Оковы

И пока они дождались полицию, прошла, кажется, вечность. Они бы явно успели утолить голод друг друга хотя бы по бразильской системе. Правда, навряд ли этого бы им хватило, слишком они соскучились друг по другу. Но Макс ещё раз понял, почему Тома так не доверяет этим ребятам в форме. Парни встречали Тому объятиями, а Эд взлохматил его волосы, напрыгнув на спину с криками, что он заставил всех переживать за него. Стоит ли говорить о том, что за масками срывались изуродованные лица довольно юных парней? Из новостных хроник Макс узнал, что на банду удалось выйти и сейчас этих самых парней успешно допрашивали. Им оказалось достаточно легко развязать язык, а устрашающий образ был ни чем иным, как прикрытием, чтобы вселить в жертву животный страх. Хотя, они боялись не меньше. Просто кучка ребят, которые хотели отомстить всем за то, что в детстве они подверглись жестокости, оставившей видимые следы на их лицах, будь то ожоги или страшные шрамы. Даже перед тем, как выйти на «охоту», они закидывались всякой дрянью, что им удавалось найти. И тому самому парню, на которого вышел Тома, просто не повезло — ему попалась какая-то паль (привет, контрабанда) — и он даже не смог убежать, что уж говорить про какое-то сопротивление. Поэтому, когда Макс увидел его в тот момент, он подумал, что парень мёртв. Но все обошлось. И на экране даже засветился Тома, которого благодарили за неравнодушие и помощь в поиске банды и их дальнейшей поимке. И разве стоили они той шумихи и того внимания, которыми их окружили? Если бы в этом городе люди объединились в ночные рейды, обыскивая улицы в тёмное время суток, чтобы поймать засранцев, то отца Макса не пришлось бы дёргать и отправлять сюда для раскрытия и поимки этой несчастной банды. Но тогда он бы никогда и не встретился с Томой… Что ж, вероятно, ему стоит поблагодарить людей этого города за их малодушие. — Макс, ты уверен, что это хорошая идея? — Тома нервно оттягивал ворот графитового свитера. Макс вздохнул, положив руки на предплечья парня, и легонько сжал их, смотря в растерянные глаза напротив. — Тома, я еще никогда не был так уверен, — ласково говорит он. — Я выгляжу не слишком вычурно? — взволнованно крутился он из стороны в сторону, пытаясь разглядеть себя. — Тома, ты выглядишь потрясающе, — улыбнулся Макс, впиваясь взглядом в аппетитно обтянутую темными брюками задницу парня. — Хватит пялиться, — поднимаясь по лестнице, бросил Тома. — Я и не пялюсь, — пожал плечами Макс. — Я чувствую, что пялишься, — он обернулся, смерив его прищуренными глазами. — Да? И как же? — игриво поинтересовался Макс, вскидывая брови. — Одним местом. — Ого, — протянул парень. — Не знал, что у этого места отменное чутье, — хихикнул он. — То есть ты все-таки пялился? — развернулся Тома, преграждая путь. — Да-да, — он обхватил его за плечи, разворачивая, — ты меня раскусил, — широко улыбнулся Макс. — Я любовался твоими соблазнительными половинками, — прошептал он на ухо. — Макс, — смущенно протянул Тома, заливаясь цветом. — Расслабься, — он ободряюще похлопал его по плечу. Они поднялись на третий этаж, и Макс прошел вперед по коридору, различая в двух стоящих силуэтах в другом конце — Эви и маму. Улыбка расплылась на его лице, и он помахал рукой. Дневной свет проникал сквозь большие окна больницы, ложась золотыми полосами на плиточный пол. Немного сбавив шаг, Макс закатал рукава нежно-голубого пуловера и расправил пудровые слаксы. Он раскинул руки, видя, как Эви побежала к нему, и заключил ее в объятия, целуя в макушку. Макс обхватил ее за тонкую талию и поднял вверх, кружа над собой, подол ее мятного воздушного платья вихрем закрутился, и она шире улыбнулась, вскидывая руки. Он опустил ее, прижимая к себе, крепче обвивая хрупкое тело. — Я так скучала по тебе, — она трется щекой о лицо Макса, и он расплывается в счастливой улыбке. — Я тоже скучал по тебе, — шепчет он, крепче прижимая сестру. Подняв ее на руки, он подошел к маме. Она не сводила с него глаз, ее зачесанные и собранные в аккуратный пучок волосы, несколько разгладили морщинки на лбу. Прямой замшевый сарафан терракотового цвета был надет поверх черной водолазки, и Макс забыл, когда он видел в последний раз маму в чем-то, помимо брюк. Она сделал несколько нетвердых шагов, а затем обняла их, сжимая дрожащие губы, прижимаясь к лицу сына. — Ты изменился, Макс, — оглядывая его, сказала женщина. — Да? — Да-да-да, — закивала сестра. Макс повел плечами, ставя Эви на пол. — Где твои очки? — Макс рассматривает круглые и красивые глаза матери, такого теплого цвета крепко заваренного чая. — Перешла на линзы, слишком стала уставать переносица от тяжести стекол, — мягко улыбнулась она. — Тебе так гораздо лучше, — кивнул Макс, не сдерживая ответной улыбки. Прочистив горло, он спросил: — Как он? — Идет на поправку, — кивнула мама, улыбаясь, отчего в уголках ее глаз появились морщинки. — Хорошо, — Макс отзеркалил ее движение и тоже кивнул. — Мам, я не один… я понимаю, что ты злишься на меня, потому что я взял и ушёл из дома, ничего никому не сказав… Ты, наверное, места себе не находила, думая, где я… — виновато проговорил он, опустив голову. Ему нужно было сказать все это вслух, и это оказалось сделать в разы труднее, чем по телефону. — Я знала, где ты, Макс, — мягко прервала женщина его терзания. — Что? — он вскинул голову, округляя глаза. — Но откуда? — Тома писал Эви все это время. — То есть вы все знали? — он окинул их круглыми глазами, не веря в услышанное, отказываясь верить. — Да. — И я один кто все это время был не в курсе? — Да. Блять, семейка. Макс обернулся и только сейчас понял, что он один. Где этот засранец? Где затерялся этот конспиратор? У Макса есть к нему пара вопросов. Пади все отирался у дверей коридора, не решаясь подойти к Максу, либо не желая мешать его воссоединению с семьей. — Я даже видела твою сонную фотографию, — прервала мысли Макса мама, тепло улыбаясь. Погодите… Что? — Но у меня нет сонных фотографий, — настороженно сказал Макс, дергая бровью. — У тебя, может, и нет, — пожала плечами женщина. — Зато у меня есть, — Тома положил руку на его плечо и улыбнулся. Да они издеваются? Когда они успели так сдружиться? — Я благодарна тебе, Тома, что приходил к нам, — улыбнулась мама. — Тома… Что? — ошалел Макс. Когда он успел это сделать? Почему Макс ничего этого не знал? Может, он ходил в тот последний раз, когда уходил из дома? — Я хотел поговорить с твоим папой, — виновато сказал парень, склоняя голову к Максу. — Он пребывал в некотором шоке после того, как ты отдал ему нашу общую фотографию со словами, что Макс никогда не забывал нас, всегда помнил и любил, несмотря ни на что, — шмыгнула носом мама. Так вот куда подевалась его закладка! — Знаете, я сейчас засомневался, что это хорошая идея… — замялся Макс, ковыряя ногти. — Думаю, мне стоит навестить его в следующий раз, — разворачиваясь, буркнул он, собираясь направиться к выходу, но был остановлен рукой, обхватившей его локоть и возвращающей обратно. — Куда это ты? — изогнул бровь Тома, улыбаясь. — Макс, — встряла Эви, — когда Тома ушел, я услышала тихое шмыганье из зала и осторожно заглянула в комнату — папа разглядывал фотоальбом, аккуратно вкладывая в него эту фотографию, он так ещё провел рукой… — она пыталась изобразить рукой это движение в воздухе. Отец плакал? Они точно говорят об одном и том же человеке? — Но погоди… Как ты вообще открыла дверь незнакомому парню? — Макс пристально смотрел на маму. — Я видела его в больнице, когда он навещал тебя, — непринужденно улыбнулась она. Блять. Почему Макс постоянно не в курсе дел? — А почему ты ни разу не написала мне? — Тома писал о тебе — сдал ли ты сессию, отправлял фотографии твоего пирога, сказав, что ты уже вполне взрослый и самостоятельный. Блять, просто замечательно. То есть собственному сыну она не верила все это время, а Томе вот так взяла и с лёгкостью доверилась? Что вообще происходит? Макс потерял авторитет или он больше не способен убедительно говорить? Хотя ладно, наверняка его мама была занята работой, и у неё просто не было времени. За столько лет он вполне успел к этому привыкнуть. — Почему ты мне ничего не сказал? — состроил обиженное лицо Макс, стоя у двери в палату и не решаясь ее открыть. — Я знал, что ты не одобришь моих визитов, — пожал плечами Тома, прислоняясь спиной к стене. — Но зачем ты?.. — Я хотел помирить вас, — улыбался он. Макс сморгнул слезы, утыкаясь в грудь Томы носом, чувствуя, как парень обвил его за плечи и водит пальцами узоры по спине. — Спасибо, — бормочет он в шею, шмыгая. — Ты не представляешь, как много это значит для меня. — Я просто хотел забрать свою рубашку, — нарочито серьезно говорит парень, и Макс пробегается пальцами по его ребрам за эту глупую шутку. По вибрациям его грудной клетки, Макс чувствует, что Тома хихикнул, а потом склонил голову, положив ее на макушку парня. И стало так тепло, уютно. Такое особенное чувство, над которым ни у кого нет власти, потому что оно просто есть, спокойно существует, пока однажды не охватит тебя с головой и никуда больше не выпустит, но ты и не желаешь покидать его крепких, ласковых и верных объятий. Ни за что и ни на что не променяешь этого. И потому, Макс крепче прижимается, вдыхая знакомый аромат и тепло ставшего родным тела рядом. И больше не нужно ничего. — Я даже узнал, чем закончилась та история с мальчиком, — подмигнул Тома, немного отстраняя Макса, чтобы он смог увидеть его лицо. — Эви даже это тебе сказала? Я начинаю ревновать, — он шутливо прошелся пальцами по ребрам Томы, который изогнулся от его прикосновения. — Как тебе это удалось? — Я могу быть обаятельным, — лучезарно улыбнулся он. — Ох, да, это правда, — обреченно вздохнул Макс. — Не томи, я жду продолжения. — Он сам подошел к ней, когда они остались наедине, начав извиняться, и она отшила его, — хохотнул Тома. — Мой характер, — горделиво выпятил вперед грудь Макс. — Она хоть не расстроилась? — Вроде, нет. Я лишь хорошо запомнил одну фразу, которую она сказала, потому что еще долго хохотал с нее, узнавая в этих словах тебя, — Тома поиграл бровями. — Ну-ка, что там за фраза? — прищурился Макс, подаваясь вперед. — Что он просто идиот, и ему с этим жить. Макс разразился смехом, и, вспомнив, что он в больнице, прикрыл рот ладонью, подходя к стене и легонько стуча по ней рукой. Успокоившись и смахнув с глаз крупицы слез, он все еще стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. — Макс, давай уже, — вздохнул Тома. — Я не могу так сразу, — замявшись, проговорил он. — Я понял, зачем ты меня позвал, — лицо парня растянулось в однобокой улыбке. И Максу это не понравилось. Ему это очень не понравилось. Тома открыл дверь и буквально втолкнул Макса внутрь. Он собирался сделать пару шагов назад, как столкнулся спиной с Томой, который, предвидя это, пошёл за ним, стоя позади. Пути к отступлению были перекрыты. Только вперёд, Макс. И, сделав глубокий вдох, он направился к койке. Макс держал перед собой руки, что предательски тряслись. Он тихо поздоровался с отцом. Тома положил ладонь на плечо Максу и немного сжал, когда голос парня стал дрожать, чтобы поддержать его, показать свое присутствие. Отец накрыл грудь одеялом, и были видны лишь бинты на плечах. Теплые солнечные лучи освещали его лицо, смягчая черты лица. Он повернул голову в сторону парней и заговорил первым: — Макс, рад тебя видеть, — слабо улыбнулся он. — И… — он перевёл взгляд на Тому. — Тома. — И Тому. — Макс, я… — Папа, я… Одновременно произнесли они и засмеялись. Отец махнул рукой, давая возможность Максу начать первым. — Я так рад, что ты жив. Знаешь, когда Эви сказала мне о твоём ранении и готовящейся операции, я был так напуган… Я боялся, что больше не увижу тебя и не смогу извиниться за свое своенравие и упрямство. Мне вдруг стало так страшно, что я не смогу поблагодарить тебя… Сказать, что люблю. Так стало грустно, как представил, что я больше не являюсь твоим сыном. Папа… — Ладно-ладно, не продолжай. А то сейчас выбьешь из меня слезу, — отмахнулся он, дергая уголками рта. Макс утер слезы и улыбнулся, поднимая руку к плечу, чтобы коснуться пальцев Томы, но ощутил лишь пустоту. Парень обернулся, но в палате, кроме него и отца, никого больше не было. Он не заметил, что Тома вышел. И когда успел? — Пап, ну в самом деле… Давай прекратим эту глупую войну, мы ведь не чужие люди друг другу, чтобы из-за подобного переставать общаться и отрекаться… Правда ведь? — с надеждой в глазах он смотрел на лицо отца, которое было ровным и спокойным — брови расслабились и не давили переносицу. Что-то в лице отца было незнакомым, но Макс не мог понять, что именно, пристально всматриваясь. — Макс, я тоже должен тебе кое-что сказать. Я был не прав все это время. Я видел тебя пластилином, который хотел гнуть так, как мне угодно. Не видел в тебе личности. Я не слышал тебя, да и не хотел. Но когда ты ушёл из дома, я вдруг осознал, что что-то потерял… Я потерял сына. Макс, я потерял тебя. — И снова обрел, — улыбнулся Макс. — Я здесь. Прямо перед тобой. — Макс, я… — Не надо, пап, не говори. Я вижу, как сложно тебе даются слова. Я и так все знаю. Я тоже тебя люблю. — Нет же, балда, — он сжал переносицу, вздыхая. — Дай мне закончить. Я не собирался эти сопли здесь разводить. — А что тогда ты хотел сказать? — Когда-нибудь ты перестанешь перебивать людей… Макс неловко улыбнулся, почесав затылок. — Я увидел, каким взрослым ты стал, и ценю это. И больше я не стану лезть в твою личную жизнь, чтобы направлять тебя. Ты мой сын. Но уже взрослая и сформировавшая личность, которая может сама строить свою жизнь. И, видя твое счастливое лицо, твой блеск в глазах… Это лишь подтверждает правильность моих мыслей. Макс, мне больше нечему учить тебя. Моя роль в твоей жизни плавно подошла к концу, — отец сглатывает, сжимая губы, и Макс делает это вместе с ним, сжимая пальцами край одеяла. — И мне, как родителю, остаётся лишь поддерживать тебя. Счастье ребёнка — это единственное, что важно для любого родителя. И теперь я вижу, что ты действительно весь светишься, Макс. Значит, пусть так и будет. Ну, какая разница: пидорок твой сын или нет? — Папа! — Внуков мне и Эви родит. — А если она?.. — играл бровями парень. — Так, нет, Макс. Хватит моего доброго сердца пока только на тебя. Макс захохотал. — Я даже могу пообещать, что не позову тебя на свою свадьбу, чтобы лишний раз не травмировать твое ранимое, как оказалось, сердце, — усмехаясь, протянул он. — Макс, я, может, и не в том состоянии сейчас, но затрещину тебе дать смогу. И Макс согнулся пополам, чтобы отдышаться от смеха, сковавшего его. — А где твои усы? — успокаиваясь спросил он, потирая глаза. — Решил сменить имидж. — Ого, тебе идет, — тепло улыбнулся Макс. — Стал моложе выглядеть. — Я и так не старый! — грозно заметил он. — Зови своего друга или как там это у вас называется… Я хочу с ним поговорить. — Тома — мой парень. Отец вскинул брови, но промолчал. Макс упал на кровать к отцу и заплакал. Он был так рад, что они, спустя столько времени, поговорили. И отец принял его. Наверно, нельзя быть настолько счастливым, но Макс чертов счастливчик. Он обхватывает руку отца, чувствуя подушечками пальцев грубую и шероховатую кожу его ладони. Папа шмыгает, отворачиваясь от него и борясь с желанием улыбнуться шире. Через открытое окно доносилось пение птиц, радующихся, что солнце выглянуло из-за туч. В палате витал аромат остатков лета, а в воздухе ощущалось тепло. — Макс, — отец потряс его за плечо. — Перестань заливать слезами мою койку. Медсестры ещё решат, что я обмочился. Макс молча кивнул, стиснув зубы, чтобы снова не заплакать. Каким же он стал сентиментальным! Он подошел к двери и приоткрыл ее, выглядывая — у окна стоял Тома, который, услышав звук, сразу повернул голову, и Макс поманил его рукой. — Тома, спасибо, что помог в раскрытии той банды. Без тебя это задание растянулось бы ещё дня на два. — Пап! — Это не только моя заслуга. Если бы не мои товарищи, то ничего бы не случилось, — он смущенно опустил глаза, рассматривая ладони, лежащие на бедрах. — Что ж, передавай им благодарность. — Обязательно передам, — улыбался Тома. — Тома, ты уж не серчай на меня за мою грубость ранее. Но и ты попробуй меня понять — сын привёл в дом парня… Тома криво улыбнулся. — Но как бы то ни было. Сейчас я понимаю, что ты хороший парень. Даже рад, что ты появился в жизни Макса. И прошу тебя лишь об одном — береги его. И уж проследи, чтобы он перестал вляпываться в неприятности. Он ведь у меня тот ещё балбес. — Папа, я ещё здесь. — Обязательно прослежу, — широко улыбнулся Тома и похлопал Макса по плечу. Парень закатил глаза. Макс отвык от стен университета до той степени, что здание ему казалось абсолютно незнакомым, когда он вновь ступил в него. Но рядом с ним был Тома, он был счастлив и уверен в себе как никогда. Он даже не обращал внимания на одногруппников, пока на перерыве к нему первой не подошла Дина, конечно же. — Макс, — она присела на стул соседней парты, разворачиваясь к парню лицом. В ее глазах было искреннее сожаление о случившемся, и лицо Макса смягчилось. — Я хочу извиниться перед тобой и Томой… Мне искренне жаль, что все так обернулось. Я не должна была этого делать… — она не решается посмотреть ему в глаза. — Я винила себя все это время… Но, правда, я думала, что вы опасны… Потому что… Ну, ты понимаешь, — она крутит в пальцах карандаш, стараясь занять руки хоть чем-то. — Но потом я увидела, как Тома помог полицейским выйти на банду… как он… — Дина, — прерывает ее Макс, кладя руку ей на плечо. — Я принимаю твое извинение. Но простить не смогу. — Я не думала, что все обретет такие масштабы. — Я не виню тебя, — улыбается он. — Мы можем остаться друзьями? — Мы одногруппники, Дина. Этого более, чем достаточно, — он поднимается с места и уходит. Конечно, у него была еще одна лекция впереди, но он мог себе позволить прогулять ее. Сегодня особенный день. В воздухе уже ощущалось слабое дуновение осени. Макс сидел на качелях в парке, поедая мороженое. Сбоку раздавался слабый скрип металла, потому что Тома пытался достать ногами небо, с его слов. — Ты такой смелый, я бы, наверное, никогда не смог так поступить, — говорит он, продолжая раскачиваться. Макс ухмыльнулся. — Тома, ты заблуждаешься на мой счет. Не идеализируй меня. — А мне нравятся недостатки. Идеальные вещи, как и люди, слишком скучны, — он спрыгивает, поднимая пыль, и встает перед Максом. — Но это было жестоко, — Тома склоняет голову, и волосы мягкими волнами осыпаются на лицо, подсвеченные золотым сиянием. — Ты о чем? — изогнул бровь Макс. — О ком… Я про Дину. — Почему ты не простил ее, она выглядела и звучала искренне? — Подгадивший единожды, подгадит и дважды. Не хочу окружать себя людями с гнильцой. — Не знал, что ты такой злопамятный. — Чем греховен, — усмехнулся Макс. — Но почему тогда меня простил? Хотя я поступил гораздо хуже… Макс нахмурился. — Потому что я люблю тебя, идиот. — Но ты мог бы… — Её я и не любил, глупышка. — Но только из-за этого? — Разве этого недостаточно? — Она же не со зла все-таки… — Почему ты так переживаешь об этом? Жалеешь ее? — невозмутимо спросил Макс, впиваясь взглядом в Тому. Но тот лишь пожал плечами, покачиваясь с пятки на носок. Макс вздыхает и продолжает: — Я понимаю. Но я такой. — Такие высказывания как-то совсем не вяжутся с тем образом, который ты пытаешься создать, кичась, что весь такой добрый и светлый мальчик. — Тома, я не идеальный, — слабо улыбнулся Макс, откидывая голову назад. Парень прищурился, растянув рот в улыбке. — А ты не так-то прост. Не такой и открытый, каким кажешься. Макс только пожал плечами. — Мне почти все время приходилось отстаивать свою позицию, показывать другим, что я не пальцем деланный, чтобы люди заранее знали, что скинуть на меня что-то не получится, а за оскорбление могут получить так, что мало не покажется. — Даже сложно представить тебя таким жестким. — Я никогда не прогибался под людей, даже если они слезно просили что-то сделать за них. Помочь — да, без проблем. Но именно сделать — никогда. Один раз согласишься — не отвяжутся, обовьют шею и придушат в один момент. — Макс, это точно ты? — Ты не хуже меня должен знать, как сложно зарабатывать авторитет, — игриво улыбается он. — Чтобы убедить кого-то в чем-то, убеди в этом сначала самого себя. Я не такой, каким ты меня видишь, — сухо ответил Макс. — Значит, я не зря подозревал что-то. Если бы ты на самом деле был таким самоуверенным, тебе не было бы дела до чувств других, что они о тебе подумают за твои слова. — Что ж, ты раскусил меня, — Макс, пожимая плечами, раскинул руки в стороны, показывая масштаб. — Я действительно не такой самоуверенный, каким пытаюсь показаться. Бабушка умерла очень рано, и я лишился той поддержки. Вернуться обратно к родителям было сродни пытки. Но основные проблемы начались, когда я стал замечать, что меня не привлекают девчонки, как это было с моими одноклассниками. В то время, как они меняли девчонок, как перчатки, я не понимал, чем они их привлекали. То ли дело мальчики, их крепкие подкачанные тела, низкий голос… Теперь ты знаешь великую тайну Макса. Что будешь делать? — он сузил глаза. — Сохраню ее, закрыв в сердце на самый надежный ключ, — Тома прижал ладонь к груди для наглядности. — Хороший ответ, — кивнул Макс. — Надеюсь, так и будет. — Можешь верить мне, — он присаживается Максу на колени, обвивая шею, и отталкивается ногами от земли. — Но я же не доел мороженое, — канючит Макс. Тома резко поворачивает корпусом, и парню приходится отдернуть руку с рожком, чтобы Тома не столкнулся с мороженым, жертвуя собственным лицом. Нос Макса оказывается в шарике пломбира, который остался маленьким пятнышком на нем. Он разочарованно сопит, пока Тома не слизывает сладкое пятнышко с его носа, шепча в губы: — Ты такой сладкий, — его полуприкрытые глаза такие томные и темные, что Макс видит в них себя, как в зеркале. Гулко сглотнув, он накрывает его губы своими, затягивая в поцелуй. И по коже вновь пошли мурашки, скользившие по всему телу с приятным теплом, а кончики пальцев игриво покалывало, как от шипучек. Эти чувства сопровождали Макса каждый раз, когда они касались друг друга с Томой, точно каждый раз был первым, и тело, не знавшее и не испытывающее ранее ничего подобного, сходило с ума от феерии ощущений. Чтобы убедить кого-то в чем-то, убеди сначала в этом самого себя. И у Макса неплохо это выходило. Он постоянно говорил себе комплименты, так, чтобы слышали остальные. Потому что люди неосознанно начинают замечать то, что ты говоришь о себе. Вот скажи он, что у него жуткие веснушки, которые он ненавидел все детство, то окружающие тут же бы обратили на это внимание, думая про себя, что так и есть. А ещё у него тонкие и не симметричные губы, которые, до кучи, во время разговора кривятся в одну сторону, и парня каждый раз это чертовски раздражала. Ему приходилось постоянно растягивать их в улыбке, которая, к слову, была не такой уж и плохой, даже лучезарной, один уголок рта уходил чуть больше вверх, и от этого создавалось ощущение такой небольшой дерзости и игривости. И этой самой улыбкой он всегда перетягивал внимание с маленького комплекса на лице. Людям нравятся улыбки, им нравятся хорошее настроение и оптимистичный настрой. И Макс давно это понял, чем успешно и пользовался. Правда, часто перебарщивал, не чувствуя меры. Он не мог долго молчать и бездействовать — ему зачастую казалось, что люди начинают косо на него смотреть (хотя, это наверное его проблемная самооценка, потому что людям вообще нет никакого дела до тебя) или шептаться о нем (скорее всего, они просто о чем-то говорили), но парень ничего не мог с этим поделать и сразу же переключал все внимание на себя, чтобы прервать неловкую тишину, громко говоря и размашисто жестикулируя, наводя суматоху, в которой потом мог бы раствориться, не чувствуя той неловкости. Но он так и не научился должным способом отвечать на провокации или колкие слова в свой адрес, поддаваясь эмоциям, позволяя рушить собственные, что он так долго выстраивал вокруг, стены крепости, и показывая слабый отголосок прошлого себя. Тот самый осколок, который ему ещё не удалось превратить в драгоценность. Самовнушение творит чудеса. Хорошо, что родителей не было дома и никто не мог уличить Макса за его многочасовым сидением перед зеркалом, когда он убедительным тоном повторял одни и те же слова, заучив их, как мантру. Размашистые ветви деревьев под собственной тяжестью гнулись к земле, щекоча высокую траву. Солнечные лучи играют в прорезях листьев, бликуя в кружеве теней. Птицы поют, возможно, последние песни, а воздух доносит до носа соленый, немного прохладный и свежий аромат. Ветер колышет верхушки деревьев, скрывающих парней от всего мира. По небу плыли редкие перистые облака, навевая спокойствие и безмятежность. Из травы доносились тихие шорохи насекомых или каких-то зверьков. Но Макс ощущал здесь присутствие жизни, наверное, впервые с того первого и последнего раза. — Почему именно это место? — Тома удивленно остановился, оглядываясь. Ветер колыхал полы его темного плаща, что был накинут на тонкий бордовый пуловер, из-под которого виднелся белый воротник рубашки. Его ноги обтянуты горчичными брюками. — Тут спокойно, никто нас не побеспокоит. — Но это же тот сад… — словно не веря, тихим голосом проговорил он. — Да, — кивнул Макс, проводя ладонью по уложенным волосам. — И я хочу, чтобы это место стало вызывать у тебя лишь положительные эмоции. Стало напоминанием не только того, что ты потерял, но и что ты обрёл. — Здесь ты впервые поцеловал меня, — он развернулся, смущенно улыбаясь, и сердце Макса снова ускорило свой ритм. — Это был ответ на тот поцелуй в лоб, — он дерзко поиграл бровями, присаживаясь на скамейку. — Я даже удивлён, что ты тогда ничего не заметил, — загадочно улыбнулся Тома, садясь рядом. — А? — Макс округлил глаза, вскидывая брови и поворачивая голову в сторону парня. — Что я должен был заметить? — Одну маленькую неловкость, — дёрнул бровью Тома. — Что? Ты тоже? — давясь воздухом, вопрошал он, нарушая тишину и покой. — Знаешь, не ты один был ослеплен в тот момент, — улыбнулся Тома, разглядывая ладони, лежащие на бедрах. — Это все потому, что твой шепот был слишком сексуальным! — возразил Макс, оправдываясь. — Он был сексуальным, потому что я возбудился из-за того поцелуя, что обжег моё ухо! — воскликнул Тома, краснея. И Макс рассмеялся, и Тома подхватил. Он положил голову ему на плечо, поправляя загнувшийся внутрь воротник джинсовки, поверх которого был выпущен капюшон пестового худи. Макс улыбнулся, ощущая разлившееся тепло как на щеках, так и внутри, и перекинул одну ногу на другую, стряхивая невидимую пыль с ультра-узких черных джинсов. — Это не смешно! — отзывается спустя время Макс, возвращая лицу серьёзность. — Я вообще-то мог умереть. — Но тебе же понравилось. — Тома играл бровями, заглядывая в глаза. — И ты первый засмеялся. Макс снова глупо смеется, и Тома подхватывает. А затем кашляет, возвращая серьёзность лицу. — Так что ты хотел мне сказать? — заискивающе смотрит он на парня. — Я подумал, что нужно быть честным с тобой… — он выглядит взволнованным, хмуря брови и сжимая губы, и Макс накрывает его ладонь своей, переплетая их пальцы. — Все хорошо, — мягко шепчет он. — Если тебе сложно говорить об этом, то ты… — Нет, я хочу, — кивает Тома. — Правда хочу, — и поднимает такие искренние, безоблачные глаза, поражающие своей открытостью, чистотой и внутренним светом. — Хорошо, — улыбается Макс. — Тогда я подожду, когда ты будешь готов, — с этими словами он поворачивает голову, смотря перед собой, любуясь таким маленьким миром, еще не тронутым человеком. И это так красиво. Напротив стояла еще одна лавочка, ножки которой густо были оплетены каким-то растением, а на камнях, покрытых шапкой мха, ползали насекомые. И это заставило парня задуматься о том, что одна жизнь дает начало другой. Если бы сад не стал заброшенным, то животным, птицам и насекомым пришлось искать бы другое место, более уединенное, лишенное шума. И то, что люди перестали приходить сюда, потому что сад стал неухоженным, несколько диким, позволило другим обитателям планеты вести здесь свою размеренную жизнь. И это так трогательно, что на ресницах Макса начали поблескивать кристаллики слез. — Я всегда был сам по себе. До меня никому не было дело. Но ты первый, кто сам ко мне подошёл, обратил внимание, которое я уж точно не привлекал, — тихим вкрадчивым голосом начал Тома. — Ты был тем ещё тюленем, — рассмеялся Макс. И Тома подхватил. — И ведь я зашёл в аудиторию весь такой красивый, улыбаюсь, приветствую всех, и тут вот оно — какой-то тип не обратил на меня никакого внимания, — он скосился на Тому, — продолжая мять щеки твёрдой поверхностью стола. Знаешь, каково мне было? — прищурился Макс. — Не представляю, — смеялся Тома. — Я привык к тому, что меня либо любят, либо ненавидят. Но уж никак не игнорируют, — обиженно проговорил он. — В тебе было то, чего я избегал, чего так боялся. Ты был воплощением всех своих эмоций и чувств, которые не боялся показывать. Был живым, шумным и настоящим… Наверное, в тот момент я даже позавидовал тебе, потому что сам никогда не мог позволить себе быть таким. Ты показался мне полной противоположностью меня самого. Я увидел в тебе себя… Каким я мог стать, сложись все иначе. И, вероятно, меня это злило. И я пытался всячески оттолкнуть тебя, чтобы не видеть твоего счастливого и беззаботного лица, не слышать твоего громкого голоса, пытался оттолкнуть какую-то часть себя. И потому решил, что если сокращу общение с тобой, то все пойдёт лучше, ничто уже не будет так неприятно колоть где-то в области груди. — По этой причине ты соврал мне тогда, сказав, что натурал? — Я такого не говорил, — надул щеки Тома. — Окей, — вздохнул Макс, напрягая память, — ты сказал, что не тот, за кого я тебя принял, — нахмурился он. — Ты казался таким эгоистичным нарциссом, которому нет дела до чувств людей. В принципе нет дела до других, потому что такие, как ты, думают лишь о себе. — Почему ты вообще так обо мне думал? — скривился Макс. — Ты слишком большое внимание уделял собственной внешности, не мог пройти мимо зеркал, в которых строил глазки самому себе, не уважал личные границы, каждый раз переступая грань. — Окей, — помотал головой Макс, — я понял. Не продолжай, — свободной рукой он сжал переносицу. — Кошмар, — пробурчал он. — С твоих слов я просто какой-то ужасно бестактный человек… Что тогда вообще послужило причиной, что ты поменял свое отношение ко мне? — А вот слушай дальше, — подмигнул Тома. — Тогда я думал, что, наконец, принял себя, но, увидев тебя в тот день, понял, что ошибся. Все это время я был лишь тенью себя настоящего, жалкой копией. Но что самое ироничное, я понял это сравнительно недавно. То есть все это время я жил, полностью связанный прошлым, и не замечал этого. Я был крошечным осколком, оставшимся от себя цельного, смотрел на кучу других осколков у своих ног и не понимал, как их склеить, как починить самого себя. Никто не замечал этого. — Думаю, окружающие просто не знали, как тебе помочь. Потому что здесь трудно подобрать правильные слова. Что бы тебе не сказали, прозвучит жалко и бесчувственно, потому что люди, не прошедшие через то же, никогда не смогут понять тебя самого. И многие выбирали молчание. Потому что боялись, что одно неправильно сказанное слово может всколыхнуть в тебе давно пережитую боль. — Эта боль не утихала ни минуты. И каждый раз, когда я пытался заглушить её, лишь сильнее тушил огонёк внутри самого себя, пока в один момент он окончательно не потух. Я позволил потушить им огонь внутри себя. — Им? — Клиентам… Макс сжимает губы, крепче обхватывая ладонь парня, чтобы ощутить его присутствие рядом, почувствовать больше тепла. И Тома отвечает ему. — Потому что неправильные, не подходящие нам люди, приходя в нашу жизнь, оставляют после себя лишь руины в душе. — И каждый, когда я колко отвечал тебе в универе, я делал это намеренно, потому что… Потому что ты так смешно злился, переходя на крик и становясь пунцовым. А ту связку ключей передал мне Марк, и я лишь хотел предупредить тебя, чтобы ты был осторожнее, гуляя один ночью. И когда я помог тебе, отпугнув тех типов, то не придавал какого-то значения этому, потому что делал лишь то, что должен был. А потом на меня надавил Марк, чтобы я привёл тебя на ужин. — А Марк то прозорливее тебя оказался, — изогнул бровь Макс, ухмыляясь. Улыбка заиграла на лице Томы, и он слабо пожал плечами, продолжая: — Не знаю, он сказал, что ты именно тот, кого нам не хватает. — Бинго. Он прекрасный мальчик. — мягко улыбался Макс, прикрывая глаза. А спустя мгновение вдруг подскочил, резко поворачиваясь, громко восклицая: — Погоди! А та вспышка гнева, когда ты увидел, как я целую Марка в лоб… Это была ревность? — Не припоминаю такого, — резко отворачивается Тома. — Но ты заревновал, — ухмыляясь, протянул Макс. — И это была не ревность одного друга к другому. — Я не хотел делить тебя с кем-то, — обиженно сопя, проговорил он. — Но ты не похож на собственника… — Просто… Это сложно объяснить. Но это связано лишь с тобой. — Хотя… — Макс приложил указательный палец к подбородку, — если вспомнить, как тщательно ты скрывал все это время те старые издания книг… — он развернул голову к Томе, играя бровями. — Я просто не хочу, чтобы они запылились, — вытягивая губы в трубочку, проговорил парень, вскидывая подбородок. — Ты сказал: «Не хочу, чтобы кто-то смотрел на них. Я жуткий собственник», — он изобразил голос Томы, говоря медленно и вкрадчиво. — Не цепляйся к словам, — Тома просунул руку под его куртку и легонько ущипнул за бок. — Ай, — сморщил лицо Макс. Парень прочистил горло, возвращаясь к тому месту, на котором закончил: — И я сам того не заметил, как стал вести себя с тобой иначе. И мне действительно нравилось это, то, как мы дурачились, как смеялись. Я посмотрел на тебя другими глазами, когда узнал лучше. Ты казался мне ни чем иным… — Тома замолчал, прикусывая губу, — извини, я вынужден повториться, — он смотрит на реакцию Макса, точно хочет получить его разрешения, чтобы продолжить, и парень молча кивает. Тома кивает в ответ и, прочищая горло, продолжает: — Так вот… ты казался эгоистичным нарциссом, говорящим только о себе, — Макс издает тяжкий вздох, и Тома затихает, взволнованно смотря на него, но парень лишь мотает головой, давая знак, чтобы он продолжал, и Тома делает глубокий вдох. — Но твоя речь про принципы, твоя открытость, не боязнь быть настоящим, забота и внимание к окружающим — все это понемногу меняло моё отношение к тебе. Мне стало интересно узнать тебя. То есть именно увидеть то, какой ты внутри, потому что я продолжал думать, что ты ведешь себя так только потому, что хочешь понравиться, желаешь, чтобы на тебя смотрели, словно у тебя недостаток внимания или проблемы с самооценкой… Не знаю, я терялся в догадках, на самом деле… Я продолжал думать, что ты один из множества тех пустышек, скрывающихся за пышными и яркими масками. И тогда… — Тома закрывает лицо руками. — Боже, я так ужасно поступал с тобой, мне так жаль, — бормочет он. Макс обхватывает его за плечи, притягивая к себе. — Тома, у тебя были на то свои причины, я не виню тебя. Я рад, что ты нашел в себе силы, чтобы сейчас мне все рассказать. Ты проделал грандиозную работу над собой, — он мягко убирает ладони от его лица и целует в щеку. — Ты молодец. Я горжусь тобой, — Макс ласково трется носом о его лицо, чувствуя, как рот Томы растягивается в теплой улыбке. — Когда мы играли в бильярд… Я решил вывести тебя на чистую воду… — Предложив мне переспать? — догадывается Макс. — Да… Я думал, что вся твоя забота — напускное. Думал, что ты одержим лишь одной целью, потому что каждый раз рядом со мной оказывался ты… Это походило на преследование… И я решил пойти на такое, чтобы убедить самого себя, что твой интерес ко мне после этого пропадет, как бывает у всех, когда они получают желаемое. — Ты решил, что меня привлекла твоя внешность? — Да. Потому что мне часто говорили об этом… И мы не были близко знакомы, чтобы ты сумел что-то разглядеть внутри меня, к тому же я тщательно это скрывал. Ты совсем не знал меня. Не мог знать. — И еще ты считал себя пустым, — легонько подпихнул его локтем в бок Макс. — И это тоже, поэтому я не понимал, почему ты продолжал оказываться всегда рядом… Каждый раз… Тогда я ничего не чувствовал к тебе. Ты был для меня таким же незнакомцем, как и другие. Лишь одним из них. Но потом ты сказал мне те слова… и я полностью растерялся. Потому что это была чистая правда. — Прости за это… — теперь пришла очередь Макса чувствовать себя неловко. — Не извиняйся, я сам был виноват, что предложил тебе подобное. Не знаю, как мне только могла прийти в голову такая ужасная идея. — Вот здесь я и не согласен с тобой. Тебе вполне могла, — играет он бровями. — Эй, — улыбается Тома. Он обхватывает Макса за заднюю поверхность шеи и притягивает, чтобы оставить мягкий поцелуй на губах, а затем продолжает: — Парни рассказали, с каким беспокойством ты пытался узнать о том, что могло меня обидеть, послужило причиной моего поведения, и после ты извинился. Ты был искренним, и не подозревал, что твои слова могут оказаться правдой… и я…. Не мог не простить тебя. И когда ты предложил поздравить Эда, организовав ему такой сюрприз… Я начал сомневаться в правильности своих изначальных догадок. Ты проявлял заботу, которая несвойственна тем людям, к которым я причислял тебя. Парни рассказали, с каким беспокойством ты пытался узнать о том, что могло меня обидеть, послужило причиной моего поведения, и после ты извинился. Ты был искренним, и не подозревал, что твои слова могут оказаться правдой — у меня не было ни единого шанса, чтобы не простить тебя. Когда ты оттолкнул меня от машины, я понял, что не могу так больше с тобой поступать. Я никогда не дорожил своим телом, а ты так неустанно каждый раз оберегал меня от моих же действий, что это оказывалось за гранью моего понимания. — Ты у себя один. Если ты не будешь любить себя и свое тело, то не будет никто. Так я думал… Но потом, оказалось, что ошибался. — И в чем же ошибся? — Так было всегда. Я жуткий эгоист, где-то даже, — он морщится, — возможно, — неохотно тянет Макс, — с нарциссическими замашками, что всегда были лишь видимостью… — сжимает губы парень, опуская взгляд и прочищая горло. Он никогда и никому не говорил этого, и сейчас ему так тяжело озвучивать эти слова. — Думал, что так будет продолжаться всегда, пока не узнал тебя, Тома. Больше себя начинаешь любить того, кто дорог сердцу. Ты готов сделать все, лишь бы тот человек был счастлив. И это странно. Я не понимаю, как это работает, но так и есть. Поэтому, пожалуйста, перестань говорить такие вещи про себя. Ты причиняешь мне боль. Потому что я люблю тебя со всеми твоими недостатками и тараканами. Но видеть, как ты уничтожаешь себя, пусть и чужими руками… Извини, это выше моих сил. — Больше никогда, — склоняется Тома, оставляя влажный след губ на шее парня, вызывая бурю покалывающих мурашек. — Обещаешь? — шепчет он, сдерживая стон. — Обещаю, — Тома поднимает голову, ведя кончиком носа от линии челюсти к виску. Макс в эту минуту был согласен стать тетивой в его руках. Чувства пробирали до дрожи, до нервов, до костей, до мозга, посылая в него вереницу импульсов, отчего парню пришлось несколько поерзать на скамье, чтобы принять более удобное положение, слыша сбоку тихую ухмылку. — Твоя непрекращающаяся забота продолжалась, даже несмотря на мои колкие слова и выходки, и мне стало очень совестно, что я так поступаю. Ты не заслуживал такого отношения. Я понял, что просто не могу больше так поступать с тобой, не могу продолжать насильно отдалять тебя, потому что мне становилось больно от этого… Я причинял тебе боль, которую ты не заслуживал, но я не понимал этого до того момента. И мои визиты к тебе в больнице, дома были ни чем иным, как раскаянием о содеянном. И я сам не заметил, как что-то стало меняться внутри меня самого. Я тогда и не подразумевал, чем это обернется. Я хотел лишь помочь тебе с жильем, действуя из самых искренних намерений. Я запрещал тебе касаться меня, тогда как сам лишь сильнее влюблялся в тебя. И, хотя, я уже говорил тебе это ранее… я проиграл первым. То касание в парке… оно было не случайным, — Тома дергает уголками рта, слабо улыбаясь, точно стесняясь признаваться в этом. — Блять, ты хоть представляешь, как тяжело мне было все это время? — Макс не находил себе места от бушующих эмоций, которым срочно нужно было найти выход. — Погоди, — он замер с открытым ртом, прокручивая в голове все детальки, чтобы собрать картинку целиком, — то есть, получается, ты мало того, что соврал мне, так еще и меня крайним пытался сделать? — Да. — Тот вопрос «смогу ли противостоять собственному желанию»? — Да. — Тот шепот на ухо? — Да. — То утверждение «я в себе уверен»? — Да. — Блять, ты напрочь разбил меня в тот момент своей уверенностью и твердостью. Столько ударов по жизненно важным точкам, — он театрально хватается за сердце. — Я пытался лишь отвести от себя подозрения, переведя весь спектр внимания на твои эмоции, потому что ты никогда не умел их прятать. — Какой же ты засранец. Поверить не могу, что я купился на это, — фыркает Макс. — Я даже удивлен, что ты не заметил одной весьма очевидной вещи. — Да? — протянул ошеломленно Макс. — Да. Я пытался как можно скорее уйти, чтобы не быть разоблаченным. — Я просто не знаю, что сказать. Я в полном замешательстве. Как я мог не заметить… — Сам поражаюсь, — нарочито удивленно сказал парень, смеясь. — А все ты со своими трюками. Обхитрил меня, усыпил мою бдительность и вообще ослепил до кучи. — Не делай из меня такого монстра. — Ты таким и являешься, между прочим. Какой человек сможет столько носить в себе чувства к другому, никак их не показывая и не выдавая. — Не знаю, мне казалось, что я очень очевидный, — он пожал плечами. — Ты хочешь сказать, что это я слепой что ли? — Макс вскинул брови. — Заметь, это сказал уже ты, — ухмыльнулся Тома. — Блять, — деланно обижается Макс, но через пару секунд успокаивается. — Но это все потому, что ты стал вести себя со мной нормально, — он делает акцент на последнем слове. — Я никак не мог привыкнуть к этому. Думаю, дело в этом. — Конечно. — И завязывай уже со своим сарказмом. Он более чем очевиден, — сверлит его прищуренными глазами парень. — Значит, не такой уж и слепой, — вовсю хохотал Тома, падая грудью на бедра и обхватывая их руками. — Но погоди, — первым успокаивается Макс, — а тот вечер с масками? — Тома склоняет голову, возвращая корпус в привычное положение. — Я правда хотел лишь отблагодарить тебя. Но, кроме тела, я больше ничего не мог предложить… Но ты снова отказал мне…. Я был в смятении. И чтобы ты не заподозрил чего-то, я стал испуганно читать твое лицо, чтобы переиграть, и мне даже удалось вывести тебя из себя, за счет чего на твоем фоне я стал казаться более собранным. И тот вопрос… он был задан наобум… Но, когда ты согласился с тем, чтобы стать друзьями, сначала я почувствовал облегчение, а потом глубокое отчаяния. Я намеренно сближался с тобой при всех… Чтобы… Чтобы ты выдал себя, но ты держался как кремень. И в какой-то момент я просто сдался. Решил, что надумал себе все это, и ничего, действительно, не было. Вот только это чувство никуда не ушло, лишь сильнее напоминало о себе каждый раз. Оно было сильнее моего понимания. И оно появлялось лишь тогда, когда рядом был ты. И чтобы не дать ему разрастись в собственном сердце, я ходил в публичный дом, забывая обо всем среди других тел. Вот только я не думал о том, что начал игру с собственными чувствами, неосознанно сближаясь с тобой все больше. — Но та фраза «потому что это ты», когда поблагодарил меня, что я остановил тебя от того, что ты собирался сделать… — затараторил Макс, — я подумал в тот момент, что совсем не симпатичен тебе, раз ты так сказал… Решил, что ты никогда не сможешь увидеть во мне кого-то большего, чем друга, — сжимая губы, Макс опустил голову. — Нет, — громче обычного сказал Тома, и Макс вздрогнул от этого. — Я имел в виду, что это ты, Макс, — он коснулся пальцем его подбородка, приподнимая его голову и заглядывая в глаза, — не другой человек, а именно ты, — ласково прошептал он. — Я боялся сделать что-то не то… И чем больше боялся, тем больше совершал ошибок, — покачал головой Тома. И Макс усмехается, понимая лишь сейчас, какими они были глупыми и слепыми все это время, ходя вокруг да около, не решаясь подойти и сказать все напрямую. Сколько раз они путали друг друга обрывочными фразами, что понимались ими совсем не так? Сколько раз густо краснели, когда не могли взаимодействовать друг с другом, боясь выдать себя? Они вели себя, как какие-то дети. И всего этого бы не было, если бы хоть кто-то из них первым нарушил эту затянувшуюся партию. Ох, сколько им пришлось проглотить слез, неозвученных слов, застревавших в горле? Любовь вдоволь поигралась с ними, слепив из них робких, неуверенных и слабых мальчиков. — Не думал, что ты так сильно боялся все это время. — Я не был уверен. Не понимал до конца, продолжая причинять тебе боль. Я хотел сделать как лучше. — Лучше для кого? — Для тебя. Но понял, что только все испортил. Я осознал, что отталкивая тебя, я погибаю сам. Сначала я думал, что это вина за случившееся… — Но это была не она. — Нет. А потом твой синдром спасателя, который снова меня запутал. Я не был до конца уверен в своих собственных чувствах, но мне хотелось понять природу твоих. А той ночью, когда ты делал мне массаж, я решил попробовать… Но ты отказал мне. Снова. — Просто это казалось неправильным в тот момент… — А я тогда решил, что у тебя какие-то проблемы. — Чего? — поперхнулся Макс. — Просто тогда ты отказался спать со мной. И я хотел понять, почему. Были ли наши причины похожи. — Потому что в тот момент это было точно не лучшее решение, чтобы заняться сексом. Это должно было происходить не так, не в таком состоянии. Начнём с того, что в самый первый раз ты предложил мне переспать, чтобы избавиться от меня. Во второй — будучи под чем-то. И я отказал не тебе, а тому, что двигало тобой. Ты был обкурен. — Во второй раз я хотел отблагодарить тебя. Но мне не хватало решимости, чтобы сделать это… поэтому мои глаза и блестели… Потому что… это был ты… не кто-то, а именно ты… И когда Тома произносит это короткое и простое слово, состоящее всего из двух букв… «ты»… когда он вкладывает столько нежных чувств, такую ценность, у Макса внутри переворачиваются все органы, и он даже перестает дышать, душой взлетая к самим небесам, салютуя с Венеры. — Мог бы просто сказать мне спасибо. Я вообще не понимаю, что тогда нашло на тебя. Ведь ранее ты говорил мне о том, что для тебя это ничего не значит — переспать с кем-то. — Но для тебя значит. Я хотел сделать тебе приятно. Пока на мне была маска ты был вовсе не против, когда я прикасался к тебе. — Потому что я не до конца понимал, кто передо мной. Я не видел твоих стеклянных глаз. Ты мне был не безразличен уже на тот момент, хоть я и не осознавал этого полностью. И уж точно не хотел, чтобы с тобой все было именно так. — А я подумал, что дело во мне. Потому что ты даже возбудился. А стоило мне снять маску, как ты опешил. Поэтому и решил, что у тебя какие-то проблемы. — Какой же ты придурок, — хохотнул Макс. — Ты трижды мне отказал, что я должен был подумать? Я думал, что не привлекаю тебя больше, что у тебя есть другой. — Ты просто глупышка, — усмехнулся Макс. — Я жил с тобой, — он потрепал Тому по волнистой копне мягких волос. — Какой парень? Что бы он подумал, узнав об этом? — прищурился он. — Просто я не хотел, чтобы наша любовь стала для тебя сродни тому, что было с другими, посторонними и незнакомыми людьми. Я помню, как ты говорил мне о собственном теле, и понимал, что это будет неправильно. Я не хотел спешить. Не хотел, чтобы ты думал, что я с тобой, как и другие, только из-за тела, только из-за секса. Мне хотелось, чтобы это было обоюдное желание, я готов был ждать, чтобы в один момент это произошло. Чтобы ты понял в чем разница между сексом двух любящих людей и сексом на одну ночь. — Мне так стыдно, что я не доверял тебе. — Не вини себя. Тебя таким сделали люди. Сложно верить другим, когда ты окружён лишь притворством. Может, я буду сейчас банален, но просто должен это сказать — пусть ты не можешь изменить прошлое, но в твоих руках настоящее, и уже от него полностью зависит то, каким будет твое будущее. Тома, невозможно пережить такое и не потерять частички самого себя, — Макс поглаживает пальцами его руку, вкладывая в это действие всю свою любовь. — Когда нас поймала Дина, я испугался до такой степени, что страх сковал моё сердце. И я делал все, чтобы разорвать те тонкие нити, что связывали нас, пытаясь убедить самого себя, что так будет лучше для нас, для каждого. Но я лишь окончательно запутался, начав уже доставать ногами илистое дно. Я пошел в бордель, чтобы расчистить помутненный разум, чтобы убедить, что мои чувства не больше, чем обычная симпатия, которая пройдет быстрее, если не дать ей перерасти в нечто большее. Вот только я не знал, что было уже поздно… — Тома прикусывает губу. — Это чувство уже стало прорастать в моем сердце, оплетая ребра колючими лианами, я стал давиться теми лепестками, что образовывались внутри, каждый раз, когда ты оказывался рядом, точно цветок внезапно скидывал все листочки… Я вновь понял, что причинил тебе боль, когда увидел твое лицо, как только ты заметил те синяки на моей шее. И когда я нашел тебя, внутри все так больно сжалось… Я ругал себя, что каждый раз поступаю эгоистично из-за своих тщетных попыток разобраться с собственными чувствами, успокоить их. Но они настолько разрослись, что я уже ничего не мог с этим поделать. Я намеренно спрашивал тебя каждый раз, наверно, чтобы самому убедиться в этом, потому что я снова ничего не понимал, в каких отношениях мы находимся. Я хотел подвести тебя к тому, чтобы ты оговорился… хоть в одном слове, но ты этого не делал. И… близкие друзья? — Тома перевел прищуренный взгляд на Макса, отчего тот неловко заерзал, хихикая. — Я полностью был убежден в том, что ты считаешь меня лишь своим близким другом, не более. И я не хотел признаваться тебе, потому что не был уверен в том, как ты отреагируешь на это, потому что близость со мной, как мне казалось, тебе была не нужна. Я был в замешательстве. Но при этом ты и не отталкивал меня, каждый раз, когда я делал шаг, когда касался тебя, мои действия заходили все дальше — я был уже не в силах сдерживать чувства, что рвались наружу. Но ты не отталкивал… Почему? Когда я поцеловал тебя, я сделал это, потому что захотел. Но ты ответил мне! — эмоции парня лились наружу, и он казался в эти минуты живее, чем когда-либо. И Макс не решался произнести и звука, чтобы случайно не перебить Тому, понимая, что он просто должен выговориться. — Броманс? Но я откинул эту мысль. Тем поцелуем я напугал сам себя, не зная, чего ожидать в следующий раз. И всю ночь я думал об этом, понимая, что просто не смогу больше скрывать этого… И я пошел ва-банк… Я решился рассказать тебе о своих чувствах после прогулки на вертолете, но ты опередил меня, поцеловав. И я был так счастлив, почувствовав несказанное облегчение внутри, — его глаза зажглись ярче полярной звезды, вскружив голову Максу, показав весь спектр того, что он скрывал ранее. Весь спектр удивительных чудес, которые только известны этому миру. — Словно тяжесть, давившая все это время, упала на пол, рассыпаясь на мелкие осколки. И когда, на следующее утро, мы проснулись вместе, обнимая друг друга, я понял, как же сильно я тебя полюбил. Хотя, казалось бы, у меня столько раз был секс и с разными людьми, но ещё никогда и ни к кому я не испытывал ничего подобного уже после него. Я все так же любил тебя, мои чувства не улетучились после бурной ночи, не стали слабее, наоборот, они лишь усилились. Мне хотелось обнять тебя, прижать ближе к сердцу и не отпускать. Я осознал, что впервые полюбил кого-то, как цельную личность, со всеми достоинствами и недостатками. Я полюбил тебя, как человека, Макс. Полюбил таким, какой ты есть. И для меня это осознание стало какой-то аномалией, как снег в середине июля. На тот момент я не был до конца уверен в правильности наших действий. Я хотел тебе только всего самого лучшего. Но боялся, что не смогу дать тебе того, чего ты заслуживаешь. — Думая, что не способен любить кого-то, окружить его заботой и лаской, которых был лишен сам? — Да… Мак тяжело выдыхает, приближаясь к уху Томы и нежно шепча: — Какой же ты дурачок, — уголки рта дергаются, и он мягко прикусывает ушную раковину парня, вынуждая его вздрогнуть, вцепившись в его куртку, и томно выдохнуть. Макс отстраняется, довольно улыбаясь, смотря на лицо Томы, что напоминало цветом маковые поля, на его сбившееся дыхание. Когда парню удается вернуть лицу прежний цвет и выровнять дыхание, он сжимает руки, лежащие на бедрах, в кулак, спокойно продолжая: — И каждый раз, когда мы оставались наедине, я лишь больше влюблялся в тебя, не мог отвести взгляда от твоей широкой улыбки и складочек у глаз. Изначально я полюбил тебя, как человека, и затем уже лишь больше влюблялся в твою внешность. Я боялся, что утону в этом. И если ты не боялся, то я, наоборот. Я не был уверен в том, смогу ли дать тебе всю любовь, которая необходима, ведь ты достоин всей любви на планете. Я думал, что ты будешь несчастен со мной и решил отступить. Я всегда не сомневался в правильности цитаты «если любишь, то отпусти», но, видимо, неправильно трактовал её. Потому что это полнейшая глупость, которая только может быть. Не знаю, что двигало мной. Пелена ярости затуманила мне глаза, и я просто шёл, ничего не замечая вокруг. Я не знал, куда я иду, но точно видел результат. Прости меня за это. За каждую секунду, когда тебе было больно. Я лишь хотел, чтобы у тебя все было хорошо с твоей семьёй, хотел, чтобы ты снова начал общаться с отцом. Потому что я знаю, каково это, когда ты не успел сказать что-то дорогому тебе человеку. Не хотел, чтобы ты прошёл через это. Но когда ты остановил меня, с моих глаз словно сошла та вязкая густая пелена, я, наконец-то, понял, как глупо поступал все это время. Понял, что никогда не смогу отпустить тебя. Прости, что был холоден с тобой. — Не извиняйся, это часть тебя, которую я принимаю. — Да. Я не привык к тому, что людям не все равно на чужие проблемы. — Тебе попадались не те люди. — Люди слепы и равнодушны до других, пока дело не касается лично их. Но ты другой. — Потому что мне не все равно. Я хочу помочь. Я не могу пройти мимо. Добро — это цепная реакция. — Даже ты ожидаешь чего-то после того, как протянешь руку? — издал смешок Тома. — В смысле даже я? Я карму чищу себе, — хохотнул Макс. — От меня всегда чего-то ждали, когда кто-то помогал мне. — Не знаю, что насчёт тех людей, с которыми ты имел дело, но я готов расшибиться, чтобы увидеть улыбку на лице и огонёк в глазах того человека, которому было плохо. — Ты показал мне, что необязательно коллекционировать прекрасные крылья, чтобы быть счастливым лишь какое-то мгновение, наблюдая оборвавшуюся и застывшую в вечности жизнь. Гораздо важнее любоваться полетом, ощущать на коже их трепетания, даруя свободу, и только тогда постигнешь истинное, сравнительно более длительное счастье. К жизни тянутся и другие жизни. И тогда это будет уже феерия чувств и красок. — Блять, Тома, я снова ни черта не понимаю, — замотал головой Макс с улыбкой на лице. — Спасибо тебе, Макс. Спасибо. И прости, что пытался избавиться от тебя столько раз. Боюсь представить, как бы все обернулось, если бы ты все-таки опустил руки. — Ты же знаешь, что я всегда добиваюсь своего. — Спасибо, что сделал меня лучше. Открыл мне глаза, что так давно было закрыты. — А ведь я должен тебе признаться. Я далеко не такой уверенный, как ты мог думать. Я ужасно боялся показать свои истинные чувства. Потому что впервые испытывал что-то настолько сильное. Боялся, как жить потом с этим осознанием и принятием. Как я посмотрю тебе в глаза, если скажу правду, — он прикусил губу, перебирая пальцы, а затем втянул ноздрями свежий солоноватый воздух. — Тома, знал ли ты, что эмпатов всегда привлекали травмированные люди? — улыбка растянулась на лице Макса. — Что за чушь? — изогнул бровь Тома. — Не знаю, я в интернете прочитал, — прыснул от смеха Макс. — мне понравилась именно та часть тебя, которую ты так успешно прятал все это время. Настоящий ты, что показывался каждый раз, как учует всеобщую атмосферу веселья и тепла. Раньше я не понимал, что за странные скачки настроения происходили у тебя. Это походило на качели, когда есть взлёты и падения. Но после твоей истории я, наконец, понял, что ты стеснялся самого себя, боялся реакции других людей на твоё поведение. И поэтому каждый раз ты винил себя после такой внезапной открытости, по привычке наказывая себя — уходя ото всех в угол, оставаясь наедине с собственными мыслями, ты одиноко наблюдал за остальными со стороны, не желая что-то испортить. Ты всегда был экспрессивным, и это не ушло из тебя. Никогда не уйдёт. Потому что ты до сих пор неосознанно привлекаешь внимание, найдёшь способ, чтобы это сделать, ты даже не задумываешься над этим и часто не понимаешь, почему другие вообще замечают твою выходку, потому что для тебя это кажется таким же естественным и непосредственным, как дыхание. И я полюбил тебя именно таким, Тома. Со всеми твоими эксцентричными выходками, внезапными сменами настроения, хотя, признаюсь, если однажды их станет меньше, я ни капельки не расстроюсь, — игриво подмигнул он. Тома состроил на это рожицу, высунув язык. — Ты больше не тот беззащитный ребёнок. Ты можешь сам выбрать ту жизнь, которую хочешь. У тебя есть полное право на это, и никто не в силах отнять его у тебя, — Макс прильнул к нему, потирая носом о его нежную шею, вдыхая приятный, теплый и такой родной аромат любимого и столь дорого человека, он проводил губами вдоль бьющейся венки, оставляя мелкие поцелуи, чувствуя крепко сжимавшие его руки на своей талии. Макс ухмыльнулся, поднимая голову и оставляя влажные поцелуи уже вдоль линии подбородка, пока не столкнулся с мягкими и пьянящими губами, вовлекающими его в долгий и глубокий поцелуй. Сначала он был таким нежным, ненавязчивым, и Макс лишь пропускал сквозь пальцы шелковистые пряди Томы, а затем, он стал более горячим, что пылали щеки, и из пор, казалось, выходил весь жар. Настойчивость, желание большего передались и пальцам, что крепче сжимали волосы, оттягивая их назад, пока Тома не начал постанывать и похныкивать, что заводило парня лишь больше. Он податливо откинул голову назад, давая больший доступ к столь желанной шее. Да, Макс знал слабые места парня, а Тома прекрасно знал о его знании и разрешал этим пользоваться. Их отношения были бережно сотканы из нежности, заботы друг о друге, уважения желаний дорогого и любимого человека. И, когда они оторвались друг от друга, переводя дух, все раскрасневшиеся и запыхавшиеся, но такие счастливые, с блестящими звездами в глазах, Тома на выдохе все еще низким голосом проговорил: — Знаешь, сейчас так странно думать об этом, но… Как бы мы жили дальше, если бы не встретили друг друга? Как мы вообще жили все это время, не осознавая и не думая, что эта встреча произойдёт? — Встреча в психушке? — Боже, нет! — Но ты не отрицаешь того, что это было самое неожиданное и одновременно с этим лучшее место, чтобы там впервые увидеть человека, которого затем полюбишь? — Ты же знаешь, о чем я. — Тома, не воспринимай все так всерьёз, — Макс слегка толкнул его в бок, — конечно я понимаю, о чем ты. Я действительно не знаю, как бы прожил свою жизнь без тебя, потому что сейчас не представляю ни дня, проведённого порознь. — Макс, а что, если… я начну сходить с ума?.. Как мама… Мне приходилось слишком много притворяться, что моя улыбка была вымученной. Так много и долго, что я уже не до конца понимал, где притворство, а где явь. Я так запутался тогда, Макс. Вдруг, я… — Тома, — Макс вовлекает его в свои объятия, и парень утыкается холодным носом в его шею, щекоча и одновременно обжигая дыханием нежную кожу, — что бы не происходило внутри тебя, я тебя не брошу. Если потеряешься — найду, если запутаешься — распутаю. А если начнешь сходить с ума, то… — он задумывается, — проникну в твои чертоги и дам хорошего пинка, чтобы вернуть тебя в реальность, — хохочет он. — В противном случае… Будем сходить с ума вместе, — разрывается хохотом парень, спугивая птиц, сидевших на дереве. — Будем сидеть в психушке, играть в шахматы, улыбаться друг другу, не узнавая. Будем знакомиться заново, — и его так понесло в каламбуре мыслительного потока, что он не мог остановиться, а живот уже начинал болеть, как и лицевые мышцы. — Только вместе? — Тома шмыгнул, посмотрев снизу вверх на Макса, его ресницы были влажными от слез, выступивших от смеха. — Только вместе, — и Макс склоняется, чтобы оставить теплый поцелуй на лбу парня. Яркие оранжевые лучи пронизывались сквозь листву, полыхая кучей маленьких пожаров, прежде чем солнце окончательно скрылось за горизонтом. И весь мир покрыла вечерняя вуаль тени. В воздухе стала ощутима прохлада с пестрящими ароматами остывающей земли, листвы, цветов и костров. Макс оглядел квартиру, в которой так давно не появлялся. Странные чувства боролись внутри него. Вещи были собраны — сумки, чемоданы и коробки столпились кучами в прихожей, ожидая, когда их погрузят в машину. Вокруг царила тишина и пустота. И это было так странно. Они сняли эту квартиру относительно не на долгий срок, пока у отца был заключён договор, согласно которому ему нужно было отработать в этом городе какое-то время, чтобы, как раз-таки выйти на ту банду — эдакая длительная командировка. Макс не мог за это время так привыкнуть к этой квартире, которая по сути и не была его домом. Но он испытывал такие тёплые чувства от этого места, что никогда не вызывал его родной дом. Он прошёл в свою комнату, водя рукой по стене, пальцами собирая и жадно поглощая с комнаты все воспоминания. Он полюбил это место, чего никогда не случалось с его домом в родном городе. Может, дело в том, что здесь, именно на этой кровати, они обнимались целыми днями с Томой и дурачились, ещё ни о чем не подозревая на тот момент, не догадываясь о зарождавшихся в них самих таких сильных чувствах друг к другу, что будут с каждым разом лишь сильнее притягивать их. А если бы они знали об этом, то разве остановились бы? Конечно, нет. Невозможно устоять от соблазна, когда наслаждение так велико. Как и нельзя не рискнуть, когда соблазн так велик. Макс помнил, как Тома впервые появился на пороге квартиры, его неуверенно робкие глаза, сжатые губы — весь облик говорил о такой нерешительности и при этом таком раскаянии. И каждый последующий раз он появлялся здесь все чаще, никогда не предупреждая, потому что, вероятно, боялся, что Макс скажет ему — нет. Но каждый последующий раз он становился все более раскрепощенным и мягким, открывая свое робкое сердце. И да, ему удалось влюбить Макса в этот город, сделать таким дорогим и родным его сердцу. Ему удалось влюбить его в себя. И Макс никогда больше его не отпустит. И не имеет значение, сколько продлится это «никогда», потому что парень будет любить его даже после смерти. И если повезёт, то и в следующей жизни — он обязательно найдёт его и прижмет к себе, оберегая от всех ненастий. Потому что не любить этого мальчика, как оказалось, невыполнимая задача. Раздался звонок в дверь, и Макс удивленно открыл ее, потому что он никого не ждал сегодня. На пороге стоял улыбающийся курьер, протягивающий какой-то свёрток. Макс недоуменно взял его в руки, закрывая дверь. Он сел на диван, разглядывая сверток. На посылке была лишь короткая записка, состоящая из одного слова «Максу», написанного рукой Томы. Он аккуратно распаковал сверток, кладя пакет рядом с собой и увидел свой лососевый джемпер, на котором было вышито красными нитками сердечко по контуру дырки. Он достал ещё одну записку и стал читать. «Максимилиан, Максимум, ТурбоМакс, Максин… Макс… Нет, мой Макс. Я знаю, что повторяюсь, но, надеюсь, ты простишь мне эту оплошность х) Ты стал моим якорем, моей путеводной звездой, самой яркой бабочкой, что когда-либо существовала на этом свете. Ты стал для меня всем. И мир не знает таких слов, которые могли бы описать то, что я чувствую к тебе. Я благодарен своей удаче, потому что это, действительно, чёртова удача встретить такого, как ты. И этот маленький презент лишь небольшое напоминание, что мне дорого все, что связано с тобой. Этот джемпер — память о том дне, когда что-то изменилось, когда ты дал мне частичку себя. Я не хочу её забыть или потерять. Возможно, я излишне сентиментален… И в этом есть твоя вина, возможно. Потому что это то, что ты сделал со мной. Я стал тем, кем я есть, лишь благодаря тебе. И пусть эта вещь станет воспоминанием, которое мы никогда не забудем. Этот джемпер — доказательство того, что разрушенному можно дать новую жизнь. И он стал мне слишком дорог, потому что твои слова оказались правдой. Ты сумел сделать то, что не смог я сам, просто будучи рядом, заботясь и даря свою любовь. Оков прошлого больше нет. Любовь поистине могущественнейшее чувство, способное излечить от многого, но и способное причинить немало боли. Но, если не рискнуть, то можно никогда и не обрести свое счастье. Так пусть этот джемпер также станет и напоминанием о том, через что нам пришлось пройти. Я никогда этого не забуду. Надеюсь, ты тоже. PS: Спасибо, что все это время оставался собой, тогда как я не мог». Он прижимает джемпер к груди, вдыхая его аромат. Эта вещь, определённо, станет самой любимой в его гардеробе. Отныне и навсегда. — Пришло время прощаться, — с болью в голосе говорит Макс, но ничего не может поделать с собственным лицом, на котором расплывается улыбка. Макс вспомнил разговор с Томой, который состоялся неделю назад, когда они сидели в каком-то небольшом кафе: — Папу отправляли в этот город на год по работе. И вот год уже подошёл к концу. Через неделю нужно освободить квартиру. — Уже принял решение? — Нет, пока нет. — Макс, какое бы решение ты не принял, оно будет правильным, и я поддержу любое, — он кладет ладонь поверх руки Макса и улыбается глазами. Макс шмыгает. Вероятно, он начинает заболевать, потому что никак не избавится от привычки спать в носках. Спасибо, что все это время оставался собой, тогда как я не мог. Смахивая слезы с глаз, он принял решение. — Поверить не могу, что прошёл целый год, — в ушах стучит перестук колесиков чемодана, спотыкающихся о выступы камня, которым выложена дорожка у железнодорожного вокзала. — Кажется, будто только вчера я впервые зашел в аудиторию и увидел новые лица. Будто вчера мы семьей приехали в новый город. И вот пришло время уезжать, — он не может сдержать улыбки, что сама расплывается на его лице. — Сколько времени? — он смотрит на парня рядом, держащего в руках сумку. Шелковистые шоколадные волны, подсвеченные закатным солнцем, обрамляли его лицо. — Без половины шесть, — он поднял голову, смотря перед собой, и фианит в ухе ловил своими гранями каждый отблеск заката, не пропуская ни одного. — Пора прощаться, — Макс сжимает пальцами ручку чемодана, закусывая нижнюю губу. Тома повернул голову, оглядывая его глазами, полными печали. Бежевое пальто вытягивало его силуэт, хотя он и без того был не низкого роста, прекрасно подчеркивая удачным фасоном его фигуру, придавая статность. Узкие черные джинсы облегали явные икроножные мышцы. И Максу приходилось сглатывать каждый раз, чтобы не захлебнуться в собственной слюне при виде на это воплощение сексуальности. Из-под черных лакированных челси выглядывали необработанные края джинсов с торчащими нитками. — Уверен в своем решении? — Томе приходилось говорить громче, потому что на вокзале было слишком шумно. Он перекинул увесистую сумку через плечо. — Как никогда, — кивнул парень. Вокзал был залит косыми лучами солнца, точно охваченный пожаром, пассажиры столпились у платформы, ожидая сигнала, оповещающего о разрешении к посадке. Стоял оживленный гомон. Макс разглядел в толпе родителей и поспешил к ним, стуча колесиками чемодана. Эви казалась совсем крохотной в пальто, цвета латте, прямого кроя, закусившая губу и смотрящая на собственные ноги, которыми она выводила контуры плоских камней, спрятав руки в глубоких карманы. Ее волосы были забраны в высокий хвост, над которым так долго пыхтел Макс. Он присаживается перед ней, заглядывая в глаза, но та лишь обиженно отворачивается. Парень кусает внутреннюю поверхность щек, чтобы не позволить эмоциям выйти наружу. Не сейчас. Он поднимается, оглядывая маму и папу, стоящих близко друг к другу, трогательно смотрящих на него. Папа едва заметно сжимает губы, кивая головой, и уголки его рта чуть дергаются, намереваясь пойти наверх, но мужчина прекрасно контролирует свои эмоции и не позволяет этого сделать, но Макс слишком хорошо знает собственного отца, и это не осталось без внимания. Его глаза впервые без упрека смотрят на сына, и в них можно различить теплоту и нежность, от которых замирает сердце. Мама то и дело, вытирает слезы кончиком клетчатого шарфа. Ее плечи заметно подрагивают в белоснежно-белом пальто. Рука папы обвивает ее за талию, прижимая к себе. И еще никогда Макс не видел их так близко друг к другу, как в эти минуты. Его глаза влажно блестят от счастья. И он делает робкие шаги к ним, раскрывая руки для объятий и обхватывая двух самых дорогих людей, которые подарили ему жизнь, заботу и любовь, которые он ранее не замечал, пока сам не полюбил кого-то настолько сильно. Да, теперь он это понял, высек татуировкой в своем мозге. Любовь не всегда выражается в словах — это действия, маленькие, порой, незначительные мелочи, так тихо, но так безоговорочно говорящие о столь сильных чувствах. Это пожелание «спокойной ночи» перед сном, готовый завтрак, «береги себя» перед долгой разлукой, готовность разделить всю боль вместе с тобой, слепое и упрямое желание всех благ своему ребенку, вопреки его собственным. И дело не в том, что родители, порой, глухи к нашим словам, они просто заботятся о нас по-своему. Любят по-родительски. Но объятия у них у всех одинаковые — крепкие, уютные, родные, из которых так не хочется выпутываться, в которых ощущается тот самый дом и воспоминания, родом из детства. И, наверное, еще эмоции — они тоже у всех родителей идентичные в определенных ситуациях: гордость — широкая улыбка, сожаление — легкий оттенок грусти и чуть поджатые губы, радость — блеск в глазах, печаль — слезы в глазах. Но нет какого-то конкретного выражения лица, когда родители видят, что их ребенок вырос, что стал самостоятельной и взрослой личностью. Потому что это такой же путь, который надлежит пройти каждому родителю, чтобы принять своего же ребенка. И у каждого он свой, тернистый, долгий, но конечный. И, наверное, настал самый тяжелый момент для всех — прощание. Тома и отец Макса по-мужски похлопали друг друга по плечу. Такой простой, но несущий так много в себе смысла жест. И внутри парня разлилось приятное тепло и такой шелестящий трепет сердца. — Макс, обещай, что будешь приезжать в гости, — тянется руками к шее брата Эви. — Обещаю, — он обхватывает её тонкие предплечья, обвивающие шею. — Пообещай мне, что будешь писать и звонить, — шепчет он, вжимаясь в хрупкое и теплое тело сестры. — Обещаю, — шмыгает она. И Макс с трудом сдерживает себя, чтобы не оставить влажные пятна на ее пальто. Диспетчер объявляет посадку в поезд. И Макс с силой разрывает объятия. Папа ведёт за руку плачущую Эви, которая продолжает махать Максу, и по лицу которой бегут блестящие в закатных лучах слезы. — Береги себя, Макс, — мама обвивает руками его шею, целуя в щеку, на которой остается влажная дорожка от слез. Парню пришлось закусить губу, чтобы скрыть улыбку, но она все равно просочилась. Он вытер с глаз влагу рукавом джинсовой куртки. И, вскинув голову, загнал обратно скопившиеся, но еще не успевшие скатиться по лицу крупицы слез. Тома обхватывает его за плечи, ободряюще сжимая, и парень находит силы лишь на то, чтобы накрыть его ладонь своей собственной, слабо сжимая. Тома и Макс смотрят в окно, к которому прижалось красное и опухшее от слез лицо Эви. Издав громкое шипение, поезд медленно тронулся, стуча колесами. И вот уже видны запыленные рельсы, что до этого были скрыты, и поезд затерялся среди бесконечно длинной дороги, оставляя после себя лишь слабый запах, тишину и такое трогательное расставание с привкусом соли на языке. — Может, все-таки рвануть в крупный город, — Тома закинул руки за голову. — Как думаешь? — парень склонил голову к Максу. — Думаю, что точно тебя побью, — бормочет он, все еще шмыгая. Тома смеётся. — Я скучал по этому джемперу, — склоняет голову Тома, касаясь пальцами ткани. Его волосы мягко рассыпались по лицу. — Должен признать, я тоже, — улыбается глазами Макс, вызывающе дерзко проводя языком по нижней губе. — Уверен, что останешься? — он делает вид, что не видел этого жеста, отворачиваясь. — Абсолютно. — Не поменяешь решения? — Нет. — А когда поменяешь? — назойливо вопрошает склонившийся ближе Тома. — Если ударю тебя разок, как думаешь, мне полегчает? — цедит он сквозь зубы, вглядываясь в хитрые глаза напротив. — Макс, все-таки этот город тебе не нравился, — он резко отворачивается.- Поэтому и говорю подумать ещё раз, — тянет Тома. — Не город красит людей, а люди — город. А здесь у меня появились прекрасные друзья, которых я уже, как бы сильно не хотел, оставить не могу. Да и ещё один загадочный тип завёлся, — Макс прищуривает глаза, смотря на профиль парня, — по которому я буду сильно тосковать. — Говоришь так, словно ты собаку завёл, — фыркает Тома. — Лучше. Я обрёл в этом городе настоящую любовь, — он встает на цыпочки и, приближаясь, целует Тому в щеку, который в этот же момент вздрагивает и замирает, точно не веря в происходящее. Да, Макс поцеловал парня в щеку прямо на вокзале, где еще находились люди. Но ему абсолютно плевать на косые взгляды, что, возможно, будут обращены к ним. Он отстраняется, ухмыляясь, и краем глаз замечает, что Тома продолжает какое-то время неподвижно стоять, поднимая руку и касаясь пальцами того места, на котором не так давно были губы Макса. И на его лице расплывается такая теплая, летняя улыбка. — Представляешь, что мама спросила у меня сегодня? — он нагоняет Макса, оживленно говоря. — Она говорила с тобой? — Макс удивленно вскидывает брови. — Да, это было какое-то волшебство. Его глаза стали живыми, полными эмоций и блеска. И Макс не знает истинной причины этого. Может, дело в любви. А может, и в том, что его мама впервые за долгое время смогла узнать в нем своего сына. Видимо, его горящие глаза пробудили в ней давно запрятанные воспоминания. А мальчика, что ходил к ней все это время с потухшими глазами, больше нет. — Видимо, ты, наконец-то, напомнил ей сына. Ты стал тем, кого она запомнила много лет назад и хранила этот образ у своей голове. Ты стал собой, Тома, — и Макс не может не выдать самую широкую улыбку, что у него есть. — Это все благодаря тебе. Ты исцелил меня, — он игриво и легонько толкает его плечом. — Ты сам решил открыть мне свое сердце. Если бы ты этого не сделал, то никто не смог бы. — Но лишь благодаря тебе, — подмигивает он. — Так вот, что она спросила? — Где тот мальчик с пустыми глазами? — А ты что ответил? — Что того мальчика больше нет. Теперь это другой человек с счастливыми глазами и поющим сердцем, — распрямив плечи и чуть вскинув голову, радостно сказал парень, улыбаясь. — Поверить не могу, что все это время причинял ей такую боль своим видом. — Важно то, что сейчас ты стал собой. Тебе пришлось через многое пройти, не вини себя. — Макс, впереди нас ждёт трудный путь, — вновь начинает свою пластинку Тома. — Но мы ведь справимся вместе? — в этот раз Макс хочет услышать утверждение именно от Томы. — Конечно. Только вместе, — и его слова, как горячий чай во время болезни, как теплый душ после холодной улицы, как самое дорогое и ценное, что вселяет в него веру, взращивает еще большую любовь к этому мальчику. Хотя, куда больше? Но, бесконечность не предел для них, в чем уже в который раз успел убедиться Макс. — Тома, я… Так тебя люблю, — и он понимает, что его словарного запаса не хватит, чтобы описать хотя бы йоту его чувств к нему, поэтому он ограничивается самыми короткими, но такими значимыми словами. — Я тоже тебя люблю, Макс. Спасибо, что появился в моей жизни. Спасибо, что спас меня из оков прошлого. Спасибо, что раскрасил мою жизнь радугой, — его бархатный голос сравним с бархатом неба, которое раскрасилось приглушенно-яркими тонами, провожая этот день, провожая людей, уезжающих на поезде. Но это прощание со старой жизнью. Макс уверен. Впереди его ждет новая глава его истории, название которой «любовь». Макс всхлипнул от собственных мыслей. — Ты плачешь? — заглядывает в его глаза Тома. — Тома, ну и задница же ты. Когда речь толкать соберёшься в следующий раз, предупреждай заранее, я бы хоть платочек взял, — бурчит Макс, пряча лицо за воротом джинсовой куртки, который он заблаговременно поднял, зная, что без повышенной влажности сегодня не обойдется. Тома нежно улыбается, склонив голову, и прижимает Макса к своей груди, выуживая свободной рукой из кармана платочек и протягивая его парню. — На этот случай он всегда у меня найдется, — мягко улыбается он. — Вот скажи, ты же из-за меня стал брать его с собой? — промокнув влагу с глаз, спросил Макс. — С тех пор, как узнал тебя, он стал моим незаменимым атрибутом, — он склоняется и целует его в лоб. — И да — спасти может только любовь, — блаженно умиротворенная улыбка расплылась на его лице. Солнце замедлилось, находясь на грани, отдавая последнее тепло, заигрывая лучами в бликующих, откликающихся на ласку, окнах. Точно ребенок, который начинал дурачиться перед сном, совсем не желающий ложиться в постель. И парни провожали большой, уже не такой ослепительно яркий круг, размывающийся в темноте, стремительно поглощающей его. Последняя вспышка света, отразившаяся в их зеркальных глазах, как маленький взрыв, пока их не накрыло темным полумраком. — И все-таки я успел привыкнуть к этому городу и полюбить его, — с улыбкой на лице, которое все еще чувствует тепло солнца, сказал Макс. И сейчас он чувствует, что, наконец-то, дома. Этот город, эти люди — его новый дом, который он не хочет покидать. — Эй, Макс, нас давно уже заждались, пошли скорее, — помахал рукой Тома, который успел обогнать его. — Бегу. — Лучше не беги, а то выдохнешься на полпути, — усмехается он. — Ты где там застрял? — кричит парень, оборачиваясь. — Лови, — дождавшись момента, Макс бросает в Тому ботинок. Тома легко и грациозно увернулся. — Ты серьёзно кинул в меня свой ботинок? — изогнул он бровь, разглядывая лежащий перед ногами предмет. — Да, я ходил в нем неделю. Пора его проветрить, — хохочет Макс. Тома подошёл к ботинку, взял его и побежал прочь. — Эй! А ну верни! Я в чем идти должен? — А ты догони меня, ТурбоМакс. — Тома!!! И Макс поскакал за засранцем на одной ноге. — Ну и где ты? — Макс щурится, пытаясь разыскать Тому, который явно спрятался за одним из составов, неподвижно стоявших на рельсах. Он уже хотел было кричать, как чувствует, как какая-то внешняя сила давит на внутреннюю часть колен, заставляя их подогнуться. Его обхватывают руки Томы, который легонько и невысоко подкинул его, широко улыбаясь от визга Макса, и затем он крепче прижимает к себе парня, и тот обвивает руками его шею, утыкаясь носом в нежную и чистую кожу, на которой Максу хочется оставить отметину за свой визг… и просто потому, что он может это сделать. Но парень лишь теплее улыбаясь, начал тереться носом о кожу Томы, чувствуя пробегающие по ней мурашки, что щекотали его прижимающееся ближе лицо. Ей богу, он может уснуть в руках этого мальчика. — Когда ты успел? — интересуется Макс, прикрывая глаза, чуть щекоча подрагивающими ресницами кожу на шее Томы, отчего он повел плечами, вызывая усмешку на лице парня. — Я хорошо бегаю, — ухмыляется Тома. — Отлично, — смеется Макс. — Тогда вперёд, мой верный конь, — и вытягивает вперед руку, указывая путь. — Но лягнуть тоже могу, — дерзко изогнул бровь Тома. Макс смеётся и Тома подхватил. И их звонкий и громкий смех наполнял тихие улицы звуком, эхом окутывая переулки и фасады зданий, вплетаясь в стены и предметы, оставаясь в памяти. Прохожие смотрели на двух парней, один из которых был на руках у другого, и провожали их взглядом. Ещё долго они будут шептаться об этом. Но этим двоим абсолютно плевать. Они создают свою историю. Их примеру последуют другие. И тогда этот город избавится от многовековых оков, обретя настоящую свободу.