Ненависть - Любовь

Лето после садика мы провели раздельно – я уехал к бабушке в деревню, а Юнги с родителями – в санаторий. И за время нашей двухмесячной разлуки я даже как-то подзабыл, какой он отвратительный: детская память – весьма гибкая штука. Когда наступила славная (нет) пора отправляться в школу, наши мамы, недолго думая, сообща решили, что было бы здорово, если бы мы учились в одном классе. Не знаю, как они это провернули, но мы снова оказались вместе, в первом «А». Более того, нас посадили за одну парту, как сейчас помню – вторую, в третьем ряду, около шкафа со всякими поделками и учебниками. У меня до сих пор есть старая фотография, где мы вместе с Юнги сидим за этой партой первого сентября и рядом с нами лежат пышные одинаковые букеты с крупными хризантемами: у него в золотой обертке, а у меня – в серебряной. На снимке он довольно улыбается, а я сижу с традиционно кислой рожей – за минуту до съемки Клоун больно дернул меня за волосы, а когда я попытался дернуть его за дурацкую бабочку, получила от мамы замечание, что если я так буду себя вести и в школе, то меня оставят дома. Мы сидели вместе две четверти, и это было ужасно! Клоун постоянно списывал у меня, как бы я ни старался закрыть свою тетрадь ладошкой. Иногда скуки ради чиркал ручкой у меня в тетради или даже на руках. Пулялся бумажками, тыкал в бок, дергал за волосы, при этом мастерски подставляя сидящего позади мальчика. «Это не я», – пищал Ханыль, а я не верил, пока случайно не заметил ловкую руку Юнги у себя на плече. Естественно, в ответ он получил в лоб. Еще эта мелкая сволочь воровал мои ручки, карандаши, пенал и прятал, а потом делал честные глаза и разводил руками. Мол, он совершенно ни при чем! После этого я и стал называть его Клоуном. После очередной его выходки я упирал руки в боки и говорил: «Цирк уехал, а Клоун остался». Он ненавидел, когда я называл его Клоуном. И клоунов тоже ненавидел. И боялся.. Я категорически не хотел общаться с Юни в школе. Но он был всюду, как навязчивая собачка. Чем больше я его отталкивал, тем больше он прилипал. Кроме того, дома мы часто вместе обедали и делали домашнее задание – то с его мамой, то с моей. И только там, дома, когда мы оставались наедине, вновь наступало временное перемирие. Разве что он незаметно перекладывал еду со своей тарелки на мою да воровал конфеты с печеньем. В школе же и во дворе, когда я играл с Другими детьми, а не только с ним, он, как говорится, жег напалмом. Однажды Юни, предложив донести мой ранец до дома, схватил его и убежал. А мне пришлось мчаться за ним по всей улице. В результате он спрятался, и я долго искал его, пока не сеа на лавку у подъезда и не заревел от обиды. Только тогда он прибежал и сунул мне под нос мороженое со словами: «Хватит ныть». Мороженое я съел, а после, как назло, заболел. Тогда он приходил ко мне домой каждый день и с важным видом личного секретаря начинал рассказывать, что происходит в школе, а еще приносил домашку. Домашку я делать, естественно, не хотел, а он ее все носил и носил, и я снова начинал злиться. Дурацкий Юни! Кроме того, он, зная, что я ужасно боюсь щекотки и начинаю громко смеяться, так и норовил защекотать меня. Однажды он сделал это прямо на уроке математики. Сначала в классе раздался мой протестующий вопль, а затем – отчаянный смех, учительница пришла в недоумение. Надо сказать, она была женщиной хоть и довольно молодой, но строгой и ратовала за дисциплину. А потому она сделала мне суровый выговор. Юнги я не выдал – со старшей группы не выдавал, как и он меня. Это был наш негласный детский договор. В ответ перед уроком физкультуры, когда мы, мелкие первоклашки, почему-то переодевались все вместе в кабинете, я выхватил у зазевавшегося Клоуна спортивные штаны и убежал с ними в женский туалет. Ему волей-неволей пришлось зайти туда, и в результате завуч младших классов застала его выскакивающим из женского туалета. Теперь ругали его, а я выглядывал из-за угла и строил злобные рожи. Во втором классе Юнги подложил мне мышь в рюкзак, и тогда я познал, что такое настоящая ненависть. Большое темное чувство. Поднимающееся, словно волна, из самых глубин сердца. H. Е. Н. А. В. И. С. Т. Ь. Дело в том, что я, как и многие, панически боялся мышей. Если к тараканам и жукам я относился с долей отвращения, но вполне спокойно, то мышей и крыс опасался как огня. И, естественно, когда на перемене я сунул руку в портфель с человеком поуком, чтобы достать заботливо положенный мамой сок, а нащупал мышиный хвост и потом вытащил настоящую мышь, я завизжал так оглушительно, что учительница уронила стопку с тетрадями. Как оказалось, мышей она тоже боялась, особенно бегающих по классу. Она взобралась на стул, как и половина девчонок, а мальчишки с азартом стали эту мышь ловить. Правда, оказалось, что она неживая – обычная заводная игрушка, но ту перемену я не забуду никогда. В том числе и потому, что классная руководительница оказалась более прозорлива, чем родители и воспитатели в садике, и поняла, кто и зачем положил мне в портфель мышку. Она наказала Юни, отругав перед всем классом, что его почему-то очень обидело. От обиды он написал мне в тетради «Туповатый» своим корявым почерком, а учительница это увидела. И вновь наказала Клоуна. Вот тогда я по-настоящему упивался своей победой! Что там какой-то выговор от завуча! А Юнги строил планы, как отомстить. С моей осенней поделки «Ежики на лесной прогулке», которую мы делали всей семьей, он стащил пластилиновых ежей. А вместо них положил свою лепку – нечто странное, напоминающее пародию на голые задницы. Кроме того, Клоун карандашиком зачеркнул слово «ёжики» и вместо них написал слово «булки». В итоге моя поделка стала называться: «Булки на лесной прогулке» – почти в рифму. Подмену заметили не сразу, а когда заметили, то очень смеялись – и дети, и родители. Не смеялись только учительница и завуч младших классов, которые, ничего не заподозрив, отнесли поделку на школьную выставку. Зато все это булочное великолепие увидела комиссия, состоявшая из педагогов, которые должны были оценивать поделки. Как говорили очевидцы, сначала комиссия была в явном недоумении, а затем все стали смеяться. В итоге моя работа даже заняла какое-то место в своей номинации. Но строгую учительницу это не порадовало, и Клоун вновь поплатился за свое злодеяние. И на осеннем утреннике он получил маленькую роль – всего две строчки, а вот я была Королём осени. На Новый год ситуация повторилась. Я играл роль прекрасного принца и был одним из главных действующих лиц на празднике, а Юни стал Поганым мухомором, помощником Бабы-яги и Кикиморы. У меня до сих пор хранится старая фотография, на которой мы запечатлены в самый разгар представления. Когда я гляжу на эту фотографию в старом семейном альбоме, мне всегда становится смешно. На этом снимке я стою у нарядной елки в чудесном бело-голубом костюмчике с мишурой, радостно улыбаюсь и рассказываю стихи Снегурочке. А Юнги со здоровенной картонной бело-красной штуковиной на голове, символизирующей шляпку гриба, с отвращением смотрит на Деда Мороза. Тот, кстати, тоже просил его рассказать стишок. Ну знаете, хочешь подарок – порадуй дедушку. Юнги явно был не в настроении и выдал: «Сами себе расскажите, я вам тут не клоун». И ушел, стянув с головы мухоморную штуковину. Дома ему опять досталось, а я выглядел в глазах наших мам хорошей воспитанным мальчиком. Юни был отличным наставником в подлостях. И я быстро у него учился. Наша борьба продолжалась. Юнги с отчаянной смелостью пытался лепить на меня бумажки с надписью «Пни меня» и «Постучи, я открою», рисовал карикатуры на доске, подкладывал на стул пищалку, даже с помощью спрятанной рации пытался изобразить привидение, живущее в моем шкафчике, менял мелодии на звонке на душещипательные вопли, но каждый раз учительница ловила его едва ли не за руку, а я торжествовал. Злодеяния не удавались! То время было превосходным – я чувствовал себя отомщенным. Увы, длилось это всего лишь четыре года, пока нашим классным руководителем была Гиён, которая, зная вредный характер Клоуна, держала его в узде, хоть это и не мешало ему время от времени пакостить мне и моим друзьям. Из-за дурацких приколов он постоянно получал замечания в дневник и его родителей регулярно вызывали в школу. Гиён до последнего лелеяла надежду, что сможет перевоспитать мальчика. Когда мы закончили младшие классы и перешли в старшие, вся его семья облегченно выдохнула – им надоели постоянные жалобы. Зато в средней школе Клоун оторвался как следует! Он вырос, стал умнее, хитрее и сильнее. Кроме того, он сделался еще и лидером мальчишек, которые во всем его слушались. И чего он только ни вытворял: расстегивал ранцы за спиной и совал в них всякую дрянь, приносил на урок тухлые яйца, плевался из трубочки бумажными шариками, пугал впечатлительных девчонок тараканами, закрывал их в классе и убегал вместе со своими такими же полоумными дружками, связывал рукава курток и умыкал шарфы… При этом умудряясь оставаться обаятельным и милым, по крайней мере со взрослыми. Наша новая классная руководительница Суен души в нем не чаяла и стояла за Юни горой. Тогда для меня наступили темные времена.