Оковы

Глава 27 Он снял самый дешёвый номер в хостеле и остановился там на несколько дней, чтобы хоть немного отойти. Парень был настолько опустошен, что ограничивался лишь крепким кофе и сном на мокрой от его слез подушке. Макс забыл, когда в последний раз мыл голову или чистил зубы, хотя его это сейчас совсем не волновало. Парень безумно хотел навестить отца, но его останавливало то, что внезапное появление сына может усугубить состояние папы — все-таки они не очень хорошо расстались в последний раз и столько не общались… Он решил обождать еще какое-то время, дав отцу возможность окрепнуть. И в целом плевать целый день в потолок было не так уж и плохо. Да, он вполне мог сказать, что ему нравится это занятие. И вообще все у него нормально, он почти не тоскует, у него не болит сердце… Макс спокойно переживет и такое. Ведь переживет, да? Где он ошибся, что это произошло? Что заставило его глаза вновь потухнуть? Кто разрушил его? Снова… А если это действительно был Макс? Может, Тома все это время лишь так хорошо играл роль, чтобы добиться желаемого? Но это было слишком правдоподобно… слишком правдоподобно, чтобы быть ложью. Но что тогда случилось? Он ничего не понимает. Еще никогда разрыв отношений не приносил столько боли. Никогда. Но он еще и никогда не испытывал таких сильных чувств ни к кому. Все снова кажется неправильным. Что ж, эти «псевдо-отношения» следует включить в список самых коротких в его жизни. Обычно Макс ни с кем не начинал встречаться, заранее зная, что это лишь мимолетный интерес. Никогда прежде он не влюблялся в душу человека, и только после — в его внешность. Слезы снова душат его. Почему так больно? Он поворачивается на кровати к окну, смотря на зарядивший дождь, монотонно бьющий по стеклу. Макс ненавидит дождь. Он ненавидит чертову осень. Накинув одеяло на голову, парень пытается уснуть, но, когда он отлежал все тело, а сон так и не пришел, Макс сел на кровати, оглядывая маленькую комнату в поиске носков. Желудок урчал, напоминая о том, что он даже не завтракал сегодня, а время близилось к ужину. Чертыхаясь, он обулся, чувствуя неприятное трение босой ноги о твердую обувь. Вероятно, после этого у него появятся мозоли, но его сейчас это волновало меньше всего. Макс спустился по лестнице и, стоя под козырьком, высунул руку, на которую сразу же начал моросить мелкий дождь. Недолго думая, он добежал до ближайшего кафе и сел за самый дальний столик, пряча лицо за меню. С трудом закидав в себя вафли и допив американо, он откинулся на спинку дивана. Сидевшие сбоку девчонки обсуждали последние новости, конечно же, касающиеся банды, что появилась в городе. К черту все! Макс прикрыл глаза, стараясь абстрагироваться. — Ты слышала, что от рук банды пострадал работник следственного комитета? — Да-да, но, вроде, с ним все хорошо. Ему сделали операцию, и сейчас его жизни ничего не угрожает. Ему чудом повезло выжить, потому что пуля не задела сердце. Прекрасно, Макс мог таким нехитрым способом узнавать подробности о состоянии собственного отца. Удобно. — Почему их до сих пор не поймают? Мне так страшно. — Еще ни разу жертвами не становились девушки… — Думаешь, что переживать не о чем? — Не могу с уверенностью так говорить, но хотелось бы верить… — Они не оставляют орудия преступления на месте, даже на масках, что находят рядом с жертвами, отсутствуют отпечатки пальцев. — Вероятно, на их руках перчатки. — Но это так странно… Почему до этого в новостях говорили, что они орудуют ножом, а следователя ранили из пистолета? — Может, это был другой участник банды? — Как думаешь, сколько их всего? — Понятия не имею. Я хочу, чтобы это поскорее закончилось. — Не знаю, правда это или нет, но я где-то читала, что участники банды скрывают свои лица под масками по той причине, что они обезображены… — Но подожди, они же носят маски Ханья? — Да. — Может, в этом есть какой-то смысл? Девушки замолчали, вероятно, выискивая в телефоне ответ на интересующий их вопрос. Макс приоткрыл глаза, рассматривая яркую лампу над головой, и снова плотно их сомкнул, видя под веками пятно с размытыми краями, искаженного цвета. — Нашла! Ого, тут несколько значений: их используют как оберег… — Сразу нет, давай дальше. — Маска Ханья обеспечивает защиту от повторения прошлого…. Также есть вероятность, что такие люди пытаются сообщить, что зашли слишком далеко по темному пути. Это как символ измученной души, поглощенной неразрешенной болью и эмоциональной нестабильностью. — Последнее наиболее вероятно, думаю. Потому что в их действиях нет логики, хоть какой-то последовательности… Все это напоминает кучку подростков, которые обозлились на весь мир и решили отомстить. — Но при этом они нападают лишь со спины… что говорит об их трусости. — Не забывай про плач колокольчика! — Думаешь, они испытывают жалость по отношению к жертве? — Возможно, они жалеют самих себя, что опустились так низко. — Я думаю, они действуют под чем-то. — Дурь? — Ага. Раны жертв неровные и неглубокие, будто рука преступника дрожала. И всего по одному ранению на каждого человека. — Подошел, кольнул, убежал. Все, Макс не может больше слушать этот бред, у него сейчас мозги вскипят. Он резко поднимается и уходит, возвращаясь в хостел. Парень принюхался к футболке, в которой ходил уже который день, и поморщился. Никакой сменной одежды у него не было с собой. И, наверно, единственная причина, что вынуждала его вернуться в ту квартиру — вещи, что он забыл там. Спасибо, что ему открыли. Он просто собирался забрать свою одежду и очень надеялся, что не столкнется там с одним человеком, молясь, чтобы он куда-нибудь ушел. — А кто-то ещё говорит, что от меня несёт, — усмехнулся Эд, встречая его. — Парень, ты когда душ принимал? — поморщился он, оттягивая край футболки. — Отвали, — вяло протянул Макс, одарив его убийственным взглядом и проходя мимо него. — Максик, ты совсем плох, — Марк изучающе разглядывал его лицо, перевернувшись на диване и одернув свободную рубашку. Да, выглядел он, скажем так, непрезентабельно. Опухшие красные глаза, сальные свалявшиеся в гнездо волосы и редкая щетина. Макс отмахнулся, пролетая через гостиную, что утопала в приторно-едком облаке махорки. Потерев слезящиеся глаза, Макс удивился, что успел за столь короткое время отвыкнуть от этого. Подходя к шкафу и доставая из него одежду, он подвинул ногой сумку, что отыскал под кроватью, и начал спешно собирать ее. — Ты правда думаешь, что Тома стал бы заниматься подобным? — спрашивает Марк, так беззвучно подкравшийся со спины. — Мне абсолютно насрать, — бросил Макс, все еще согнувшийся над сумкой и продолжающий кидать в нее вещи, даже не удосуживаясь их сложить. — Макс, послушай… — Нет, это ты послушай! — повернулся он, вытянув руку и утыкаясь указательным пальцем в грудь парня. — Марк, если ты собираешься говорить мне про этого говнюка, то я прямо сейчас начну кричать, потому что не хочу ничего слышать! Тем более о нем! — он пытается застегнуть дурацкую молнию на дурацкой сумке, но у него не выходит, и парень в чувствах пинает ее к двери. В принципе, он может дойди до дома и с расстегнутой молнией, невелика разница. Он рьяно направляется к выходу, все еще пиная сумку перед собой, как его останавливает крепкая хватка за руку. Он поворачивает голову, собираясь рявкнуть на Марка, чтобы тот отпустил его, но сталкивается с рассерженным взглядом Эда. Его серые глаза сверкают молниями на пасмурном небе. Черт. Макс уж точно не самоубийца, чтобы продолжать эту бесполезную попытку выбраться из его цепкой и стальной хватки, которая с самого начала была бы обречена на провал. И дело не в том, что Макс плохо дрался, просто Эд был куда более мощной комплекции, походя широкими накачанными плечами и ярко выраженными бицепсами на шкаф. — Никуда ты не пойдешь, пока не выслушаешь его, болван, — рыкает Эд. Почувствовав, что Макс перестал рыпаться, он отпустил его руки, скрестив собственные на груди и оперся о стену. — Прекрасно, здесь еще и вся шайка собралась. Сколько зевак-то, я впечатлен! — раздраженно восклицал Макс. — Макс, когда дело доходит до собственных чувств, ты становишься неуправляем, — заметил Ник. — О, браво! Ты, пиздец, наблюдательный. Возможно, ему не следовало говорить столько грубых слов в адрес парней, который были абсолютно не причастны к тому, что Тома так поступил с ним. Но чертовы эмоции… И еще Макса не покидало ощущение, что эти парни что-то знали. Знали и молчали. — Если ты не перестанешь перебивать, я тебе кляп в рот засуну, Макс, — прошипел Эд. И, наверное, это послужило реальной причиной, по которой он решил сесть в кресло и выслушать их. Потому что в случае с Эдом никогда нельзя быть точно уверенным, когда этот парень шутит, а когда и нет. — Окей. Назовите мне хоть одну причину, по которой я должен выслушать вас? — вздыхает он, проводя рукой по взъерошенным волосам. — Ты столько раз лез к нам со своими «благими намерениями», — Ник сделал пальцами знак «кавычек», — что придется, наконец, оказаться в нашей шкуре и почувствовать, каково это. Окей. Засчитано. — Макс, ты просто ослеплен тем, что испытываешь к Томе и не можешь увидеть истину. Попробуй здраво мыслить, более критически. — Макс, и что ты за болван такой, который из кожи вон лезет, чтобы помочь другим, тогда как сам не можешь даже разобраться с собственными проблемами. — Ты уже назвал меня болваном. Повторяешься, Эд, — надул губы Макс. Марк приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но был нагло перебит Максом, резко подавшимся вперед: — Это ты, — шипит он на парня, — сказал Томе. Зачем? — он сверлит его взглядом. — Что сказал? — замешкался Марк, теребя манжеты рубашки. — О чем ты? — Зачем ты рассказал ему подробности того, что было между нами? — Макс… О чем ты? — он вскинул брови. — Какие подробности? — его глаза широко распахнулись. — Между нами ничего не было. Макс замирает, переставая дышать. — То есть, ничего не было? — он изогнул бровь, откидываясь на спинку дивана, постукивая пальцами по бедрам. — Ты вырубался все два раза, что-то бормоча, — уголки рта Макса дернулись в мягкой улыбке. — Но почему тогда Тома… — Я не знаю, почему он это сказал, — пожимает плечами Марк, виновато заглядывая в глаза Макса. Тома не мог знать, что между Максом и Марком ничего не было, потому что Марк вел себя так, словно что-то было… И у Макса сейчас взорвётся мозг. Значит, его слова — чистая ложь. Но зачем? Зачем он соврал ему? Ради чего? — А зачем ты вел себя так, словно что-то было? — переключился Макс, снова впиваясь яростным взглядом в Марка. — Мне было интересно только посмотреть на твою реакцию, как ты себя поведешь, — незатейливо улыбается он. — Извини меня. Окей. Макс не может винить Марка, потому что он и сам-то ничего не помнил, и уж тем более он не причастен к тому, что произошло. Он делает глубокий вдох, сцепляя руки. — Макс, это Тома попросил нас сказать тебе про него то, что ты слышал. Он знал, что ты спросишь о нем, — виновато проговорил Марк, опуская голову. — Но зачем? — в смятении спросил парень, вскидывая брови. — Он боялся, что не сможет дать тебе того же, не хотел причинять тебе боль из-за этого. — Что за бред? — Это правда. Он думал, что не способен на любовь, тогда как она всегда была в нем. Но он её не видел, не замечал. Страх делает нас слепыми, а любовь — глупыми и беспомощными. И если соединить эти два чувства, то получится губительный коктейль для человека. Тома нуждается в любви, но, словно и боится ее. Ведь он не привык к тому, когда кто-то безвозмездно заботится о нем. — И зачем тогда вы говорите мне сейчас об этом? — он дергает бровью, все еще ничего не понимая. — Мы пытаемся распутать то, в чем ты окончательно заплутал. — Мило, конечно, — Макс перекидывает одну ногу на другую, начиная нервно дергать ею. — Но как-то поздно уже, — сурово говорит он, упрямо отворачивая голову, чтобы не сталкиваться ни с кем из парней взглядом. Краем глаз он замечает переглядывания Марка с Яром — первый расстроенно пожимает плечами, вздыхая. Яр, садясь напротив, прочищает горло и говорит: — Полиция стала давить на нас, что мы отказываемся содействовать в поиске банды, пыталась припугнуть нас распадом всей банды. А это означало бы конец всему, что мы так долго выстраивали все вместе, — бархатный голос наполняет комнату. — Я пытался с ними договориться, но они ни в какую не шли на компромисс, — вклинился Ник. — Все это время мы были заняты тем, чтобы разузнать информацию о нападавших. Марк, — он переводит взгляд на парня, накручивающего прядь на палец и сжимающего губы, — пытался раздобыть информацию о них… — И как успехи? — перебивает Макс. Ему совсем не нужны подробности всего этого. — Ты перебивать перестанешь? — рычит Эд. — Я не понимаю, для чего сейчас слушаю все это. — Тома решил выследить того, кто напал на твоего отца, — безэмоционально сказал Ник, смотря прямо в глаза ошеломленного Макса. — Никто из нас не соглашался участвовать в этом, потому что неизвестно, что ожидать от этих типов. — Получить ножевое или огнестрельное ранение как-то совсем не хочется, — добавил Эд, хмурясь. — Но потом ты сказал про отца, и у Томы словно что-то переклинило. — Я не… — Макс теряется в словах, в ощущении реальности, быстро утекающей от него. Это все походит на какой-то кошмарный сон. Это не может быть правдой… Он лихорадочно бегает взглядом по притихшим парням, которые заметно нервничают, не зная, как продолжить, пока Ник, сделав глубокий вдох и возвращая лицу невозмутимость, не продолжает: — Тома собирается собственноручно вершить правосудие, — его ореховые глаза пристально впиваются в Макса. И он чертовски тверд в своих словах. — Ему сносит все тормоза, когда дело касается именно таких глупцов, о чем, думаю, ты знаешь и сам. Он может совершить глупость, Макс. Пожалуйста, останови его. Лишь ты один можешь это сделать, — Макс ещё никогда не видел Марка таким серьёзным. — Он захватил с собой бутылку джина, — подметил Эд. — Но он же не пьет, — на автомате сказал Макс, все еще пытаясь осознать все, что только что услышал. И Эд лишь кивнул, сжимая губы. Сердце ускоряется, стуча в ушах. Макс сглатывает, прежде чем спросить: — Где он сейчас? — Я могу сказать лишь ориентировочный адрес, где чаще всего появлялся тот парень из банды. — Как ты смог узнать эту информацию, когда полиция и следователи не смогли? — У меня свои связи среди других банд, — Марк, не отрываясь, смотрит в экран телефона, что-то кликая там. — Мне удалось выяснить, что он часто покупает дурь в одной подпольной лавке, что находится здесь, — он поворачивает экран телефона к Максу, указывая на точку на местности, которую парень сразу забивает в свой телефон. — И я сумел навести справки на этого дилера. — Почему я об этом не знал? — Тома просил не говорить тебе, чтобы ты не начал переживать. Не хотел тревожить? Можно подумать, что сейчас Макс — воплощение спокойствия — А вам сказал… — голос Макса звучал так тихо и слабо, но он был не властен над ним. Раскаты грома за окном оглушающе стучали по ушам, но парень даже не вздрагивал, точно не слышал их — все его внимание было сосредоточено на парнях. — Он поставил нас перед фактом, — пожал плечами Эд. — Но почему вы сказали мне об этом лишь сейчас? — Потому что он в отчаянии, Макс. Мы решили, что ты должен знать. Ты единственный, кто может остановить его, кто может спасти. — Почему вы не остановили его? — Мы пытались. — Да у вас же численное преимущество! Связали бы его. Сердце внутри начинало взрываться. Колющее биение заполнило собой всю вселенную, и эмоции рьяно пытались найти выход. Макс сжимал пальцами ткань брюк с такой силой, что показались белые костяшки. — Если ему взбрело что-то в голову, то это бесполезно… Макс задыхается, не в силах унять дрожание в пальцах. Он сидит, как на иголках, и будто чувствует каждую из них, что впивается в тело. — А если бы я не пришёл сегодня? — он не мог скрыть дрожание нижней губы. — Мы бы нашли способ, чтобы связаться с тобой. Он уже не различал, кто из парней отвечал на его вопросы, но не мог перестать их задавать. — А что, если уже поздно? С чего вы решили, что ещё можно что-то сделать? — Этот парень закупается там каждую неделю именно в этот день в определенное время. — Ну, может, сегодня он решил повременить с этим? — Зависимый от дури человек не может ни дня прожить без неё. — А почему именно в полночь? — Дилер приходит лишь к этому времени, чтобы не попадаться лишний раз на глаза прохожих, видимо, у него договорённость с тем типом. — Окей. Но ты мог сказать полиции эту информацию, чтобы они выследили мерзавца, и все были бы счастливы. — Нет, не мог. Тома просил меня. — А если он что-то натворит или пострадает? Марк, ты понимаешь, что это будет на твоей совести? Вы сейчас пытаетесь переложить на меня всю ответственность, — к щекам подступил жар, виски стали пульсировать. — Тома хочет сам разобраться с ним. Он бы не простил, если бы я слил эту информацию полиции, которой он не доверяет. У Томы, конечно, есть веские причины не доверять полиции, после того бездействия, когда он попал в публичный дом, будучи ребенком, но… Ладно, наверно, это уважительная причина. После дождя всегда появляется радуга. — Но Яр, — Макс впивается в него пристальным взглядом, — Тома явно уважает тебя, повторяет твои же фразы… Ты мог остановить его, он бы послушал тебя. Ты мог спасти его. — Нет, не мог. — В данном случае спасти может только любовь, — добавляет Ник. Стоп-стоп-стоп… Макс ведь совсем забыл, что с самого начала он хотел помочь этому мальчику, спасти его… Но тогда он не знал, что именно он может сделать, от чего спасти… Он не представлял, что это должно быть за лекарство такое, что вернуло бы блеск его глазам. И ведь он не особо продвинулся в этом, все происходило само… И, блять, почему только сейчас Макс до конца понимает все, осознает то, что так плавно утекало сквозь пальцы, на которые он смотрел туманными от чувств глазами. Тома нуждался в любви, заботе, но боялся открыть сердце, ожидая, что им воспользуются, потому что он не видел другого отношения, привык к этому… Но он смог открыться ему, ему удалось коснуться света в своей душе, чтобы отогнать тень прошлого, что преследовала его все это время. И вот то лекарство. Это любовь. Любовь смогла оживить его. Но только… Макс слишком поздно это понял… Возможно ли то, что Макс неосознанно спас Тому? Но затем сам же и разрушил… Он разрушил его в тот момент, когда послал, оставив его одного с той бурей, что творилась внутри него, сжирая все живое… пусть и не видел его лица, не знал, что было дальше… Но Макс это сделал, поддавшись эмоциям… и, скорее всего, причинил ему этим боль. Но Тома первый решил разорвать их отношения, сказав, что это было притворством. Разве нет? Почему тогда Макс снова чувствует себя виноватым? Если бы Макс не был ослеплен собственными эмоциями, возможно, ему удалось бы уличить ложь в его словах, увидеть ответы на лице… Да кого он обманывает… Какой смысл думать обо всем этом сейчас? — Почему вы вообще решили, что я побегу останавливать его? Он сказал… — Макс до сих пор не мог поверить. Он пытался убедить себя в том, что это ложь. Его колотило, что, казалось, сейчас случится землетрясение. Ему было страшно. — Макс, просто послушай меня, пожалуйста, — Ник протянул руку, и Макс послушно положил на нее ладонь, чувствуя тепло накрывшей сверху свободной руки парня. — Он еще никогда и ни с кем не был таким, и ты сам это прекрасно знаешь и понимаешь. В тебе сейчас говорит обида, и ты упрямо пытаешься опровергать очевидные вещи. Тебе удалось зажечь в нем огонь. Никто из нас ни разу не видел его таким счастливым и живым. Тома внутри очень мягкий и робкий мальчик, которому некуда выплеснуть свою любовь, что он так долго прятал внутри, скрыв её ото всех на кучу замков, — мягко сказал Ник. — Пожалуйста, позаботься о нем… И парень подорвался с места, мчась к коридору. — Макс, погоди, — останавливает его голос Марка, раздающийся из другой комнаты. — Надень, — он протягивает розовую худи с капюшоном. — Замерзнешь в одной футболке. — Спасибо, — мягко улыбается он. Макс, обуваясь, поднял голову, встречаясь глазами с Ником. И в его взгляде были решительная и непоколебимая уверенность, отвага, призыв к действию и готовность. Он лишь кивнул, выбегая из квартиры. Конечно, он позаботится о нем, иначе и быть не может. Только дождись, Тома. Не наделай глупостей, пожалуйста. Черт, почему он пошёл туда один? Что он задумал? Он же не собирается… Черт, Макс, выкинь эти мысли из своей больной головы! Почему он ничего не сказал? Тома знал, что Макс не позволит ему сделать этого. Он специально решил порвать с ним, чтобы в случае чего, Максу не было так больно. Вот придурок. Он и понятия не имел, как Макс страдал. Тома в отчаянии… Что он может сделать, находясь в таком состоянии? Он говорил, что его отец творил странные вещи, а дядя был склонен к агрессии. Черт. Макс не может опоздать. Он должен успеть. Просто должен. Тома преднамеренно взял бутылку джина, чтобы, выпив, не осознавать происходящего и довести начатое до конца. Но Макс не позволит этому случиться. Он боялся пить, опасаясь, что станет агрессивным, причинит кому-то вред в таком состоянии. Он всегда думал о других, так почему сейчас… Почему он не подумал о том, что будет с Максом, если с Томой что-то произойдёт? Почему этот придурок не может подумать о себе хоть раз? Понять, что его жизнь находится теперь не только в его руках. Безумный человек совершает безумные действия. А то, что собирался сделать этот парень было безумием. После всего, что было… Полным безумием. В голове Макса возникает столько вопросов, но он встряхивает её, потому что не может позволить им задержать себя. Он должен успеть. Перед глазами проносятся картинки, а в ушах раздаётся голос Томы. Позаботься обо мне. Дождь стекает по лицу, и Макс не знает, плачет он, или это дождь. Ты звезда, что указала мне путь, вернув меня к жизни. Мрачный вечер овеял своим холодным влажным дыханием все пространство. Макс накидывает на голову капюшон, натягивая верёвки, и завязывает их в узел. Прислоняется к стене, вскидывая голову, и переводит дыхание. Закрывает глаза, чувствуя веками холодные дождевые капли. Сильнее сжимает руки в кулаки в карманах толстовки, впиваясь ногтями в кожу ладоней, и подрывается с места, продолжив путь. Все несчастья, выпавшие на мою долю, стоили того, чтобы встретить тебя, Макс. — Какой же ты придурок, Тома. И почему я так люблю тебя? Почему мне так больно? Что ты наделал? — задыхаясь, бормочет Макс. Сгущающиеся тучи заволокли все небо над головой. Что такое? Уже устал, Максимум? Макс, стиснув зубы, бежит, не видя ничего перед глазами — все расплывается. И это точно слезы. Он бежит так, как не бегал никогда в своей жизни. В ушах бешено стучит сердце, он ничего больше не слышит. Он чувствует, как горят его пятки. Я не хотел причинить тебе боль, сделать тебя несчастным. По небу отплясывали свой последний танец низкие хмурые тучи, с моря дул порывистый ветер, на лицо то и дело капала мелко моросившая дождевая пыль. Мрак влажного тумана окутал весь город, захватив его в свои верные объятия. Боялся, что ты не поймёшь меня, осудишь Тома, ну почему ты снова ничего не сказал? Я пытался найти среди темноты свет, старался отыскать среди людей того, кто сможет спасти меня, вернуть меня самого. Морской ветер хлестал одежду, пробегая по крышам с теми же пронзительными порывами. Туман и дождливая холодная изморось густо наполняли воздух, в котором царствовала мгла и тяжесть. Твое касание что-то воскресило во мне. Макс бежал против ветра, прикрывая глаза рукой. Ты мой друг… самый близкий Он всхлипывает, и эти звуки быстро уносятся в непроглядную тьму. Макс сжимает кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу ладоней, оставляя красные полумесяцы. Мы больше не можем быть друзьями, потому что я влюбился в тебя. Макс заворачивает за угол, сверяясь с телефоном, и замирает, тяжело дыша. Сердце ушло в пятки, он приоткрывает рот, но не может выдавить ни звука, продолжая оцепенело смотреть на картину перед ним. В почти кромешной тьме переулка он сумел разглядеть Тому, стоявшего к нему спиной, вскинув голову к небу, подставляя лицо под проливной дождь. Он был в той же одежде, в которой спас Макса от тех засранцев в переулке. Та же черная куртка, на одной стороне рукава — широкая белая повязка, на другой — большие белоснежные буквы с названием банды; те же черные брюки и высокие темные балморалы. В опущенной руке он держал дубинку, крепко сжимая пальцами. Тусклая лампа с треском зажглась, раскрывая то, что до этого было скрыто покровом ночи. И Макс вздрогнул, закрывая рот ладонями. Перед Томой лежало тело… Макс опоздал… Мир снова поплыл перед глазами, и он обессиленно привалился к стене дома, пытаясь отдышаться. Тома услышал шорох за спиной и резко обернулся, поднимая на него темные глаза, полные удивления, такие широко распахнутые и влажные. И казалось, что это и не глаза вовсе, а стеклянный купол с тонкими стенками, и стоит им треснуть, осыпавшись осколками на пол, как тут же всех смоет соленой волной. Они молча смотрели друг на друга, не решаясь промолвить ни слова, снова ограничиваясь языком глаз — души. Ища ответы на все свои вопросы. Дождь шумно барабанил по крыше, но Макс не слышал ничего, кроме собственного биения сердца. — Тома… — начинает Макс и замолкает, не зная, с чего начать. — Макс… — видимо, у него те же трудности. — З-зачем… — Макс не мог убедить себя в реальности происходящего. Он чувствует, как ноги начинают скользить по влажной от дождя дорожке, вымощенной гладким камнем. — Макс… я думал, так будет лучше… твоего папу ранили, и я… — Ч-что ты наделал? — перебивает его парень, смотря на лежавшего парня. — Зачем ты убил его? — собственный сорвавшийся голос напугал его, и он вздрогнул, точно не узнавая его. — Что? — округлил глаза Тома, недоумевая. Он проследил за взглядом Макса и повернул голову. Макс скатился вниз по стене, падая на пол и подтягивая ноги к себе. Он не мог поверить, что это случилось. Что теперь будет? Его обуял страх, и он ничего не мог с ним поделать. — Нет-нет-нет, — мотает головой Тома. — Макс, я… — Тома поднимает руки и вздрагивает, смотря на биту, что он все еще сжимал, точно напрочь забыв о ней. — Я ничего не сделал, — он откидывает ее в сторону, поднимая глаза. — Я хотел, но… Этот, — он поворачивает голову в сторону лежащего парня, — пацан уже был обдолбан и не смог выстрелить из пистолета — он просто выскользнул из его дрожащих пальцев. И он повалился следом. Он жив, Макс, — парень подошел к нему, опускаясь перед ним на корточки. Всего два слова «он жив» смогли вернуть парня в чувство, и он облегченно выдыхает. У него чуть голова кругом не пошла, ей богу. И зачем только он так себя накрутил? Тома протягивает ему руку, и Макс кладет в нее ладонь, а после парень, вставая, поднимает и его, ставя на ноги. Макс находит в себе силы на негнущихся ногах подойти к парню и разглядеть его. Лицо скрывала страшная красная маска с не менее пугающими рогами и с треклятыми колокольчиками. Видимо, она и пугала людей до той степени, что они не в силах были описать нападавших. И Макс не удивлён. Если бы он сам ночью, обернувшись, увидел бы человека в этом ужасе на лице, то на месте исспустил бы душу, и это было бы точно последним, что он запомнил. А руки и впрямь были в черных перчатках. Что ж, те девчонки в кафе не прогадали этот момент. — Как ты узнал, где я? — раздается тихий голос сзади. — Марк дал мне координаты этого места, — вполоборота ответил он. Тома улыбнулся, опустив голову. — Марк, какой же ты болтун, — со слабой улыбкой проговорил он. — Я позвонил в полицию. Уходи, Макс, — его голос подрагивал, но внешне он оставался спокойным и уверенным. — Я дождусь их, — упрямо заявил парень. Тома тяжело выдыхает, сомкнув глаза и сжав губы. — Тома, мой отец жив. Перестань винить себя, — мягче добавил Макс. — Я вижу, что ты терзаешь себя, хотя в этом нет твоей вины. Глаза парня влажно сверкнули. — О-он пришёл в себя? — Да. Операция прошла успешно. — Я так рад, — он ниже склонил голову, и вьющиеся волосы волнами опали на его лицо. Тома стоял так неподвижно какое-то время, не в силах унять дрожь. — Почему ты… — едва слышно начал он. — Я не думал, что ты придёшь, — тихо бормочет Тома. — Был уверен, что это конец, что ты… Бросил меня. — А разве я мог? — усмехнулся Макс, сокращая расстояние между ними. — Но я поступил с тобой очень гадко. Мне так совестно, — он кусает нижнюю губу, пока она не становится ярко-красной. — И ты первый решил отшить меня, — ерошится Макс. — Неприятно, правда? — Тома приподнимает и склоняет голову, и волосы перекатываются на другую сторону, прикрывая часть лица. — Что? — Я сделал это лишь один раз. А ты… — он задумывается. — Сколько раз ты отшивал меня, Макс? — Н-но я это делал ради тебя. Я не прекращал наше общение! И вообще ты был готов порвать со мной и терзаться болью. Страдать в одиночку. Это нормально? — Я думал, так будет лучше, — его плечи опустились. — Кому лучше? — Я не мог видеть тебя таким… Просто не мог. Я лишь хотел сделать так, чтобы это никогда не повторилось. Ты должен быть счастливым. А я так не хотел, чтобы ты страдал. И я не осознавал, что делал, но, казалось, это правильно, это единственное, что я могу. Я согласился выследить банду… Никто из парней не соглашался на это, чтобы не рисковать. И я понимал, на что иду, что собираюсь сделать, осознавал, что потяну тебя на самое дно, если что-то произойдёт, а если бы сказал тебе о своём намерении, то ты сразу бы меня остановил. И я видел, что ты все сильнее привязываешься ко мне и все больше отдаляешься от родителей, а я не хотел стоять между тобой и твоей семьей. Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, я желал, чтобы ты поскорее помирился с папой и вернулся в любящую семью, которой был лишён я сам. Я не хотел, чтобы тебе потом пришлось выбирать между мной и своей семьей… С трудом я принял решение соврать тебе ради твоего же блага… В голове был туман, а перед глазами лишь одна цель, ноги вели меня, а руки сжимали биту. Но я не успел сделать хоть что-то, потому что мерзавец буквально упал мне в ноги. Он перебрал с дурью, — Тома говорит быстро, разглядывая дрожащие пальцы. — И когда я принял это решение, я стал отдаляться от тебя, потому что… Мне нужно было исчезнуть, чтобы окончательно не рассыпаться. — Но ты же мог рассказать все это мне. — Нет, не мог… Не хотел грузить всем этим. Ведь я знал, что у тебя и самого проблемы с отцом… Тем более тогда его ранили, и ты переживал за него, я просто не мог… — Ох, Тома, так ты… — Прости… Макс, я так виноват перед тобой… Извини меня… Я бы никогда так не поступил с тобой, потому что не мог… Это все чувства, что вскружили голову все те разы, что я предлагал тебе… Но… Все, что я говорил — полная ложь… Я пытался разорвать наши отношения только из-за того, что боялся… Я искал любого повода, но ты не давал ни одного… И мне пришлось… Так поступить. Прости меня… — он запутал пальцы в волосах, натягивая пряди, и до боли кусал и без того розоватые губы. Смотреть на винящего во всем себя Тому было больно. И, закусив губу, Макс взял его лицо ладонями и поднял голову, встречаясь взглядом с ясными и блестящими от влажности глазами. — Я знаю, Тома, знаю, — шепотом говорил парень, соприкасаясь лбами. — Какой же ты придурок! Я тебя чуть не потерял, — Макс часто моргает, чувствуя подступающие к глазам слезы. — Можешь называть меня придурком целый день, — бормочет Тома, утыкаясь лицом в его плечо. — Не буду, — Макс делает обиженное лицо. Тома вопросительно смотрит на него, поднимая бровь. — Потому что я люблю тебя. Любовь — это прощение. И ты вовсе не придурок. Ты эгоист. Но знаешь, я не могу винить тебя в этом, потому что сам был таким же, пока впервые не полюбил кого-то так сильно. Никто не занимал место в моем сердце, кроме меня самого, пока в моей жизни не появился этот самый человек, укравший его у меня. — Воу, и кого же? Вдруг я буду ревновать. — Ну ты точно идиот. Это ты, дурашка, — смеется Макс. — Эй, почему так грубо? — А придурок для тебя мягче? — прищурился Макс. — К нему я уже привык, — усмехнулся Тома. — К тому же на это слово мы и договаривались. — Идиот — идеальный друг и отличный товарищ, — растягивается в улыбке Макс, целуя парня в холодный нос. — Эм, Макс, — отстраняется Тома, поддевая розовый капюшон пальцами, — эта худи Марка? — Да, — ухмыляется он. Тома вопросительно изогнул бровь. — Для большего антуража, — шевелит пальцами Макс, распахивая глаза и скалясь. — Но она же розовая, — дергает бровью парень. — Ладно-ладно, — он скрестил руки на груди, надувая щеки. — Этот капюшон скрывает мою грязную голову. Доволен? — хмурится он. Тома подавляет смешок ладонью, а затем успокаивается, прочищая горло, и тихо говорит, растягивая слова: — Макс, те дни, что я провел без тебя… Были худшими… Мне так не хотелось возвращаться в пустую квартиру и слышать тишину, знать, что никто не встретит меня, как только я переступлю порог. Внутри было так тоскливо. Не успев обрести цвета, мир снова стал тусклым. — Я давно тебе говорил завести какое-нибудь животное, — отводит взгляд Макс. — Макс, я серьёзно, — Тома поднял большие глаза на парня. — Тома, я знаю, — он повернулся и смотрел прямо в глаза. — Можешь не продолжать. Я чувствовал то же, — улыбка расплылась на его лице. — Я так скучал по твоему смеху, нескончаемым разговорам, глупым выходкам. — Я тоже скучал. — Макс, прости меня. — Тома, сейчас не время… — Нет, сейчас самое время. Я должен был тебе все рассказать. Должен был… — его брови изогнулись, придавая лицу жалостливое выражение. — Но не рассказал. — Я переживал за тебя. Я никогда бы не смог себе простить того, если бы потянул на дно и тебя тоже. Но я рад, что ты нашёл меня и остановил. — Да знаю я твой пыл, который если выйдет, то беги все живое. Это та ещё Хиросима. Они снова засмеялась. — Это точно, — сквозь смех сказал Тома. Они смотрят в искрящиеся глаза друг друга, улыбаются, и тонут в ощущении счастья. — Макс, спасибо, что не оставлял меня. — Я никогда не оставлю тебя, придурок! И ты же просил позаботиться о тебе, — он опускает взгляд, ковыряя носком ботинка гладкие камни. — Да и к тому же, я ведь говорил тебе, что так легко ты от меня не избавишься, мистер-ебаная-загадочность-я-сам. Тома сжал губы, и Макс лишь вздохнул. — Макс, ты… — Да не гони ты меня, — перебивает он, шипя. — Останешься со мной? — поднимает на него глаза Тома. Сердце пропустило удар, второй… Ох. — Оу, — вырывается у Макса. — Конечно, — шире улыбается он. — И вообще, я ведь что ещё сказать-то хотел: завтра мы идём в больницу к моему отцу. — Мы? — Да. То есть ты и я. Если так понятнее, — Макс прищуривается, легонько играя бровями. — Погоди, но… — Тома, я раньше не замечал, чтобы ты был такой мямлей, — протянул он, щурясь сильнее. — Но я так виноват перед тобой. Наговорил столько лишнего… — Это да… Язык твой — враг твой. Хорошо, что я тебе с самого начала и не поверил. — Правда? — удивление было как на лице парня, так и в его слабом голосе. — Ну да, — кивнул Макс для убедительности. — Я же эмпат, я насквозь тебя вижу. — Да ладно?.. Врешь ведь? — изогнул бровь Тома, склоняя голову. — Да, конечно, вру, — расхохотался Макс. — Парни мне все рассказали… открыли мне, так сказать, глаза… — нехотя признался Макс. — И, кстати, кое в чем ты сплоховал, когда пытался порвать со мной, — сузил глаза Макс, и Тома вопросительно взглянул на его лицо. — Ты не мог этого знать, — как и, собственно, сам Макс, но он, конечно же, этого не озвучит, — но между мной и Марком ничего не было, — его губы расплылись в хитрой усмешке. — Тома, прошу тебя, не делай такое сложное лицо. Тебя и так с несколькими учебниками психологии хрен поймёшь, а тут вообще что-то страшное. Тома улыбнулся, так мягко и искренне, что сердце Макса сжалось внутри, но не от боли, а от теплых эмоций, что сейчас переполняли его в этот самый момент. — Перестань себя винить, — Тома открыл было рот, чтобы спросить, но Макс, предвидя это, сразу ответил на неозвученный вопрос. — Я поговорил с мамой, наконец. И простил ее за то, что она не участвовала в моей жизни, когда была так нужна. Я понял, что она хотела мне только добра и винила себя все это время. Вспомнил те мелочи, которые и говорят нам о родительской любви, и которые мы часто не замечаем. Не все могут сказать о своих чувствах, предпочитая выражать любовь другими способами. Если бы не ты, возможно, я бы понял это завтра, — отводит взгляд Макс, кусая изнутри щеки, чтобы не улыбнуться. — Много же тебе понадобилось времени, чтобы выслушать её и понять, — мягко улыбается Тома, с теплом в глазах смотря на парня. — Слишком много, — сдается Макс, улыбаясь. — Как и мне. — О чем ты? — Мне понадобилось слишком много времени, чтобы сказать это. — Сказать что? Перестань обрывать предложения на половине. — Я люблю тебя, Макс. Впервые люблю кого-то так сильно, что готов пойти на такое безумство. Впервые говорю это вслух, впервые чувствую такие сильные эмоции… — Тома… — Макс смахнул подступающие слезы. — я тоже тебя люблю. И Тома поцеловал Макса, чувствуя соль на губах. — Щекотно, — отстраняется Тома, проводя пальцами по носу. Макс недоумевающе смотрит на него. — Не знал, что ты стал отращивать усы, — он провел пальцами над его губой. — Ах, это… Забыл сбрить… Мне… было не до этого, — отвел взгляд в сторону Макс. Тома вдруг разразился смехом, и Макс уставился на него, хмурясь. — С этой щетиной ты похож на папочку, — сквозь смех протянул Тома. — О боже, Тома, — взмолился Макс. — Нет, — протянул он, мотая головой. Но тут над его головой словно зажглась лампочка, и он подался вперед, шепча: — Хотя, если ты так хочешь, я стану твоим папочкой, — он вытянул губы для поцелуя. Тома хохочет, выставляя вперед ладонь, в которую Макс впился губами. — Как забавно все обернулось… — Макс отстраняется, прикрывая глаза. — Ведь тогда ты спасал меня от каких-то засранцев в темном переулке, когда я впервые увидел тебя в этой форме. А теперь это делаю уже я, — он дернул уголками рта, чувствуя легкую дрожь по телу от теплых воспоминаний. — Заметил тенденцию? Ты спас меня. Снова. — Я спасу тебя хоть тысячу раз, если потребуется, идиот, — он пытается усмехнуться, но выходит лишь мягкий, теплый и приглушенный смешок. — Тысячу и один? — Насрать сколько! Я сделаю это столько раз, сколько потребуется! Потому что не смей распоряжаться своей жизнью так, как тебе вздумается! Ты, может, не в курсе, но теперь это и моя головная боль. Ты стал моим наркотиком, моей героиновой зависимостью, дозой безумия и адреналина — ты стал всем. Ты та дрожь, что я не могу унять каждый чертовый раз! Ты не одинок, и твои необдуманные действия причиняют боль. Они сломают меня, Тома. Если бы ты… — губы Макса дрожат. — Если бы что-то случилось… Я не… — Макс, не надо. Прошу тебя. Я все понял, — Тома притягивает его к себе, заключая в крепкие объятия, и Макс утыкается холодным носом в теплую кожу в изгибе шеи и выдыхает, чувствуя сладкие мурашки. И он чувствует что-то еще, что заставляет его насторожиться и отпрянуть. Какая-то мешающая твердость в груди парня, что мешает ему прижать Тому ближе к себе. Он вопросительно изогнул бровь, усмехаясь: — Не знал, что у тебя даже сердце встает. Тома улыбнулся, и расстегнул куртку, выуживая из внутреннего кармана полную бутылку джина. — Даже не притронулся? — Не потребовалось, — он вздернул подбородок, подставляя лицо серебряному сиянию луны, и в глазах отражался холодный, но такой волшебный свет. Макс поежился от пробирающего холода. Тома, заметив это, мягко улыбнулся, снимая и набрасывая куртку на него, и накинул на него шарф, который скрывался под курткой. — А как же ты? — обеспокоенно взглянул на него Макс. — Ты рядом со мной, — он заматывает концы шарфа в незамысловатый узел, — и мне тепло уже от этого, — нежно берет лицо ладонями, приближая к себе и чуть наклоняя, и целует в лоб. Внутри Макса прогремел десятикратный салют, а по телу разлилось тепло, губы были мягкими и горячими, приятно согревая кожу, а на лбу вновь появилась ещё одна невидимая отметина. — И ты тоже. Рядом со мной. И так будет всегда. — Всегда. — Ощущаю себя участником банды, — усмехнулся он — Словно мы одни против всего мира, — поддержал Тома. Максу хотелось повернуть время вспять и воссоздать атмосферу их роковой встречи, изменившей жизни двух людей. Встреча, ставшая началом сильных чувств и большой любви. Макс никогда не думал, что способен на такие глупые и сопливые фразочки, но любовь к этому мальчику хорошенько постаралась, делая из него наивного, робкого, сентиментального и беззащитного ребёнка, стоило ему оказаться рядом с Томой. Ещё никогда раньше он не готов был сдать позиции только из-за мимолетной влюблённости к кому-то, зная, что интерес пропадет уже через пару дней, максимум через неделю, но здесь… С Томой он мог показать себя слабым, мог позволить себе это, и ему это не причиняло дискомфорта, зная, что парень не осудит его за это, и, в случае чего, позаботится и защитит. И Макс сделает то же самое, когда это уже понадобится Томе. Потому что теперь он знает, что их чувства взаимны, что Тома любит Макса. А Макс любит его. И он самый счастливый человек во всей галактике, обретший свое счастье в этой жизни, нашедший своего человека. И он больше никогда так легко его не отпустит. Больше никогда. Макс тянется рукой к ладони Томы переплетая их пальцы, и прячет их руки в глубокий карман куртки. Потому что любовь — это бескорыстная забота. Любовь раскрывает в нас лучшие качества. — Макс, у нас будет тернистый путь. — И что? Тебя это пугает? Меня вот ни капли, я привык к трудностям, люблю их. Они стимулируют нас, заставляют становиться лучше. В моей жизни мало везения, скорее наоборот. Поэтому я привык добиваться всего сам, собственными силами. Но, если бы знал, что впереди мне посчастливиться встретиться с вами, я бы крикнул, что жизнь проебалась, дав мне так мало препятствий на пути, — во все зубы улыбается парень, чувствуя, как начинает сводить лицевые мышцы. — Думаю, ты должен узнать… — речь Томы оборвалась. — Узнать что? — Всю правду. — О боже, есть что-то, чего я еще не знаю о тебе? — усмехаясь, спрашивает Макс. Тома тихо хихикнул, а затем серьезно добавил: — Только не здесь. Думаю, мы должны найти место, потому что это явно займёт какое-то время. — У меня есть вся жизнь, чтобы выслушать тебя. Только выбор места — за мной, — улыбнулся Макс. Он улыбнулся, а на его ресницах начали собираться слезы. Макс притянул его к себе, обвивая шею руками, и Тома положил голову на плечо, холодным носом вызывая мурашки по коже. Тома принюхался, немного отстраняясь. — Эм, Макс, мне кажется… — Прошу тебя, ничего не говори, — поморщился Макс. — Это от тебя? Черт, я уж было испугался, что трубу прорвало где-то. Макс залился краской, опуская взгляд. — Неужели ты из-за меня… — Да… Можешь считать меня сентиментальным и плаксивым придурком, но это лишь доказывает, что я не вижу своей жизни без тебя, потому что ты стал её неотъемлемой частью, — бормочет он. — Нет, я никогда так не считал. Боже, я так виноват перед тобой. Извини меня. Я люблю тебя так сильно, что решил обречь на вечные страдания себя, даже не предполагая, что это отразится и на тебе. — Тебе придётся хорошенько просить у меня прощения за это, — Макс потянул прядь волос и отпустил, потерев пальцы между собой и ощутив остатки сального блеска на них, скривился. — Я займусь каждой клеточкой твоего тела и верну ему былой лоск, — прошептал Тома, нежно прикусывая мочку уха. — Черт, Тома, не своди меня с ума так сразу… Я правда не уверен, что моё сердце переживёт ещё один переворот в ближайшие сутки. Тома разразился смехом, и Макс не смог устоять от его звонкого хохота и тоже засмеялся. Тома просунул руки под полы куртки, обвивая талию парня и прижимая к себе, и Макс ахнул, застонав от пробирающего холодка, бегущего по спине от не совсем теплых ладоней парня. — Т-ш-ш, Макс, — опалил дыханием его ухо Тома, — ты слишком рано завелся. — Придурок… — усмехнулся он. — У тебя пальцы… а-а-ах, холодные, — его пробрало дрожью от того, что Тома провел языком по ушной раковине. Да? — он нежно втянул мочку, и парню показалось, что он прямо сейчас растает, потому что рот Томы был горячим, как жерло вулкана, и он лишь сильнее впился пальцами в его свитер. — Макс, как тебе не стыдно, так громко стонать на улице? — К своему стыду мне никогда не стыдно, — выпаливает он. И вообще… Ты хоть понимаешь, что полиция может быть здесь с минуты на минуту? — задыхаясь, бормочет Макс. — Что они подумают, когда увидят это? — его щеки заливает краской, и он силится, чтобы не закатить глаза от удовольствия. — Это будет их наказание за то, что они опоздали, — Тома опускается к его шее, ласково вбирая кожу губами и проводя по ней языком. — Думаю, они не станут разбираться, — извивается в его руках Макс. Тома отстраняется, разглядывая маленькое алое пятнышко на шее парня, и довольно улыбается, кладет голову на его плечо, окунаясь в теплые объятия. Их объятия — прощание с тем, через что им пришлось пройти, чтобы обрести друг друга и спасти.