В испанском плену

      Прошла уже неделя с тех пор, как корабль, разместивший на борту Комиссара Томмазо Де Сантиса, его сопровождающих и его странного заключённого, зашёл в порт Севильи.       Сразу же после выезда из лагеря для военнопленных Блада начало лихорадить из-за подхваченного им тифа. Весь путь до Севильи он провёл в полубессознательном состоянии. Де Сантис опасался, что тот не переживёт путешествия, сведя на нет все усилия, предпринятые Комиссаром для его перевода, однако решил рискнуть. По прошествии восьми дней, когда корабль огибал испанские берега, приближаясь к цели путешествия, Блад почувствовал себя лучше и начал быстро восстанавливаться после болезни.       Де Сантис ни разу не навестил его из-за боязни заразиться. Разговор о причинах, по которым его дело было теперь подсудно святой инквизиции, откладывался. По прибытии в Севилью заключённого поместили в замке святого Георгия, который именовался по традиции Святой Обителью, где уже почти столетие располагалась резиденция испанской инквизиции.       Грозный замок, ощетинившийся укреплёнными башнями и окружённый рвом с глубокой чёрной водой, казался убежищем людоеда из готических сказок: мрачный, грозный, непригодный для содержания в нем человеческих существ, наводнённый крысами и насекомыми. С улицы можно было рассмотреть его глухие стены — лицо этого мрачного места, столь же непроницаемое, как и у тех слуг господа, которые трудились там не покладая рук, яростно следя за чистотой Веры. Над тяжёлыми двойными воротами, оббитыми массивными металлическими пластинами, изображавшими сцены из Писания, был укреплён щит с зелёным крестом святой инквизиции, а под ним девиз: «Exsurge Domine et judica causam Iuam». Внутренний двор, по которому группами неспешно прохаживались монахи, казался воплощением красоты и спокойствия, однако впечатление это было обманчивым: замок гнил изнутри, так же как и души монахов, служащих инквизиции.       Крепость страдала от наводнений Гвадалквивира и сырости, покрывшей плесенью каменные стены, столь длительное время, что около пятидесяти лет назад церковные власти были вынуждены закрыть её для реконструкции. Многие проблемы, от которых страдало величественное сооружение, так и не были решены, но несмотря на это, инквизиция вскоре продолжила использовать замок в качестве резиденции, и с каждым днём аварийное состояние и антисанитария, царившие в нем, становились всё более гибельными.       Однако и тут Де Сантис употребил всё своё влияние, чтобы вновь прибывшего заключённого поместили в одну из лучших камер, в которую из окон, располагавшихся на головокружительной высоте, под самым потолком, проникало достаточно света и свежего воздуха.       Чтобы разобраться лучше в мотивах, руководивших Томмазо Де Сантисом, и понять способ его мышления, необходимо посвятить несколько слов его семейной истории. Юный Томмазо проводил много времени в обществе своего дяди, служившего инквизитором в Толедо, и искренне им восхищался.       Во многом будущий Комиссар перенял философию своего дяди, который за свою жизнь истребил не одну сотню еретиков, с гордостью ведя им подсчёт. Он отправлял приговорённых на костёр весело, без малейших угрызений совести, отлично сознавая, что те виновны только в том, что могут препятствовать могуществу церкви. Для него имела значение только реальная сторона дела — борьба за власть.       Именно такой взгляд на мир впитал в себя Де Сантис из той среды, в которой вырос. Можно сказать, что он был дарвинистом задолго до рождения Дарвина. Он презирал жизнь, не находя в ней ни малейшей ценности. Природа, размышлял Комиссар, рассыпает её везде щедрой рукой. Земля, вода и воздух ограничены в размерах, в то время как жизнь, порождающая жизнь — бесконечна: тысячи, миллионы спор жизни прорастают там, где есть для этого хоть немного места, словно сорная трава. Где есть место одной жизни — появляются тысячи, и везде идёт борьба, пока не останутся самые сильные, самые беспринципные, способные пожирать себе подобных без всяких моральных терзаний.       С самых юных лет Де Сантис уже не имел никаких иллюзий в отношении своего ближнего. Все россказни о душе, предназначении, Боге были для него пустым звуком, маской, необходимой для выживания. Он видел, что даже окружающие его монахи, которые должны бы быть примером скромности и духовности, мечтают лишь об одном — набить своё брюхо получше, прикладывая к этому как можно меньше усилий, за счёт других, более слабых. Они готовы глотки друг другу перегрызть за возможность получить лучшее место в церковной иерархии. Избранные — богатые и знатные — живут за счёт бедняков, работающих за горшок похлёбки и умирающих в своих трущобах. Тем не менее, даже в самой страшной нищете жизнь продолжала порождать жизнь — трущобам не грозило быть покинутыми, отчаявшихся бедняков всегда было много.       Принимая такое мироустройство, Де Сантис фанатично стремился только к тому, чтобы оставаться на вершине цепочки, истреблять самому, чтобы не быть в свою очередь истреблённым, и находил такое положение вещей справедливым.       Волей судьбы в руки Комиссара попал инструмент, который, как он верил, мог позволить приблизиться к недосягаемому до этого уровню власти, — Codex Indius.       C первых завоеваний новых земель вместе с конкистадорами и религиозными фанатиками в Новый Свет прибывали и настоящие учёные — исследователи, составлявшие карты, изучающие новые растения и животных, обычаи местных народов. Так, двое исследователей ещё в начале века провели в устье Амазонии около пяти лет, после чего посвятили более тридцати лет созданию Codex Indius — многотомного произведения, в котором они не только скрупулёзно описывали свойства неизвестных ранее европейцам растений и животных, но также сумели записать и систематизировать все знания тысячелетней цивилизации индейцев в медицине, астрономии и алхимии.       Особенно инквизитора заинтересовала та часть, которая касалась Шаманских Трав. Согласно свидетельствам индейцев, смесь из особых трав мог принять только шаман, после чего получал некое Откровение по поводу прошлого или будущего. Возможно, думал инквизитор, зная будущее, возможно повлиять на него? А зная детали прошлого, никому не известные, можно управлять настоящим? Это был бы ключ к такому могуществу, о котором остальные могли только мечтать. Намерения, овладевшие комиссаром, были непозволительны для благочестивого христианина, которого должна была бы повергнуть в ужас одна мысль о намерении вмешаться в божественное провидение и принять на себя роль самого Создателя. Однако Де Сантис не сомневался, что в случае успеха его не будут ни в чём упрекать, поскольку трудился он лишь ради возрастания могущества Испании и Святой церкви, а вместе с тем и собственного могущества.       Несколько лет назад из Нового Света прибыл корабль, привёзший необходимые травы, и Де Сантис приступил к экспериментам. Он хотел бы лично получить Откровение, однако были обстоятельства, не позволявшие испытать средство на себе, а на еретиках испытания проходили неудачно.       В этот момент Де Сантиса посетило озарение: в Кодексе говорилось, что травы может принимать только Шаман. Это был ключ — необходимо искать людей с особыми способностями. Де Сантис день и ночь просил в своих молитвах послать ему Знак, и Господь смилостивился над ним: инквизитор получил знамение на главной площади Н., когда уже отчаялся найти необходимое и прибыл в Испанские Нидерланды совсем по другому поводу.       Дальнейшие события разворачивались столь удачно, что избранный им человек оказался целиком в его власти. Узнав об инциденте, произошедшем в лагере для военнопленных, Комиссар ещё раз убедился, что выбор был верным.       Блад торчал уже неделю в своей камере в замке инквизиции. Он поразительно быстро, учитывая обстоятельства, восстановился после болезни и не знал, чем себя занять. Он уже начал привыкать к одиночной камере и к тому, что никто не берёт на себя труд что-то объяснить насчёт его дальнейшей судьбы. Он не знал, по какой причине понадобилось переводить его в тюрьму инквизиции на другом конце Европы, в чём его обвиняют и какой судьбы он может ожидать. Впрочем, Блад понимал, что выход из этих камер был только один — на костёр. Инквизиция не признавала собственных ошибок и редко выпускала жертв, запутавшихся в её паутине.       Камера была просторная и светлая, но всё же без ошибки угадывался тот особый отпечаток, который позволял отличить Святую Обитель от обычной тюрьмы.       Предыдущие заключённые годами оставляли различные надписи на камнях, из которых состояли стены камеры. Особенно привлекали внимание крупные буквы на латыни, складывающиеся в «Porcus De». Блад невольно задумался о судьбе несчастного, выцарапавшего это богохульство, возможно перед самой смертью. Машинально он принялся выводить чудом найденной во внутреннем дворе металлической пуговицей недостающие буквы U и S. Студенты Тринити позволяли себе и не такое, как своеобразный бунт против церкви как организации, против касты духовенства, погрязшего во вранье и лицемерии.       Блад был воспитан в католичестве, но уже давно не исповедовал христианство в любой его форме. Фанатичная нетерпимость священников разных конфессий по отношению друг к другу отвращала от религии, а занятия наукой, в частности медициной, вызывали в душе настоятельную потребность в более благородном и широком представлении о Боге, чем существующее в известных ему вероучениях. Но в подсознании, независимо от широких философских взглядов, жила неискоренимая привязанность к вере его родителей, представляющая собой связь с родиной и предками.       Разумеется, Блад испытывал жгучую неприязнь к Испании и к злодеяниям инквизиции, которые воспринимались им отдельно от Рима.       Наконец, после казавшихся бесконечными дней ожидания, последовал вызов на допрос. Блад представлял, что комнаты для допросов, оснащённые всевозможными пыточными инструментами, находятся в подвале. Он успел подслушать разговор охранников о находившейся в замке «Комнате Правды», в которой даже самые убеждённые еретики вдруг начинали говорить истину: правду, необходимую инквизиции. Однако его отвели в «парадную» часть замка, в хорошо обставленную комнату со стеллажами с книгами и рукописями. Охранники остались снаружи за дубовыми дверями, готовые вмешаться при любом подозрительном шуме.       Де Сантис, ожидавший Блада в этом кабинете, находился в прекрасном расположении духа. Его пурпурная сутана, укрывавшая его до самых пят, была пошита из шёлка высочайшего качества. На белоснежном воротнике из тончайшей материи блестел массивный золотой крест. Руки обтягивали перчатки того же цвета, что и сутана, а на указательном пальце правой руки сверкал епископский сапфир.       — Pax tibi, filius meus, — произнёс инквизитор спокойным глубоким голосом.       — Dominus det nobis pacem, — ответил Блад, вспомнив о своём католичестве. В голове роились тысячи вопросов, на которые он надеялся получить ответы. — Я бы желал знать, в чём именно я обвиняюсь. Государственная измена ведь неподсудна инквизиции, — тщательно взвешивая каждое слово, проговорил он.       — А, я наплёл что-то о связях с дьяволом. Я уже не помню, что именно. — Инквизитор недобро усмехнулся, внимательно рассматривая Блада. — Нужно ли объяснять, что настоящая причина, почему вы находитесь здесь, совсем другая?       — Я догадался, что я оказался в Севилье вовсе не из-за «колдовства». Ваши абсурдные обвинения не поддержит ни один суд!       — Суд! — Комиссар весело рассмеялся. — Как же вы наивны, сын мой. По-видимому, вам не доводилось ещё сталкиваться с правосудием инквизиции. В этих стенах некоторые несчастные ожидают суда не один десяток лет. Но в ваших же интересах оставаться здесь, где я предоставляю вам лучшую камеру, прогулки во внутреннем дворе, еду, которую не получают даже служащие тут монахи. Если суд инквизиции вас оправдает, я буду вынужден вновь передать вас светским властям, а они точно не станут церемониться с государственным изменником. Вы сможете забыть о привилегированном положении, которым вы обладали в Брюссельском лагере и которое сохранили тут.       — Зачем же я вам понадобился? — Блад в самом деле терялся в догадках, чем он мог быть полезен инквизиции.       Де Сантис вздохнул и принялся рассказывать о Шаманских травах и Codex Indius. Лицо Блада вытягивалось от удивления по мере того, как говорил инквизитор. Он ожидал всего что угодно — богословских диспутов, обвинений в связи с дьяволом, пыток, костра — но никак не того, с чем пришлось столкнуться в реальности. Это всё начало казаться дурной затянувшейся шуткой, однако лицо инквизитора было более чем серьёзным, а фанатичный огонь, горевший в глубине его глаз, свидетельствовал о том, что он действительно верит в то, о чем говорит.       — Почему же вы не испытываете это средство на себе? Как вы можете настолько доверять мне, государственному преступнику? Предположим, ваш эксперимент заканчивается удачно. Что, если это ваше Откровение я использую в свою пользу либо искажу увиденное? Если просто откажусь говорить?       — Я не могу сам принять это средство. Перед тем, как придёт Откровение, эта вещь… сила, заключённая в травах… — Де Сантис запнулся. — Она словно живая… и заставляет пережить словно наяву все твои самые сильные страхи. Конечно, я уже проводил испытания на еретиках. Все они умерли от разрыва сердца, их страх был слишком велик. Лишь один выжил, но он навсегда утратил разум.       — Почему именно я? Путь из Нидерландов в Испанию неблизкий. К тому же, я доставил вам дополнительные хлопоты с переводом моего дела под юрисдикцию Святой инквизиции.       — Случай с рабочим. Вы смогли предвидеть на несколько секунд будущее.       — Это же абсурд! Я ничего не предсказывал, я своими глазами видел прохудившийся трос, — Блад чувствовал себя так, будто погружается в пучины безумия, однако понял, что инквизитора невозможно переубедить.       — Хватит разговоров, — инквизитор, потеряв терпение, позвал охрану и достал плотно спрессованные в пластины травы, по виду напоминавшие жевательный табак.       — Я не буду принимать эту отраву, — злость, охватившая Блада, заставила возразить инквизитору.       Комиссару достаточно было сделать лишь одно движение бровью, чтобы охранники тотчас же поняли этот сигнал и начали избивать Блада.       После того, как голова несколько раз встретилась с книжными стеллажами, Блад решил сдаться. Он не может позволить, чтобы его искалечили. Силы и здоровье ещё понадобятся, чтобы сбежать из этого филиала сумасшедшего дома, вообразившего себя инквизицией.       — Теперь я вижу, что вы готовы к сотрудничеству, — Де Сантис протянул ему травы. — Примите сначала четверть дозы. Она должна познакомиться с вами.       Блад принялся разжёвывать пластину, имеющую отвратительный вкус, такой горький, что сводило челюсти.