В испанском плену

      Иногда замысел судьбы оказывается настолько невероятным, что превосходит самую смелую фантазию в части невообразимых совпадений. Офицер, который знал в лицо настоящего дона Энрико, всего несколько лет назад служил во флоте и встречал на совместном совещании Блада, лейтенанта голландского флота.

***

      Капитан Игнасио страдал от боли в травмированном во время сражения плече, которое по неудачному стечению обстоятельств ещё не успел показать корабельному врачу. Когда общее совещание, наконец, было закончено, и участники начали расходиться, капитан держался вдали от всех, борясь с болью и стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Заметив его мертвецкую бледность, один из служивших в голландском флоте офицеров подошёл к нему.       — Вы ранены? — коротко спросил он по-испански, не представившись.       — Оставьте меня в покое, ради всех святых! — грубо ответил Игнасио, пытаясь отмахнуться от незнакомца.       — Я врач. Может, смогу помочь? — незнакомец, по-видимому, не собирался легко сдаваться.       Игнасио хотел было ответить что-то язвительное, вроде вопроса о том, с каких пор врачи носят военный мундир, но передумал. Пульсирующая боль в плече не давала ни минуты передышки. Решив, что хуже в любом случае не будет, он рассказал о своём ранении. Блад — а это был именно он — решительно приказал Игнасио снять камзол и приспустить рубашку. Зал для совещаний уже практически опустел, поэтому Игнасио после недолгого колебания подчинился. Врач же начал внимательно прощупывать пострадавшее место своими тонкими пальцами, да так, что у Игнасио потемнело в глазах. Сжав от боли зубы, тот огрызнулся:       — Видимо, вы всё же ветеринар, а не людской доктор. Зачем же так давить, и прямо там, где это причиняет наибольшее страдание!       — Сейчас будет ещё хуже, — спокойно отозвался Блад.       Сдержав обещание, он так дёрнул руку Игнасио, что у того заплясали красные звезды перед глазами.       Капитан уже готов был разразиться самыми страшными проклятиями, однако с удивлением понял, что плечо больше не причиняло боли. Незнакомец вправил вывих так легко, словно занимался этим всю жизнь. Отвечая на немой вопрос, написанный на лице испанского офицера, он учтиво поклонился и, наконец, представился:       — Лейтенант Питер Блад, голландский фрегат «Лейден».

***

      Вышло так, что оказанная в прошлом услуга теперь обратилась против Блада. Неприятели знали его имя, а также о его связи с Соединёнными Провинциями. А обвинения против Блада были выдвинуты более чем серьёзные. Из-за его вмешательства были нарушены планы Испании по захвату части голландских земель. Устроенный им взрыв сильно повредил склад, сделав весьма затруднительным определить точное количество оружия, находившегося там, и надёжно укрыл под обломками туннель, проделанный заговорщиками.       После угроз Лопеса Блад ожидал всего чего угодно — пыток, карцера, «случайной» смерти от руки надзирателей. Однако то, что произошло далее, оставило в недоумении. Его не только никто пальцем не тронул, но и словно забыли о нем, не считая короткого визита Лопеса, который на этот раз обошёлся без рукоприкладства, а ограничился лишь цветистой бранью и очередными угрозами.       Вскоре Блада должны были перевести в тюрьму для военнопленных, по совместительству трудовой лагерь при угольных шахтах, недалеко от Брюсселя.       Де Сантис в тюрьме не появлялся, однако Блад почему-то был уверен, что лишь благодаря вмешательству этого «ангела-хранителя» его ещё не подвергли самым жестоким пыткам, чтобы узнать имена сообщников, подробности плана и сведения о количестве и расположении солдат и вооружения Соединённых Провинций.       Блад не мог знать, что его постарались перевести как можно быстрее из Н., поскольку горожане находились на грани бунта. Как бы испанцы ни старались скрыть произошедшее, о взрыве на складе в то время говорили все. Узнав, что мнимый дон Энрико сделал для их города, простые ремесленники и лавочники готовы были взять в руки оружие, чтобы не допустить казни Блада. Городской совет и суд медлили с решением, не желая брать на себя ответственность за возможные беспорядки. Опасного заключённого было решено перевести в лагерь для военнопленных в надежде, что вскоре волнения улягутся и через некоторое время его можно будет казнить подальше от Н. Показательный суд, пусть и закрытый, был необходим, поскольку Блад был государственным изменником, а не просто военнопленным.       Следующие четыре месяца после перевода в лагерь для пленных и вправду выдались не самым приятным временем в жизни Блада, как и обещал Лопес. Ожидание суда затягивалось. Как бы Лопес ни был зол на Блада, он никак не мог повлиять на ситуацию. Все его связи оказались бесполезны перед кем-то, кто обладал большими властью и авторитетом.       «Особое положение» Блада становилось все более фантастическим. Без сомнения, и тут чувствовалась рука его «ангела-хранителя». Его изолировали от других заключённых, он не участвовал в обязательных работах в шахтах, его одиночная камера находилась отдельно от других и была заметно комфортнее, суше и теплее, что было особенно важно, так как перед рождеством стояли холодные и сырые дни.       Впрочем, характер Блада не позволил ему довольствоваться полученными удобствами. На третий же день пребывания в лагере он оскорбил одного из надзирателей, назвав его тупым ослом. Однако и тут, к удивлению Блада, его просто выволокли в подвал и бросили в одну из камер карцера, размером совсем ненамного больше гроба, но не стали бить, как поступили бы с любым другим заключённым.       Дрожа от холода, Блад думал о необычном поведении стражи. Иногда он улавливал на их необременённых интеллектом лицах что-то напоминающее страх. Они боятся его — заключённого, фактически уже приговорённого к смерти? Связано ли это с его «защитником» — Де Сантисом? Чего именно боятся охранники — самого Блада или инквизиции? Питер продолжал размышлять над этими вопросами, на которые не находил ответов. Он долго не мог уснуть, однако как только ему удалось, наконец, провалиться в тревожное забытьё, его покой был потревожен.       Наружная дверь коридора карцера с шумом распахнулась от мощного пинка, разбудив Блада. Не вполне понимая, что происходит, он начал прислушиваться. Снаружи доносилось шарканье ног, звуки глухих ударов по плоти, внезапные крики боли и грязные ругательства по-испански, шум волочения тел. С удивлением он слышал, что избитые люди продолжают прибывать. Их было не менее десятка.       Как позже узнал Блад, речь шла о заговоре, раскрытом тюремным руководством, целью которого являлся побег. Как потом стало известно, участников сговора было шестнадцать.       Двери камер карцера распахивались одна за другой, поглощая измученные и окровавленные тела заключённых, которых до последнего продолжали избивать тюремщики. Превращённые в кровавые туши пленные были оставлены на всю ночь одни в сыром и холодном карцере, по четверо в камере, в которой и одному-то находиться было тесно.       Блад уже успел повидать многое в жизни, начиная от «любопытных случаев», которые им демонстрировали на практике в Тринити-колледже — самые редкие, наиболее болезненные, самые отвратительные заболевания в самом экстремальном их виде. Ещё тогда молодой Блад был поражён многообразием страдания, приготовленного для человека его собственным телом. Далее, служа во флоте, также не раз доводилось сталкиваться с мучениями, кровью и ранениями. Однако в первый раз ему довелось встретиться с проявлениями подобного цинизма, с неприкрытым садистским удовольствием от причиняемой боли, с упиванием своей безнаказанностью и властью над беззащитными людьми. Если когда-то заключённые были молодыми здоровыми мужчинами, сражавшимися на поле боя, то сейчас это были всего лишь искалеченные человеческие остовы, не способные не то что держать оружие в руках, но даже ложки. Непосильная работа в шахтах, скудное питание, нечеловеческие условия заключения, а в особенности последствия той ночи, в одночасье превратили всех заговорщиков в калек.       Когда наступило утро, заключённым не дали не то что завтрака, но даже воды. Это было частью пытки, чуть ли не хуже самих побоев, ведь как известно, избитых людей всегда лихорадит. Блад хорошо представлял себе, что значит «избитый человек» и какой первобытной жестокостью было оставить несчастных на семь часов без воды и помощи. Руки сами сжимались в кулаки от осознания собственного бессилия.       В девять утра пришла новая смена стражников, с которыми ранее Блад не встречался. Отдохнувшие надзиратели со свежими силами принялись истязать пленных. Их было немного, но большего количества и не требовалось: они начали открывать двери камер по одной и избивать пленных короткой заостенной палкой — прекрасно зарекомендовавшим себя средством для усмирения «склонных к побегу лиц». Новые надзиратели, видимо, ещё не знали об «особом положении» Блада, поэтому и ему тоже досталось несколько весомых ударов, прежде чем в карцер вошёл сам начальник тюрьмы и прекратил избиение, приказав бросить Блада обратно в камеру.       Для остальных же это было только прелюдией к остальным пыткам, которыми любили забавляться оплачиваемые испанским королевством звери. Одного за другим несчастных волокли на допрос, который проводил лично начальник тюрьмы. Они возвращались часа через два, и нескоро им удавалось побороть боль настолько, чтобы попробовать вымолвить хоть слово.       Умные люди бывают жестоки, глупые люди — чудовищно жестоки. Начальник тюрьмы был тупым чудовищем. Своих подчинённых он набрал себе под стать, таких же садистов, избавленных от малейшего понятия о морали. Начальник был невысокого роста, плотный, черноволосый, с пышной чёрной бородой, составлявшей, по-видимому, предмет его гордости, а его большие карие глаза навыкате напоминали жабьи.       Одним из его любимых развлечений было следующее: на утреннем построении, проводимом перед отправкой пленных в шахты, он шёл перед строем и выборочно бил заключённых в нос, пока не появится кровь. На руке у него при этом была особая кожаная перчатка с металлической вставкой, не позволявшей повредить руку. Он называл подобные упражнения «профилактикой чахотки». Это повторялось каждый день.       Болели заключённые и правда много, поскольку скудного питания не хватало, чтобы поддерживать силы в их худых, измождённых телах, камеры были холодными, а одежда прохудилась и не могла защитить от сырости. … to be continued…