившие слезы рукавом рубашки, шмыгая, а его плечи заметно подрагивают, но он находит в себе силы, чтобы сказать: — Да, знаю, — кивает парень, улыбаясь. Макс приобнимает его за плечи, и парень кладет голову ему на плечо, постепенно успокаиваясь под ласковыми поглаживаниями руки Макса по его спине. — Почему ты выбрал именно эту книгу? — Искупление. Я считал, что все то, что происходило в моей жизни — это искупление за то, что я сделал с мамой. — Но ты не мог знать. Ты не виноват в этом. Перестань тащить на себе этот крест прошлого. — Все несчастья, выпавшие на мою долю, стоили того, чтобы встретить тебя, Макс. — Тома, ты словно цветок, что, наконец, пробился к жизни, к лучам солнца из трещин асфальта. Как природа в том саду, в который ты водил меня. Я так счастлив, что, наконец, ты обрел себя. Ты смог превратить растоптанную жизнь в жизнь, наполненную радостью. — Но это все благодаря тебе. Без тебя я бы никогда не смог… Макс шмыгает, утыкаясь лицом в изгиб шеи парня, чувствуя, как его талию обвивают руки Томы. — Среди тысячи звёзд, возможно, удастся тебе отыскать одну… Ту самую, что вернёт блеск глазам и путь укажет, — бормочет Тома. — Макс, ты стал моей звездой. Ты звезда, что указала мне путь, вернув меня к жизни. Макс поднимает голову, заглядывая в его глаза. — Знаешь, бабушка как-то сказала мне одну вещь, которую я не понимал до этого момента… «Макс, не проходи мимо тех, кто нуждается в помощи. Всегда помогай». Я тогда спросил: «Чтобы добро вернулось и мне?» Она укоризненно посмотрела на меня и ответила: «Нет, глупый. Ты должен делать это от чистого сердца». Я снова не понял и переспросил: «Зачем тогда?» И ее ответ был коротким: «Подрастешь —узнаешь». — И ты узнал? — сузил глаза Тома, улыбаясь той улыбкой, что способна развеять даже самую густую и непроглядную тьму. Он кивает. — Да, и я смотрю на этого человека, в его глаза. И не могу отвести взгляд. Увидев блеск в глазах напротив, что раньше были более пустыми, чем высохшие колодцы, он все понял. Но на это потребовалось так много времени… — Макс, прости меня, что я так вел себя с тобой. Мне искренне жаль. Но я действительно думал, что начинаю сходить с ума, потому что моя голова стала занята полностью тобой. Это походило на какую-то болезнь… — Болезнь, от которой нет лекарства. — Да. Я пытался держать тебя на расстоянии, всячески отдалиться, обидеть и ужалить тебя, и каждый раз отдача поражала и меня самого — я будто самостоятельно вонзал в собственное сердце иглу. Я думал, что если мы будем находить порознь, то чувства пройдут. Станет легче. Но я лишь больше начинал думать о тебе, — его голос стал таким удивительно низким и гортанным. Макс прильнул к Томе, слушая частые удары его сердца. Парень приобнял его за плечи, прижимая ближе к себе. Он ощущал исходящее от него тепло — от этого невидимого излучения у него буквально выступали слезы на глазах. — Макс, вылечи меня, — Тома касается губами его шеи, и из Макса срывается тихий стон. — Только ты можешь это сделать, — он опускается ниже, стягивая с него пиджак. У Макса внутри буквально бушевал пожар, что не давал сделать полноценный вдох. Все его тело в этот миг стало одним большим нервом, откликающимся на любой едва уловимый фактор. Японский фонарик, что трепетал от дуновения ветра. Он так припал к губам Томы, что, казалось, хотел их запечатать, чтобы другим не повадно было даже взглянуть на них. И они перебираются на кровать. Парень приоткрыл рот, и Макс углубил поцелуй, сходя с ума от ощущений, которых было слишком много. Он медленно и неторопливо наслаждался пьянящим и дурманящим вкусом, мягкостью губ, податливостью тела мальчика, которого он любил. Их руки гуляли по телу, вычерчивая каждый изгиб, не пропуская ни малейшей клеточки. Они были слишком любознательными в этот момент, потому что перед ними внезапно открылась целая галактика, которую необходимо исследовать. Макс отстраняется, смотря на зацелованные покрасневшие и блестящие губы. Глаза Томы темные, жаждущие большего, на его ладонях поблескивали влажные крупицы. — Твои руки хоть выжимай, — шепчет Макс. — Я волнуюсь. — Не замечал за тобой такого раньше. — Боюсь напортачить. — Ты не один. Уж вдвоем мы этого не сделаем. — Ты так думаешь? — Уверен. — Точно? — Нет, — усмехается Макс. Но ты такой робкий, — шепчет он. — Потому что ты не они… Ты… Я не понимаю, что со мной. Раньше никогда такого не было. Но сейчас не могу даже коснуться тебя, чтобы не покалывало онемевшие пальцы. — Почему? — Потому что передо мной ты. Не тени, а живой человек., — Тома усмехнулся. — Потому что передо мной ты, Макс. И сейчас не нужно притворяться. Я могу быть собой, но… это так сложно… — Тома, это все еще я, — тихо шепчет парень, не отрывая взгляд. — Это всего лишь я, — и ему кажется, что шепот начинает пульсировать под кожей Томы, потому что тот с содроганием прикрывает глаза, а по телу пробежали мурашки, которые парень видит и чувствует. Макс седлает его бедра, дразняще водя пальцами по тонкой ткани рубашки, иногда поддевая пуговицы, но не расстегивая их. — Тома, прикосновение способно исцелить. Позволь впустить в свое сердце любовь. Позволь ощутить тепло человеческой руки, — и парень под ним изгибается, кусая губы. Крошечные блестящие пылинки танцуют в полумраке, напитываясь последним теплом уходящего солнца, вырисовывая в воздухе узоры, неизвестные никому. — Даже если это ошибка, разреши ей случиться. Позволь мне любить тебя. Разреши самому себе влюбиться. Ведь это лучше, чем запереть себя в каменной крепости. Ослепительный блеск заходящего солнца заглядывает в комнату, отражаясь в стеклах, радуясь встрече, запутывает огненный пучок своих лучей в шоколадных волосах. — Отношения способны как ранить нас, так и исцелить. Макс теряет ощущение самого времени рядом с Томой. Он льнет к его уху и виртуозными движениями языка проходится по всей раковине, а затем мягко обхватывает мочку губами и чуть оттягивает. — Любовь ведь она есть, — замедляется он, посылая шепот в самое ухо. — Её не может не быть. Она живёт в сердце каждого, но далеко не каждый способен её вовремя распознать. Любовь такое же чувство, как и другие, которое так же нужно развивать в себе, если оно по какой-то причине притуплено. Но, Тома, нет такого человека, который был бы её полностью лишён, который не мог бы любить. По крайней мере, я в это не верю. Ведь все дело лишь в желании. Если ты захочешь этого, то горы свернёшь. Потому что нет ничего страшнее человека, который движим какой-то целью, идеей. Возможно, ты попробовал как-то раз, у тебя не получилось и ты бросил попытки. Но это неправильно. Ты должен продолжать пытаться. Ты должен, если ты этого хочешь. Сама жизнь замирала, и лишь сердце продолжало твердить, что стрелка часов ещё ходит — Любовь могущественное чувство. Она способна как сломать человека, так и воскресить в нем жить. Любовь может сделать нас как слабыми, так и сильными. Все зависит лишь от нас самих. Зависит от того, что мы будем вкладывать в это чувство, в эти отношения. Тома, не так страшно что-то начинать, как потом это заканчивать. И если тебе кажется, что я веду себя слишком настойчиво и навязчиво… То… Тебе не кажется, так оно и есть. Но если ты правда этого не хочешь, то я прекращу все свои попытки и оставлю тебя в покое. Обещаю, — Макс хотел было отстранить руку от тела парня, как Тома перехватил ее, накрыв своей ладонью и прижимая к собственной груди, так сильно, что Макс ощутил под кожей биение его сердца. Такое быстрое, выстукивающее сигналы, призыв к действию. И парень облизывает губы, гулко сглатывая. В глазах Томы зажглась сама вселенная. — Только скажи мне, чего ты сам хочешь? Я приму любой твой ответ. Если тебе сложно озвучить это, то напиши его, либо моргни: один раз — да, два раза — нет, — Макс склонился над ним, пытаясь игнорировать предательские мурашки, разбегавшиеся по позвоночнику от его невесомых прикосновений. — Но ты моргнул три раза, — нахмурился Макс. — У меня глаза заслезились, — Тома потер их пальцами, моргая несколько раз. — Неужели тебя так растрогала моя пламенная речь, чувствительный ты кусок картона? — усмехнулся он. И Тома засмеялся, и его смех заглушил все остальные звуки. — Ещё никогда мне никто не предлагал право выбора. Никто не спрашивал меня, чего я хочу на самом деле. Всё решали за меня, а я лишь молча это делал. Так было всю жизнь. И сложно перестроиться сейчас. — Да, много воды утекло. Ты уже не так юн… — кивнул Макс, делая серьезное лицо, получая тычок в ребра. — Ай. — Эй, на себя посмотри? — выпячивая губы, пробурчал Тома. — А что не так? Я в самом расцвете сил. Или у тебя сомнения? — самодовольно ухмыльнулся Макс. — Да не то что бы… — отвел взгляд Тома. — Да ты мне только скажи, я сразу их все развею, — ближе склонился Макс, шепча в шею, после чего ласково провел по ней губами, нежно целуя. — Но почему именно я? — Ты мальчик, которого мне захотелось спасти, — Макс отстранился, задумываясь. — Хотя бы попытаться сделать это. Потому что если бы я даже не попробовал, то всю оставшуюся жизнь корил бы себя за это. Никогда бы себе не простил, наверное. И я сам не знаю, что и где пошло не так, — он прислонил указательный палец к губам, и за этим жестом заинтересованно наблюдала пара глаз, — но чем больше я сближался с тобой, тем сильнее становилось чувство внутри, — Макс прикладывает ладонь к сердцу. — Получается, твой план провалился? — улыбается Тома. — Получается, что так. — Жалеешь ли ты об этом? — Не-а. Я люблю действовать по ситуации, не следуя скучным правилам. — Но сейчас ты понимаешь, к чему это может привести? — Тома играет бровями. — О да, — растягивается в улыбке Макс. — Сейчас да. — И каково это? — томно прошептывает он. — Бесподобно, — гортанным голосом отзывается Макс, чувствуя вибрация в груди. — Извлек из этого урок? — Конечно, — Макс не осознает в какой момент его пальцы коснулись пуговиц на рубашке Томы, но сейчас он расстегнул последнюю, обнажая его торс. — Понял, что не стоит полагаться на ситуацию? — Тома стягивает с него футболку. — Буду полагаться чаще, — он припадает к его телу, выцеловывая каждую клеточку, спускаясь ниже. И он ищет во мраке манящие губы, встречается с ними и тает, капая на Тому жидким воском, в который превратилась его горящая кожа. Они отрывались, оставляя опухшие губы друг друга, когда у них заканчивался весь воздух. — Какой же ты красивый, — выдыхает Тома, и его лицо румяное, как самый сладкий плод. Макс усмехается ему в шею, проводит по ней носом, чувствуя мелкую дрожь, и заглядывает в глаза парня. — А ты такой идеальный для меня… со всеми своими недостатками, — он тонет в темных и бездонных колодцах. — Твои глаза такие теплые, бархатистые, как шоколадные реки, которые хочется испить, — мурлычет Тома. — А веснушки добавляют некий шарм, — и он притягивает Макса за шею, чтобы прошептать эти слова в самое ухо парня, запечатать их в ушных канальцах. А затем он нежно водит пальцами по волосам, перебирая пряди, пока не запутывается в них, начав уже чуть натягивать назад, чтобы Макс послушно открыл больший доступ к шее, на которую положил глаз Тома. И, добившись желаемого, он властно припадает к нежной коже, вбирая ее важными мягкими губами, сминая и проводя по ней языком. Он наслаждается ею, постанывая и слыша ответные вздохи Макса, и тихо усмехается, обжигая шею. У парня начинает дрожать все тело, сходя с ума от искристых мурашек и разноцветных взрывов перед глазами, пока Тома не отстраняется, рассматривая затуманенными глазами, с улыбкой на красных, несколько опухших губах и нежным румянцем на щеках, алое пятнышко на шее. Макс провел пальцами по шее, ощущая биение венки, а затем извилисто ведя их вниз, игриво задевая розовые бусинки сосков, и Тома гулко сглотнул. Сердце Макса совершило очередной кульбит. Тело Томы трепыхалось под касаниями Макса. — Все хорошо? — Д-да, просто… Ничего не могу с собой поделать. Ты буквально сводишь меня с ума, — Тома обвил его талию, притягивая к себе. — Хочешь прочувствовать это на себе? — шептал он в губы, дразня нежными покусываниями нижней губы парня. Макс лишь невнятно пробормотал в ответ. Он и не подозревал даже, что вот так, от одного прикосновения может бросать в дрожь, по спине могут бегать мурашки, стреляющие в мозг, как пузырьки шампанского. Пальцы Томы такие ловкие, невесомо бегущие по всей поверхности спины, чуть сильнее надавливающие на определенные точки, заставляющие Макса застонать от удовольствия, прикрывая глаза. — Макс, не хочешь выпить? — томно шепчет Тома, и его голос вырывает парня из недр блаженства, выбрасывая на поверхность. — Зачем? Мне не нужен алкоголь, чтобы любить тебя всю ночь. А ты… Точно хочешь этого? — Да. Безумно хочу. — Точно? — Абсолютно. Я впервые хочу сделать это, будучи чистым. Раньше я всегда затягивался перед этим, чтобы как-то абстрагироваться. Но сейчас… С тобой я хочу запомнить все, почувствовать каждой клеточкой тела каждое содрогающее сердце чувство, — его щеки раскрываются самыми насыщенными маками, и он начинает задыхаться, — и чем больше я говорю, тем сильнее хочу тебя. — Уф, — Макс задыхается, — знал бы ты, с каким трудом я отказывал тебе все те разы. — Надеюсь, оно того стоило, — он дергает бровью, чуть ухмыляясь. — Определенно. — Давай же, покажи, на что ты способен. Макс кусает губу. — Постарайся не закончить раньше, чем мы начнем, — с озорством дергает бровью Макс. — Удиви меня, Макс, — ухмыляется Тома. — Это вызов? — он играет бровями, покручивая между пальцев сосок. — Это просьба, — Тома стонет в губы, и Макс сталкивается с ним лбом, ловя приоткрытым ртом эти звуки, что тут же туманят голову с такой силой, что мир перед глазами переворачивается. — Ты так извиваешься под моими руками, что… думаю, это будет не трудно сделать. — Потому что это твои руки… и они такие волшебные, творят странные вещи. — Да? — он спускается ими ниже, ведя пальцами по горячей коже торса, зачарованно наслаждаясь стонами. — Могу я? И кончики пальцев покалывали от фееричного ощущения под ними от соприкосновения с кожей, телом того, кого Макс полюбил всем сердцем, что трепетало в груди, и при каждом биении вокруг порхали, кружась, лепестки цветов. И, возможно, Макс скоро станет давиться ими, потому что они заполнили всего его без остатка. Но точно не сейчас. Приятное тепло, точно нега, разливается внутри. — Можешь… — Определи мне область дозволенного. — Тебе дозволено все. Макс, тяжело дыша, кладет руку на грудь Томы, чувствуя подушечками пальцем его колотящееся сердце, что обжигает кожу. — И не важно то, что было тогда… Точнее, оно важно… Но…. Куда важнее то, что прямо сейчас. И прямо сейчас я люблю тебя так сильно, как никого и никогда. — Я тоже тебя люблю. Прямо сейчас. — Возможно, я даже люблю тебя больше, чем себя, — его лихорадит от поцелуев, но оторваться он не в силах. — Возможно, прямо сейчас я люблю тебя больше, чем мгновение назад. — Тогда прямо сейчас моя любовь сильнее твоей, чем секунду назад. — Но ты же понимаешь, что ты сказал это не за секунду? — С каждым мгновением она становится лишь больше. Тома хихикает. — Прямо сейчас я понимаю, что никогда не смогу отпустить тебя. И я очень хочу, чтобы ты сделал это… Прямо сейчас, — тон Томы умоляющий. — Знаешь, а ведь я раньше никогда не целовал никого во время секса. А поцелуи — это чувства. Но с тобой я хочу быть очень нежным. Хочу исследовать все твоё тело, исцеловать, вкусить его. — Макс, я… — Т-ш-ш, ничего не говори, — он смотрит на приоткрытые губы парня, прежде чем вовлечь их в нежный, но властный поцелуй. — Твои чувства скажут гораздо больше. Твоё сердце поведёт мне историю, куда красочнее и громче твоих слов. Давай станцуем танец, в котором музыкой выступят наши сердца, ведущие нас, а души переплетутся вместе с телами… Тело, так давно не знавшее ласки, так сильно скучавшее по ней отвечало на каждое нежное касание Макса, каждый мягкий поцелуй, выгибаясь и вздрагивая. Тома перебирает пальцами складки белой простыни. Волны дикого возбуждения переполняли их тела, выходя наружу крошечными бусинками пота. — Танец душ вдали от тел… — совсем затуманенные глаза светились желанием. — Наполним друг друга музыкой наших сердец. Тома откидывает голову, открывая больший доступ к шее, к которой льнут губы Макса. И у Макса никогда раньше не было таких ощущений. В городе, из которого он приехал, это все казалось нормой, никто не придавал этому такого значения. Но здесь все было иначе, и, возможно, поэтому казалось, что они занимались чем-то чрезвычайно непристойным, запретным, что не могло не раззадоривать и будоражить ещё больше. Ему нравятся эти мгновения вне времени, между небом и землей, которые больше нигде не найдешь. И все громкие крики и сдавленные стоны теперь допустимы. Они останутся лишь между ними, извечными узниками стен, лишенных возможности быть услышанными кем-то еще. Совершенство момента. По всему телу разливалась истома, вязко обволакивая, гулко стуча в ушах. Они переплели пальцы рук, как лианы, ища и находя друг друга в темноте, ощущая безопасность и тепло. Судорожно дыша, каждый из них продолжал ласкать изнывающее тело другого. И это было то нежно, бархатно и медлительно, то страстно, и они крепче обвивали друг друга, и места их соприкосновений вспыхивали ослепительными мириадами искр, разлетающихся внутри, наполняющих воздух. Изгибы тел, так прекрасно подходящие друг к другу, как частички паззлов, что теперь составили полную картину. Дрожь наполняла их, и ничто не в силах было унять ее, превращая нежную ласку в горячую страсть, в желание, горящее в глазах, в тихое рычание, в следы ногтей на коже и вишневых отметин по всему телу, распускающихся сотней тысяч цветов. И этот акт лишь для двоих. Их охватывал жар, и, казалось, в комнате сжегся весь кислород, но им хватало того, что они слышали биение сердца другу друга, чувствовали его под подушечками пальцев, упивались дыханием, ароматом тел. И этого было достаточно, чтобы ощущать себя здесь, живым, в этом мгновении, которое хочется продлить, поставив на паузу. Момент времени, который не должен заканчиваться. Они содрогались мелкой дрожью, что колотила их, в объятиях друг друга, прижимаясь ближе и успокаивая теплом тел друг друга. И это было самое прекрасное чувство на земле.