В испанском плену

      Места в тесных камерах карцера катастрофически не хватало; по этой причине Блада было решено перевести обратно на верхние этажи. Тот, однако, решительно воспротивился, когда стражники попытались вывести его силой.       Он требовал личной встречи с самим начальником тюрьмы со всей решительностью, на которую был способен. Надзиратели, получив такой категоричный отпор, на минуту растерялись. Видимо, теперь все они уже знали, что заключённый из одиночной камеры — не совсем обычный. С простым пленным они бы не церемонились, но этого запретил трогать сам Полковник. Они несколько замялись, переглядываясь в растерянности, но тут их прервал громогласный голос начальника тюрьмы, входящего в карцер:       — К чему столько шума? Видите, ваше желание исполнилось — я нахожусь перед вами, — обратился он к Бладу. — Остальные заключённые, как правило, не столь сильно желают меня видеть — ведь для них подобная встреча обычно заканчивается плачевно, — в его показной вежливости звучала издёвка.       — Я — не остальные заключённые, — язвительная ухмылка появилась на губах Блада. — По какой-то причине я представляю бòльшую ценность, — увидев заинтересованный взгляд начальника тюрьмы, он продолжил, — Я требую, чтобы мне позволили оказать помощь всем несчастным, которые находятся сейчас в карцере, и предоставили все необходимые инструменты. Я врач.       От такой наглости жабьи глаза начальника тюрьмы выпучились так, что грозили выскочить из орбит, но потом он вдруг раскатисто рассмеялся и сказал, обращаясь к стражникам:       — Слыхали ли вы в этих стенах хоть раз что-то подобное? Он требует! Ay dios mío! К тому же, я ещё не закончил допрашивать этих свиней.       — Это их убъёт, — коротко заметил Блад.       — Убирайся! Пока не присоединился к ним. Я не подчиняюсь приказам заключённых моей тюрьмы. Тебя проведут к твоей камере, — начальник повернулся спиной к Бладу, давая понять, что разговор окончен.       — Постойте! Я могу вылечить и вас.       Грузная спина полковника вздрогнула. На его лице появилось выражение неподдельного удивления. Жестом он приказал стражникам выйти из камеры. Оставшись один на один с заключённым, он спросил только:       — Как? Откуда вы знаете?       — Я видел сыпь на руке, вы пытаетесь скрыть её манжетами, но получается не слишком удачно. По-видимому, дело плохо, так? — синие глаза Блада внимательно изучали противника. Под их пристальным взглядом Полковник чувствовал себя неуютно. — Я могу вам помочь, если вы позволите мне заняться теми несчастными.       Начальник тюрьмы колебался. Болезнь и вправду доставляла всё большие страдания, а врачи, к которым он обращался до сих пор, оказались бессильны. Если этот странный заключённый может помочь — стоит попробовать. А если он хочет возиться с этими человеческими остовами — его дело, всё равно они уже бесполезны.       — Если мне не поможет твоё лечение, имей ввиду, мы быстро бросим твоих друзей снова в карцер.       В то же утро Блад смог приступить к своим обязанностям и оказать помощь избитым. Его стараниями несчастных перевели обратно в их камеры, где они смогли получить достаточно воды и скудную тюремную еду. К сожалению, пятеро из шестнадцати умерли в течение первой недели, ещё один лишился рассудка. Остальные десять выжили, однако та ночь бесповоротно их искалечила, и Блад был уверен, что к прежнему состоянию они уже никогда не смогут вернуться. Надломленные, они были обречены вскоре стать лёгкими жертвами тюремной чахотки.       Лечение же начальника тюрьмы, напротив, проходило успешно. Полковник почувствовал облегчение, которого тщетно ожидал от других врачей, и стал относиться весьма благосклонно к Бладу. Несколько раз последнего звали оказать помощь после некоторых «досадных инцидентов», то и дело происходивших в лагере, но зверства стражников не достигали больше того уровня запредельной жестокости, как это произошло в карцере.       Когда такое случалось, Блад не мог перебороть отвращение к карателям, приступая к своим врачебным обязанностям. С одной стороны, он уже жалел, что предложил врачебные услуги, поскольку всё происходящее заставляло чувствовать себя в какой-то степени соучастником преступлений, совершаемых в тюремных стенах. Блад не мог избавиться от мысли, что мучители могли теперь зайти чуть дальше, зная, что заключённым будет оказана помощь, и они, возможно, не умрут. Это было единственное, что интересовало тюремщиков. Пленных начали избивать меньше только потому, что в шахтах требовались рабочие руки.       Но с другой стороны, были страдающие, избитые, пытаемые люди, и не оказать им посильную помощь означало многократно усилить их муки и, возможно, обречь на гибель.       Несмотря на то, что такие инциденты происходили далеко не каждый день и были скорее исключениями, Блад начал думать, что находится в своём персональном аду. Ему предоставили сумку с медицинскими инструментами и материалами, и Блад, доставая ланцет, каждый раз думал о том, как было бы легко перерезать горло охранника, находящегося с ним рядом. Испанцы чувствовали себя настолько уверенно, что никогда не связывали ему рук. Но тут же эта мысль сменялась отчаянием: даже если ему удастся убить одного охранника (при особой удаче — нескольких), остальные тут же схватят его, и выйти живым он из лагеря не сможет, несмотря на «особое положение». Тюремщиков было слишком много.       Блад без остановки думал о побеге, однако не видел ни малейшей возможности осуществить его. Даже если удастся бежать, по следу тут же пустят свирепых псов. Не пройдёт и часа, как его настигнут и растерзают. Он слышал от заключённых, что такие случаи уже бывали.       Спустя почти четыре месяца пребывания Блада в лагере, произошло любопытное событие, оказавшее сильное впечатление на суеверных испанцев.       В ту ночь Блада вызвали в комнату для допросов, чтобы оказать помощь заключённому, подвергшемуся пытке. На допрос мог быть вызван любой заключённый, по любому, даже самому надуманному поводу. Стражники могли использовать любой предлог, просто потому что они упивались болью, которую причиняли другим, и своей властью. Но в этот раз всё было серьёзнее — у узника при обыске нашли среди вещей запрещённый табак, и стражники хотели выбить показания, кто из заключённых имеет связи с внешним миром и обеспечивает других нелегальными товарами.       Войдя в комнату, Блад почувствовал, что его вот-вот вывернет. И дело было не в крови и рвоте несчастного, которыми был щедро полит каменный пол, не в виде истерзанного тела — к этому студенты-медики привыкают уже на первом курсе, а именно в осознании бессмысленности подобной жестокости, в глубоком отвращении к палачам.       На секунду он потерял над собой контроль. Он не может, не хочет в этом участвовать! Блад принялся осыпать оскорблениями самого начальника тюрьмы, который любил лично присутствовать при допросах и сопутствующих пытках. С уст срывались самые страшные проклятия. Их несвязный поток прервал сильный удар в живот. Согнувшись от боли пополам, Блад пытался вдохнуть, одновременно стараясь не упасть на грязный пол. В этот момент произошло нечто, что заставило испанцев содрогнуться. В этом не было ни капли мистики, однако все свидетели, как один, были уверены в обратном.       Стражник, ударивший Блада, отошёл на шаг, чтобы замахнуться для следующего удара, когда вдруг начал терять сознание. Он был серьёзно болен, но не знал об этом. Иногда его болезнь проявлялась сильными головными болями, но когда приступ проходил, надзиратель продолжал чувствовать себя нормально и не придавал этому особого значения.       Зная, что врачебными услугами Блада пользуется сам начальник тюрьмы, стражник однажды пожаловался ему на мигрени. Зоркий глаз врача смог точно определить болезнь, но лекарства от неё не существовало. «Mihi vindicta, ego retribuam», — злорадно думал Блад.       С гневом и отвращением смотрел он на служащих в лагере испанцев. Мерзки были их души, развращены и жестоки. Но и их тела — тела ещё молодых людей — тоже были поражены болезнями как следствие их пороков: невоздержанности, распутства и пьянства.       Словно бы, отнимая здоровье и жизнь у других, они собственноручно создавали свой персональный ад, и в этом была некая высшая, жестокая справедливость.       Неловко переступая ногами, словно внезапно опьянев, стражник поскользнулся на скользких от крови камнях и утратил равновесие. Его массивное тело шумно упало, а голова ударилась о край массивного металлического стола для допросов.       Блад с удивлением обнаружил, что все глаза прикованы к нему, и них читается почти панический ужас. Блад понял ответ на вопрос, который все эти месяцы задавал себе: испанцы боялись его лично, не только его связи с инквизицией.       Непросвещённые надзиратели заставляли умирать мучительной смертью сотни человек, но боялись собственной смерти, боялись дьявола и вечных мук, уготовленных для них в аду. Невежество рождало в их душах трусливые и суеверные фантазии, гонящие их к алтарям их бога, которому они служили лишь из страха перед суровым наказанием.       Следуя инстинкту, Блад овладел собой и сказал, выпрямившись:       — Он мёртв. А теперь мне нужно заняться им, — он указал на измождённого пыткой заключённого, который начал приходить в себя и стонал от боли. — Перенесите его в камеру, принесите мне воды, бинты и мою сумку с инструментами.       Он не сомневался, что его теперь боятся из-за его «способностей», но также и ненавидят, и будут стараться избавиться от «колдуна» любыми путями, так что даже его «ангел-хранитель» может не помочь.       Возможно, Блад и вправду вскоре бы погиб, но в это время из Брюсселя в лагерь уже выезжала роскошная повозка, сопровождаемая небольшим конным отрядом. В карете находился никто иной как комиссар инквизиции Томмазо де Сантис. Блад не ошибался — его «особое положение» в лагере было целиком заслугой комиссара. Все эти месяцы он добивался того, чтобы дело Блада передали для разбора под юрисдикцию святой инквизиции. Несмотря на сопротивление Лопеса, желавшего лично вздёрнуть изменника, требование де Сантиса было, наконец, удовлетворено.       Он возвращался домой, в Севилью, и собирался забрать с собой заключённого.