Через тернии к ярким звёздам

Когда я вышел с порога дома, то, кроме картин, ничего не увидел, даже силуэта того незнакомца. "Хм, странно. Может, он тоже за одно?" - снова терзали плохие мысли. Но тут: - Эй, амиго, это не ты, случайно, владелец тех прекрасных картин? - это был тот самый незнакомец. - Тот самый! - ответил я. - Ты это, прости Хамеса за такой поступок. - Я бы ещё лицо разбил напоследок этому толстопузому, за крысиный поступок, - злостно ответил незнакомцу. - Я, конечно, понимаю, что он тебе сильно насолил... - Насолил? Это мягко сказано! Так из-за него мне пришлось отгребать от коррумпированных жандармов, от отчима. - Пабло - это твой...отчим? - как-то не так спросил он. - Да, от него и отгребал, - ответил я. - Ох тебе не сильно так повезло. Говорю, как есть, - отреагировал он. - Кстати, я Рауль Кастильо, а тебя как? - Михаэль Лихтштайн. Я немецкий эмигрант. - представился я. - Так я тоже эмигрант, только с Мексики в 1910 переехал сюда, в Севилью. - Хм, а чего так? - спросил я. - Мексиканская революция. Как только началась вся заворушка, отец собрал все свои вещи, продал свое хозяйство, богатство, так и забрал нас в Европу, а точнее в Испанию, - рассказывал Рауль. - Благо, что быстро привыкли к испанским реалиям. Все же Испания ближе по культуре для мексиканцев. - Это хорошо, что у тебя на родине испанский тоже учился. А мне тяжко было, если честно. Хотя, даже в Германии было негусто. - А чего так? - Видишь эту картину? Там два брата и мир вокруг них? - говорил я. - Вижу, интересная картина, только бы её чутка дополнить, но и так даже неплохо. - Эту картину посвящал младшему брату. Он как раз ее ждал больше остальных. - Как твой брат? - спросил он. - Он остался навсегда в 1918, как и мой старший братец. - грустно ответил я. - Мне очень жаль, амиго. Даже сейчас куда стыднее становится за Хамеса, - сказал Рауль. - Если что, можешь на меня рассчитывать. А сейчас мне надо в Севильский университет. - Стоп, так я же с тобой по одному пути иду. - О, добро! - весело отреагировал мой новый друг. Как оказалось, его родные работали в этом университете. Умный оказался человек - показал мою красоту им. По его словам, его же мать сразу оценила мой труд, даже перехваливала "Двух братьев в мире". Как раз Рауль дал мне путь к моей мечте долгих лет. Хоть я и мечтал однажды стать известным художником во всей Германии, так ещё и нарисовать Вильгельма II с его семьёй, но новые реалии поменяли мои коррективы, но не желание быть мастером своего дела. Сам Рауль уже перешёл в третий курс художественного факультета, но, по его словам, со временем начал думать о политической деятельности, нежели быть известным художником: - Вот понимаешь, мой немецкий друг, я вот могу нарисовать любую Бурбоновскую рожу за большие деньжата, но смысл? Если его действия довели до кризиса чуть ли не каждого гражданина. - объяснял он. - Ой, ты бы ещё прессу прочитал, особенно, про германские реалии: то "Пивной путч" организуют, то хлеб стоит миллионы франков, то безработица идёт полным ходом, - доказывал я про худшие реалии нынешней Германии. - Как раз художники становятся революционерами в своем роде, - объяснял Рауль. - Вот знаешь, кто это "Пивной путч" организовал? - А кто? - Художник, дивизию вашу! Только все равно его повязали с одной частью восставших, а других перебили без всяких проблем. - рассказал Рауль. Пока мы обсуждали политику, путь к Севильской мечте становился ближе. - Ну вот, добро пожаловать в университет! Тут много поколений известных, и не очень, художников выпускается, - рассказывал Рауль. - И да, сейчас мы тебя пришлём к проверяющим! Не переживай, я словечко замолвил! Удачи тебе! И да, честно, мне было страшно за многое: за неоправдание ожиданий родных, особенно матери, за свое будущее, за мечты. - Но от судьбы не убежать! – с такими словами, я прикоснулся к деревянной ручки двери и открыл дверь моих испытаний. В зале сидели трое человек: старый мужчина лет 60-ти с каменным лицом, строгая женщина, возможно, лет 65-70 и женщина мексиканских кровей средних лет – мать Рауля. - Молодой человек, представьтесь, пожалуйста! – нарушил тишину старый муж. «Что мне говорить? У меня дар речи пропал!» - думал я. - Я Михаэль Лихтштайн, немецкий эмигрант из Гамбурга, переехал в 1920-м в Севилью. - Нам не нужна вся биография, господин Лихтштайн! – говорила старушка. – Нам интересно, с какой целью вы хотите поступить в наши ряды студентов! - Ну, я очень способный художник. – восхвалял я себя. – Вот даже с собой картины принес, дабы показать свои способности. - Сразу видно, что у вас высокая самооценка, молодой человек, - говорил старик. – Но вы поймите, что многие, как вы, после этого уходили ни с чем? - Может, давайте взглянем на картины, а то мальчик уже ждёт и не дождется своего момента?! – раздражительно сказала старикам мать Рауля. – Давай, показывай свое искусство. - Минутку, картины находятся у одного знакомого, он ждёт возле кабинета, - говорил я. – Сейчас принесу. Я мигом вышел из кабинета, дабы скорее забрать у Рауля свои ценные картины. - Ну что там, хоуми? – говорит Рауль. - Давай быстрее две картины, а то комиссия и так вопросами замучает, как сможет, - нервно говорил я. - Ой, мне так же приходилось терпеть эти 9 кругов ада, и то матери не было! – вспоминал Рауль. – И, ничего, все в порядке, зачислили за искусство мексиканских кровей. - Все, я ушел, - сказал я. К тому времени члены комиссии немного были напряжены моей задержкой, особенно старая женщина, которая так и хотела меня выгнать за двери Севильского университета. - Прошу прощения за небольшую задержку. - Ещё минута бы прошла, и я тебя уже выгнала насовсем, - говорила та самая старушка. - Чего вы на будущего студента так? – спросила мать Рауля. - Я не терплю медлительность, мадам Кастильо, - недовольно говорила старая. - Итак, вот моя картина, - презентовал я свои творения. – Я её долго придумывал, рисовал годами, даже скрытый смысл есть. - Ну и в чем тут смысл? Просто два человека стоят и глядят на мир, - недовольно говорил старик, всячески пытаясь морально задавить. – Вот я лично могу придумать что-то новое. «Сомневаюсь, что придумаешь, очень сомневаюсь. Будь ты одного уровня со мной, то сразу же на чистую воду вывел» - высмеивал «про себя» высказывания старого. - Ну хоть и задумка не прям оригинальна, да и такие же аналогичные картины видела во многих маленьких музеях Севильи, но мастерство по рисованию у Вас есть, молодой человек. – говорила старая женщина. - А вот мне как раз понравилось, даже в чём-то вижу глубокий смысл, все же философское образование даёт знать, - говорила мать Рауля. – А расскажи, пожалуйста, в чем смысл этой картины? - Ну…, - взволновался я. – Эту картину я посвящал своему младшему брату. Основная тема этой картины – это преодоление всех сложностей мира с братской помощью. - Да, тут действительно можно обратить на такие мелочи. – говорила мать Рауля. – Пожалуй, нам такой художник нужен. У него неплохое философское мышление для художественных шедевров. - Ну, пожалуй, я все же соглашусь с вашими мыслями, госпожа Кастильо. – ответила старая женщина. - А я бы подумал хорошо! – возразил старый мужчина. – Вот зачем нам такие однотипные картины. Тут тема не в философии, а в мастерстве. Вот взять эту картину и ещё другие картины с музеев Севильи – разницы никакой. Мы набираем бриллиантов своего дела, а вот этот юноша недосягаем до этого уровня. Я лично бы ему отказал до следующего года. - Ну, бриллиантами никто не рождался, - говорила мать Рауля. – Не каждый художник поначалу был бриллиантом, но потом как вырастали. Я лично думаю, что потенциал у него большой, и я готова раскрыть его сполна. Я тоже самое говорила своему сыну Раулю. И, как видите, он раскрылся. - Хорошо, я тоже считаю, что вполне он, возможно, станет в наши ряды, - говорила старая. - Ну, что ж, господин Лихтштайн, подождите часок или сходите прогуляться куда-то. Через час уже будет окончательный вердикт, - сказал старик. Вышел я из этого маленького ада немного выжатым. Честно, такого разнообразия мнения ещё не видел. Особенно нахально выглядел старик, который постоянно пытался принизить мои возможности. Но, спасибо матери Рауля, которая поддержала мои задумки. - Ну что, малой, - крикнул Рауль. – Приняли? - Час ожидания! – сказал я. - И да, эту картину моя мать видела действительно, - говорил он. – Ей вообще понравилась твоя работа. И да, у тебя философия неплохо развита. - Спасибо большое за похвалу, но лучше оставь овации на часик. – сказал я. - Да не вопрос, амиго, - сказал он. – Пошли перекусим в наш мексиканский уголок? За мой счёт. - Давай, а то совсем голодный уже от нервов. *** Через час я снова оказался возле дверей кабинета комиссии. Пожалуй, волнения постоянно наворачивали негативные мысли на счёт моего студентского будущего. Благо, что от этих мыслей избавил крик из-за дверей: - Господин Лихтштайн, Вас ждут! Вошёл я вновь в это место. Теперь думай: либо пан, либо пропал. - Ну что ж, Михаэль Лихтштайн, это было самое тяжёлое решение среди всех… - говорила полностью вся комиссия. – Много конкурентов у вас было, которые также показали свой уровень. Теперь мы официально заявляем… «Ну что ж, мой дорогой, если пройдешь – уже умница. Нет – так будешь работать грузчиком в портах Севильи или Кадиса» - думал я. - Заявляем, что вы приняты в ряды наших студентов! – сказала мать Рауля и старая женщина одним голосом. – Сейчас мы принесем все нужные документы, вы их подпишете – и потом все, приняты в художественную группу. - А можно пока выйти на минуту? – спросил я. - Подождите, никаких минут, сейчас документы быстро заполните – и все будет хорошо, - ответил старик. Ох, руки вообще дрожали во время подписей. Наконец-то мое будущее наступит. Остаётся лишь порадовать родных. Ещё порадовало, что мне за учебу не придется платить баснословные деньги каждый месяц. Я думал, что на этом все, как вдруг: - Мистер Лихтштайн, можно ли Вас на минутку? – спросила мать Рауля. - Не вопрос, мисс Кастильо. - Я вас видела где-то вчера, случайно ли, не в мексиканском районе? - Ну я частенько там бываю, продаю картины. Только вчера произошел неприятный инцидент, - сказал я. - Я вспомнила, это вы, наверное, с Хамесом повздорили сильно? – сказала она. - А откуда вы это знаете? - Просто мой сын, Рауль, как раз и показал эту картину. Мне очень понравилось, как вы изображаете мир по-философски. – говорила она. – Можно ли эту картину у вас купить? - Простите, мадам Кастильо, но эта картина бесценна для меня, - сказал я. – Она связана с моей прошлой жизнью и умершими родственниками в Германии. - Мне очень жаль, - сочувствовала она. – Простите, что побеспокоила. А другие картины у вас так же хороши, потенциал есть. Могу купить любую. - Ну, раз вы хотите частичку моих работ, то за маленькую картину я беру 25 песет, а за большую – 50, могу даже удешевить. – говорю я. - Не нужно удешевлять, у меня достаточно средств, не переживайте, - говорила она. – Берите 125 песет. - Мне просто так неудобно, - немного со стыдом говорю я. – Вы мне и так помогли уже, спасибо большое. - Не отказывайтесь, Михаэль, вам все же нужнее, - говорила она. - Амиго, лучше не отказывайся, мать не подкупает тебя, как эти тупорылые жандармы, ложу руку на сердце, - говорит Рауль. - Просто мне неудобно чутка, но… Спасибо большое! – с радостью сказал я. - Вот и славненько! – сказали хором Рауль и его мать. – Ждём вас в сентябре или даже раньше! - Без проблем! Если нужны картины, то я могу нарисовать их на заказ. Я всегда в мексиканских райончиках нахожусь. – сказал я. – Но скоро буду ближе к центру города находиться. - Спасибо большое, будем знать. Счастливого пути! - Счастливого!