В испанском плену

      Отсутствие охраны в городских воротах не могло не насторожить Блада, однако он был уверен, что их план не мог быть обнаружен столь быстро. Опасаясь угодить в возможную ловушку, подстроенную горожанами испанцам, всадники медленно проехали под мрачными сводами городских ворот, над которыми ещё горел одинокий фонарь. Внутри городских стен их встретили лишь безлюдные улицы и безмолвные дома, окутанные туманом и казавшиеся покинутыми людьми. В скупом свете рождающегося дня они чувствовали себя мифическими бесплотными существами, и только стук копыт напоминал, что они всё ещё принадлежат реальному миру.       Приближаясь к рыночной площади, они, наконец, услышали шум толпы. Появление всадников было обнаружено не сразу, поскольку всё внимание горожан было приковано к трём осуждённым, привязанным к высоким чёрным столбам, мрачно вздымающимся на фоне начинавшего светлеть неба. Блад внутренне содрогнулся от отвращения. Несмотря на профессию врача и службу во флоте, он, наверное, никогда не сможет привыкнуть к бессмысленной жестокости инквизиции и виду замученных ею тел.       Двое из несчастных осуждённых находились без сознания и были в таком плачевном состоянии, что даже сложно было с уверенностью определить их пол и возраст. Грубые рубахи кающегося грешника, местами покрытые грязью и бурыми пятнами, составляли единственную их одежду. Этим несчастным уже вряд ли можно было чем-то помочь. Третьей оказалась молодая женщина, как все, одетая в длинную рубаху из грубой мешковины, скрывавшую очертания её тела. Черты её лица были наполовину скрыты длинными тёмными волосами, в беспорядке спадавшими спутанными прядями по спине и плечам.       Жидкая линия солдат у эшафота пыталась оттеснить толпу. Это объясняло, почему городские ворота остались без охраны — весь гарнизон был задействован при аутодафе. Руководил казнью монах. Появление отряда Блада прервало произносимую им проповедь. Тут же был и палач, готовый в любой момент начать исполнение приговора. Присутствие инквизитора формально не допускалась при казни, которая не являлась частью религиозной церемонии аутодафе, а относилась к юрисдикции светской власти. Однако в Н., по-видимому, власти не утруждали себя точным соблюдением формальностей.       Толпа на площади, заметив вооружённый отряд, подняла ропот, но над головами горожан быстро повисла гнетущая тишина. Все взгляды со страхом и удивлением были направлены на чужаков. Блад опасался, что терпение людей, находившееся на пределе, вот-вот закончится, и они вступят в открытое противодействие с солдатами гарнизона и с его отрядом. Если бы это произошло, осуждённую уже ничто не смогло бы спасти — как официальный представитель королевской власти, роль которого он играл, Блад не мог допустить неповиновения, и ему пришлось бы отдать приказ подавить беспорядки. Это было необходимо для успеха их миссии.       Террор, насаждаемый испанскими властями, пустил, однако, такие глубокие корни в сознании местного населения, что никто не имел мужества открыто выступить против испанских солдат. Толпа расступилась, пропуская всадников, и вскоре те оказались в центре площади.       Осуждённая, услышав шум, подняла голову. Её рассеянный взгляд блуждал по лицам солдат из отряда, пока не встретился, наконец, с глазами Блада, и тот был потрясён силой отчаяния и призывом о помощи, который почувствовал.       С притворным равнодушием глядя на застывшую толпу, Блад спокойно и бесстрастно скомандовал:       — Трубы!       Он смотрелся весьма органично в новой роли, несмотря на молодость. Казалось, он привык к подчинению. После того, как прозвучали трубы, Блад отчётливо, так, что его слова были хорошо слышны на всей площади, сказал:       — Дон Бернардо де Малапенса, прочтите приказ о моём назначении.       Бернардо принял из рук Блада пергамент, развернул его и начал читать:       «Именем его католического величества короля Испании Карла II, обладателя Испании и Заморских земель Испании, Сицилии и Сардинии, герцога Миланского, правителя Испанских Нидерландов, пфальцграфа Бургундии и короля Неаполя, да будет он храним Господом, в силу данных Нам полномочий как главному правителю Испанских Нидердандов, мы сим назначаем дона Энрико ди Мерретто, графа Абенохара, главой города Н. с исключительными гражданскими и военными полномочиями. Подписано: Алессандро Фарнезе, принц Пармы, губернатор Испанских Нидерландов».       Когда Бернардо закончил чтение, на лицах горожан появился неподдельный интерес и вместе с тем страх. Они пока не представляли себе, что следует ожидать от нового начальника «с исключительными полномочиями».       — Кто управлял городом до настоящего времени? — спросил Блад.       На небольшое место перед эшафотом вышел невысокий седовласый человек с приятным лицом и в добротной одежде.       — Ламмерт Ван Виссер к вашим услугам, Ваше Превосходительство. Я прошу прощения за то, что вам довелось прибыть в город во время столь нерадостного события. Если бы мы были извещены о времени вашего прибытия, мы бы подготовились к встрече.       — Кто начальник гарнизона города? — продолжил Блад.       Командир гарнизона, испанец средних лет, с достоинством носивший форменный мундир и гордившийся своими холёными усами, подойдя к Бладу, отдал честь и проговорил:       — Позвольте почтительно поприветствовать Ваше Превосходительство. Я — Федерико Лопес, командир гарнизона города.       — Позвольте спросить, как давно вы считаете, что туман и отвратительные дороги являются достаточной защитой для города? Иной охраны при входе в город мы не обнаружили.       — Ваше превосходительство, стража у ворот была выставлена, — Лопес побледнел, однако продолжал держаться твёрдо, решив не позволить запугать себя. — В меньшем числе, чем обычно, поскольку остальные мои силы были задействованы на этой площади для охраны общественного порядка при аутодафе по приказанию достопочтимого дона Алехандро Балестера. Мы непременно установим причины произошедшей небрежности и виновные понесут самое строгое наказание, — Лопес вытянулся струной.       — Значит, это не вы, а дон Балестер командует гарнизоном? — спросил Блад ледяным тоном. Лицо Лопеса, ещё недавно белое, как одежды осуждённой, залилось краской, когда он пытался подобрать слова для ответа.       В эту минуту монах, чувствовавший себя хозяином положения, поспешил вмешаться. Его лицо обладало нездоровым жёлтым оттенком, а глаза лихорадочно блестели, выделяясь на слишком худом лице, обтянутом тонкой кожей, напоминающей пергамент.       — Господин ди Мерретто, позвольте представиться. Я — дон Алехандро Белестер, брат ордена Святого Доминика. Я был послан в эти неприветливые края Инквизитором, чтобы задушить на корню еретическую скверну и помешать её распространению. Ведь именно кальвинистская мерзость ставит под угрозу процветание и стабильность нашей скромной общины. Прошу не гневаться на этого достойного офицера. Его поступки были совершены им по моей просьбе, а я в свою очередь руководствовался уважительными причинами.       Речь монаха была сказана уверенным, бодрым тоном, словно он рапортовал об успехах. Видимо, он принадлежал к монахам старой закалки, назначенным ещё при Филиппе IV, и был уверен в своём всевластии.       Блад учтиво поклонился, отвечая на поклон монаха, и ответил:       — Я надеюсь, достопочтенный отец, вы имеете надлежащие полномочия для подобных действий. Позвольте спросить, в чём обвиняются эти лица.       — Те двое, — монах указал на двух изувеченных осуждённых, по-видимому, уже мёртвых, — в ереси. У одного из них была обнаружена библия. Сарай второго использовался для собраний кальвинистов. А третья — в служении дьяволу и чёрной магии.       Дон Беллестер наслаждался произведённым эффектом. Блад чуть не присвистнул от удивления и едва удержался, помня о манерах испанского дворянина. Это было серьёзное обвинение, но уже лет пятьдесят как подобные производства стали редкостью, даже в Испании. От этой дикости веяло средневековьем. Однако такое обвинение могло сыграть на руку Бладу, твёрдо решившему не допустить казни несчастной. Ведьмы не составляли секты и не угрожали власти церкви. Таким образом, вмешавшись в дело этой женщины, он не мог быть обвинён в потворстве ереси — а учитывая важность их миссии в Н., это было бы крайне опасно и поставило бы под вопрос успех всего предприятия, ради которого была затеяна подмена. С другой стороны, Блад не мог избавиться от ощущения, что на самом деле ситуация не так проста, уж слишком необычно звучало подобное обвинение.       — Что ж, обвинение в колдовстве — весьма серьёзное дело, — медленно произнёс он, словно взвешивая каждое слово. — Значит, этот город — гнездо ведьм и кальвинистов?       — Нет, поверьте мне… — начал было говорить бургомистр, но его перебил монах.       — Вы правы! — вскричал Алехандро. — По всей стране царит дух неповиновения, ведьмы и кальвинисты правят тут свои шабаши и находят своих поклонников среди всех классов общества! Я считаю, что по всей стране инквизиция недостаточно активна, и это теперь, когда осуществляется практически наглая интервенция, как я её называю, извне. Ваш долг перед этим городом заключается в очищении его мечом и огнём от скверны!       — Я вполне осознаю свой долг и не нуждаюсь в вашем напоминании о том, в чем он состоит, — Блад холодно смотрел на монаха, пытаясь скрыть охватившие его гнев и отвращение. Он догадывался, с каким напряжением прислушивается к разговору Бернардо.       — Сеньор Ван Виссер, — обратился Блад к бургомистру, — вы слышали обвинения в адрес этого города. Что вы можете возразить?       — От имени города и от себя самого я решительно протестую против этих обвинений. Мы не привечаем в городе ведьм и верны Истинной Вере и Королю. А в отношении мадемуазель Ивонн де Грааф была допущена несправедливость. Вся община знает её как добродетельную девушку, и никто не может сказать о ней ничего дурного.       Ван Виссер посмотрел на Блада и, встретив одобрение в его глазах, продолжил:       — Я уверен, что её дело можно пересмотреть, и тогда обнаружится чудовищная несправедливость, жертвой которой стала несчастная Ивонн. Мы просим пересмотра дела.       Толпа одобрительно загудела. По-видимому, Ивонн тут по-настоящему любили.       — Не доверяйте им, ваше высокопревосходительство, их языки лживы, подобно ядовитым змеям. Вам известно, что судопроизводство инквизиции — тайное, и не может быть обнародовано публично. Вам достаточно знать, что эта женщина была осуждена на основании железных доказательств, — вмешался монах, пышущий злобой. — Исполняйте же приговор! Тут не о чем говорить, это творение ада само призналось во всех творимых ею бесчинствах. Правда, дьявол укрепил её дух, и она так и не покаялась в содеянном.       Это вызвало очередную волну недовольного ропота, пробежавшую по площади. Неожиданно осуждённая, до этого казавшаяся безучастной к происходящему, подняла голову. Громким и ясным, хоть и чуть дрожащим голосом, хорошо слышным на всей площади, она произнесла:       — Никогда, даже под пыткой, я не призналась ни по одному пункту обвинения, поскольку я невиновна. Протоколом суда это подтверждается, моего признания в нем нет.       — Внесено признание в протокол или нет, факт остаётся фактом, — упорствовал монах. — Она созналась. Я настаиваю, что приговор немедленно должен быть приведён в исполнение. А что касается Ван Виссера, то впору и его обвинить в бунте против церкви и в ереси, — монах выразительно посмотрел на Блада, однако понял, что поддержки от него ждать не стоит, и одного за другим прощупал взглядом солдат из вновь прибывшего отряда, взвешивая возможность того, что из-за страха и суеверий те выйдут из подчинения командиру.       — Имейте в виду, — продолжал он, внимательно изучая реакцию солдат на свои слова, — нарушить священную церемонию аутодафе — это то же самое, что нарушить святость мессы. Это богохульство! Вы накличите на себя вечное проклятие, и дьявол утащит вас в геенну огненную!       Доминиканец начал багроветь от гнева, недовольно вращая глазами, обнаружив, что его слова не произвели должного эффекта.       — Все это очень странно, — обратился Блад к бургомистру серьёзным тоном, однако по его лицу было видно, что ему доставляет удовольствие поставить на место дерзкого монаха. — Я надеюсь, высокоуважаемый отец имеет надлежащие полномочия в этом деле. Предъявлял ли он вам надлежащие грамоты?       — Он мне их не показывал, — теперь осмелел и бургомистр.       — Как? Грамоты не были предъявлены? Уж не относитесь ли вы, достопочтенный отец, к тем проходимцам, выдающим себя за монахов? — Блад насмешливо глядел на Алехандро, подняв бровь.       Монах был в ярости.       — Остерегайтесь верить заведомой колдунье. Она умеет очаровывать, но душа её гнилая, как старый трухлявый пень. Берегитесь!       — Не старайтесь одурачить меня, — сухо оборвал его Блад. — Кто присутствовал, кроме вас, при разбирательстве этого дела?       — Никого, — монах так сильно сжал челюсти, что его зубы рисковали раскрошиться прямо во рту.       — Вы знаете, что по закону вы не имели права рассматривать дело и выносить приговор в одиночку, без члена областного совета либо доверенного лица, назначенного Советом. Нарушение этого правила приводит к недействительности приговора.       — Иногда нам тут не до законов! — злобно огрызнулся доминиканец.       — Не говоря уже об отсутствии грамоты, что вы вообще назначены инквизитором города Н.       — Моё имя и моё одеяние служат достаточным доказательством! — надменно проговорил Алехандро. — Я получу грамоты в самое ближайшее время.       — Нет, не служат, дон Алехандро. Я вынужден отстранить вас от занимаемой должности, во всяком случае до получения вами грамот. Приговор, вынесенный вами, объявляю недействительным и не имеющим силы. Отвяжите немедленно от столба несчастную.       Однако монах не собирался сдаваться. Он крикнул палачу, чтобы тот начинал исполнение приговора.       — Правосудие свершилось, ничто не может помешать мне исполнить приговор! Это неслыханно!       В отчаянии дон Алехандро решился на радикальные меры: сам выхватил факел у палача и чуть не поджёг хворост, приготовленный для костра, однако в последний момент был обездвижен солдатами гарнизона. Брыкающегося монаха, выкрикивающего проклятия, увели.       Сеньориту Ивонн де Грааф отвязали от столба и завернули в тёплый плащ, однако Блад этого уже не видел. Не оборачиваясь, он в сопровождении своего отряда направлялся в сторону здания городского совета. Мнимый глава города Н. нахмурился, обдумывая только что сложившуюся ситуацию.       Дела приняли скверный оборот, не успел он войти в город. Он подозревал, что нажил опасного врага в лице доминиканца. Блад решил не спускать с него глаз.