В испанском плену

      Беспокойный сон Блада то и дело прерывался, насыщенный беспорядочными, но самыми обычными сновидениями.       Лишь последнее из них осталось в памяти ирландца: он вновь находился в лагере для военнопленных под Брюсселем, из которого планировал дерзкий побег вместе с другими заключёнными. Один из пленных пытался удержать их, доказывая невозможность успеха операции проведёнными им расчётами и сложными математическими формулами. Прежде, чем Блад успел вмешаться, говорившему возразил другой пленный: «В целом вы правы. Но если мы разобьём ваше решение проблемы, то получим цепочку из нескольких уравнений с остатками. И эти остатки в сумме дают уверенный маленький шанс».       На этом сновидение прекращалось.       В предрассветном сумраке камеры окончательно очнувшийся от сна Блад принялся размышлять об инквизиторе, ожидавшем отчёта о видении, и о своих возможностях создать самостоятельно «уверенный маленький шанс».       Например, он мог бы рассказать комиссару о своём сошествии в ад, о чертях и прочем, напугав как следует надменного и практичного, но вместе с этим суеверного испанца. Однако Блад почти сразу отбросил эту заманчивую идею: далеко не глупый человек, подобный Де Сантису, вряд ли поверит во «внеземные» сюжеты, почувствовав их фальшь. Зато — продолжал размышлять Блад — он вполне может преподнести инквизитору нечто гораздо более «приземлённое», однако именно то, что тот опасается услышать.       Де Сантис обладал властью проводить над своими пленными сколь угодно жестокие эксперименты — церковь и государство если и не позволяли ему этого открыто, то закрывали на многое глаза в обмен на преданность и безупречную службу. Однако, будучи одним из этих несчастных заключённых, Блад, в свою очередь, мог бы заставить комиссара инквизиции по-настоящему испугаться. Он усмехнулся своим мыслям. Отлично разбираясь в людях, он отгадал основные страхи инквизитора — покушение на его власть, конкуренция и предательство.       Ожидая прихода стражников, Блад сосредоточенно обдумывал детали рассказа, который собирался преподнести инквизитору. Он пока не знал, как именно эти сведения помогут ему бежать, однако не сомневался, что стоит лишь заронить в душу комиссара зёрна неуверенности и предоставить благодатную почву его подозрительности, и тот рано или поздно совершит ошибку.       Де Сантис ожидал пленника в своём кабинете. По-видимому, он провёл не самую спокойную ночь, взволнованный результатами эксперимента, ведь часто его жертвы погибали уже после первого «испытания». Едва заметные тени залегли под глазами инквизитора, обретшими нездоровый блеск. Видимо, за ночь он не раз пожалел о том, что предоставил пленнику время для отдыха. Опустив обычные формулы вежливости, которыми ранее инквизитор не позволял себе пренебрегать даже в отношении своего пленника, он сразу же перешёл к делу, выдавая своё нетерпение:       — Расскажите же, что вы видели, — Де Сантис протянул Бладу трубку, набитую отличного качества табаком и огниво. — Можете считать, что вы находитесь на исповеди. Помните, что предоставленные вами сведения предназначены служить величию Короны и Святой церкви. Если есть хоть капля правды в том, что мне удалось узнать о Шаманских травах и вы окажетесь нам полезны — кто знает! — я смогу ходатайствовать о снятии с вас любых обвинений, — комиссар потёр в нетерпении руки.       Блад едва удержался от кривой усмешки. Он был уверен в том, что слова комиссара имеют так же мало веса, как пустая голова некоторых профессоров из Тринити, купивших свои должности. С покорным видом он заговорил:       — Придя в себя, я спросил, не предали ли меня мои люди, верно, комиссар? Наверняка вы спрашивали себя, как это связано с моим видением. Позвольте же немедленно удовлетворить ваше любопытство: связь имеется, пусть и непрямая. Поражённый ужасным вероломством, которому я стал свидетелем в шаманском сне, я начал сомневаться в каждом человеке, в том числе и в отряде, находившемся под моим командованием в Нидерландах. Думаю, вы уже догадались, что я видел нечто, касающееся непосредственно Святой Обители и того, что тут происходит.       Блад выдерживал театральную паузу, ожидая реакции инквизитора и раскуривая трубку. Глаза Де Сантиса сверкнули металлом. Он уже догадался, что предательство из видений будет каким-либо образом касаться его лично. Подозрительный до паранойи, больше всего на свете он страшился утратить свою власть. Нервным жестом, пытаясь скрыть волнение, он разгладил несуществующую складку на своей изысканной сутане и приказал Бладу продолжить рассказ. Тот повиновался, с удовольствием отмечая интерес комиссара:       — Я видел, что прямо в стенах Святой Обители завелась крыса — очень хитрый и изворотливый предатель, и он совсем близко, — Блад сделал ещё одну паузу, с наслаждением затягиваясь ароматным дымом, после чего продолжил. — Я говорил что-то и про пытки, когда пришёл в себя, верно? Так вот, — он выпустил дым из лёгких, — пытали вас. В той самой Комнате Правды, о которой ходят мрачные легенды.       Блад заметил, как комиссар, старавшийся казаться невозмутимым, вздрогнул, а лицо его вмиг стало такого же цвета, что и развёрнутый на письменном столе пергамент. По-видимому, наживка была заглочена. Несмотря на то, что разум Де Сантиса сопротивлялся тому, чтобы принять на веру полученные столь странным образом сведения, в своём сердце он уже не сомневался в наличии предателя, поскольку именно этого опасался уже не первый год.       — Кто же этот мой загадочный недоброжелатель? — неожиданно Де Сантисом овладел гнев. — Кто эта неблагодарная свинья? Мне нужны детали, все детали, которые вы сможете вспомнить! — тяжёлый кулак комиссара опустился на роскошную столешницу красного дерева с такой силой, что изображения святых, украшавшие комнату, завибрировали от удара.       Блад лишь печально покачал головой, изучая инквизитора своими удивительными синими глазами, полными сочувствия, казавшегося вполне искренним.       — К сожалению, я не видел ни лица предателя, ни других деталей, которые могли бы помочь вам. Но он близко, — Блад перегнулся через стол, и его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица инквизитора. Дыхание последнего стало неровным, поскольку мысленно он лихорадочно перебирал всех присутствующих в Обители, оценивая их верность не столько Святой церкви, сколько ему лично. Блад же как ни в чём не бывало продолжил: — Предатель подобрался очень близко, он следит за вами, выжидает удобный момент. Будьте осторожны, комиссар.       Инквизитор глубоко погрузился в свои мысли.       Вторую стадию эксперимента Де Сантис решил провести почти через три недели, невольно оговорившись о связи силы, заключённой в травах, со стадиями лунного цикла — загадочные Шаманы проводили свои ритуалы лишь в определённые дни.       Бладу были предоставлены некоторая свобода передвижения внутри стен замка и доступ в библиотеку. По сути, он делил монастырский уклад жизни с монахами, обитавшими в Обители, хоть его и не допускали ни к общей молитве, ни к общей трапезе. Положение его было весьма странным и двусмысленным — обвинённый в ереси, он не был помещён вместе с товарищами по несчастью в мрачные подвальные камеры, сырые и холодные даже в разгар лета, а также счастливо избежал палача, пыток, допросов и казни. Скорее он находился в Обители в положении личного гостя сеньора Томмазо Де Сантиса, несмотря на то, что обвинения сняты не были. По-видимому, многие в стенах замка находили такое положение вещей скандальным, предосудительным и грешным, однако пока комиссар обладал достаточной властью, чтобы заставить недовольных его действиями держать рот закрытым.       По сути, Блад был предоставлен сам себе, если не считать того факта, что рядом всегда оказывался кто-либо из монахов, зорко контролируя каждый шаг. Так что у него было достаточно времени, чтобы обдумать дальнейший рассказ о заговоре. Пока ещё рано было направлять подозрения на кого-либо конкретного, однако можно попытаться стравить между собой жабу и гадюку и организовать побег, пока они заняты друг другом. Сейчас же необходимо лишь укрепить подозрения инквизитора и предоставить доказательства того, что заговор в самом деле существует.       К своему удивлению, в библиотеке Де Сантиса Блад обнаружил не только редкие труды по медицине знаменитых в прошлом арабских лекарей, переведённые на испанский язык, но и книги современных философов, признанные еретическими и запрещённые церковью. То, что было категорически запрещено неокрепшим умам и вредило морали простых людей, архиепископы и епископы, по-видимому, могли читать без опасения за свою бессмертную душу. В этом имелась определённая логика — усмехнулся про себя Блад — не изучив ересь и её последние веяния, как возможно бороться с нею?       Комиссар иногда искал общества Блада в самые жаркие часы, когда жизнь замка замирала. Он продолжал относиться к своему пленнику настороженно, однако вместе с тем не мог отрицать, что тот выгодно отличается от косноязычных доминиканцев и солдат, обычно составлявших ему компанию. Блад же без труда углублялся вслед за инквизитором в дебри философии и богословия, думая про себя, как ему смертельно надоели все эти бесконечные разговоры о Боге, о царе Соломоне, о ереси, присутствующей в математических исследованиях Лейбница и о дьявол его разбери чём ещё. Тем не менее, он с пользой для себя использовал эти встречи, совершенствуя испанское произношение и вызывая всё большее доверие инквизитора, несмотря на то, что в споре не старался сгладить имеющиеся между ними противоречия.       На исходе третьей недели Де Сантис вызвал Блада в свой кабинет, поскольку пришло время второго эксперимента. На этот раз всё прошло на удивление буднично. Казалось, что инквизитору почти жаль давать Бладу шаманские травы, зная, что того ожидает очередное не самое приятное видение. Однако теперь комиссар не мог отступить, поверив в существование заговора против себя.       Блад знал, что не может избежать новых видений. Как бы он ни старался делать вид, что после первого эксперимента в нем ничего не изменилось, это было не так. Иногда он просыпался в холодном поту и замечал, что во сне трогал своё лицо, словно желая убедиться в его целостности. Иногда прямо посреди дня, во время занятий в библиотеке, он заново чувствовал, как адский станок дробит кости пальцев. Это ощущение появлялось внезапно и быстро исчезало, оставляя ирландца с тяжело бьющимся сердцем и абсолютно целыми, нетронутыми руками.       С чувством поддельной покорности судьбе Блад тщательно разжевал вторую пластинку с травами. Просто его время ещё не пришло, но он не сдался.       Блад не помнил, как вернулся в свою камеру. Когда он очнулся, солнце уже клонилось к закату. Приближалось время вечерней службы, вот-вот должны были зазвонить колокола. Хоть Блад не был допущен к общей молитве, чтобы не оскорблять своим видом благочестивых доминиканцев, он подчинялся монастырскому уставу и в это время должен был находиться для молитвы в малой капелле вместе с сопровождающим его монахом.       Размышления прервал взволнованный молодой послушник, громко барабанивший в дверь камеры, словно пытаясь сорвать её с петель. Пот крупными каплями стекал по его лбу, а лицо было так бледно, что могло принадлежать трупу.       — Я слышал, что гость нашего комиссара — врач? — спросил монах.       — Среди прочего, — Блад пожал плечами, однако не мог скрыть своего интереса.       — Поспешим же! — не спрашивая позволения, молодой человек потащил Блада за рукав по направлению к лазарету.       Блад уже бывал ранее в лазарете, представлявшем собой длинную мрачную комнату, вдоль которой рядами стояли самые простые кровати, а стены были исписаны цитатами из Писания о болезнях, исцелении, неминуемой смерти и вечной жизни. По-видимому, никто не рассчитывал всерьёз на то, что тут кто-то мог вылечиться. Скорее, это было место, где простых служителей ордена готовили к окончанию земного пути.       В лазарете их ожидал другой монах постарше, исполнявший роль санитара и сиделки, а с ним мальчик лет пяти-шести. В тот момент Бладу не показалось странным наличие ребёнка такого возраста в замке, где располагалась Святая Инквизиция. Времени раздумывать и задавать вопросы не оставалось: ребёнок задыхался, ему необходимо было срочно провести трахеотомию.       Пока не начал действовать опиум, предназначенный для седации пациента, Блад внимательно всматривался в лицо мальчика. Нет, этого просто не может быть. Блад прикрыл глаза, пытаясь побороть волнение, а руки невольно сжались в кулаки. Несомненное сходство с той имелось. Этот мальчик мог бы вполне быть её братом, да и возраст был примерно тот же.       Блад привык иметь дело с солдатами в качестве пациентов, с равными себе. За свою профессиональную жизнь ему приходилось оперировать не так много детей, почти всех — ещё в Тринити на практике, ведь практически сразу после получения диплома он устроился врачом на военный корабль. Все операции, проведённые им в те времена, прошли успешно, кроме одной. Бывало, пациенты умирали от осложнений после, однако вины хирурга их смерти не было.       «Что же за наваждение преследует теперь?» — Блад встряхнул головой. Не время вспоминать прошлое. Он — профессионал, и не раз доказал это на практике. Он с тех самых пор провёл не одну трахеотомию, и все удачно. Пять лет назад он допустил роковую ошибку, но теперь он стал намного опытнее.       Всё же молодому хирургу было не по себе, когда он приблизился к усыплённому мальчику. Он вновь почувствовал себя неопытным студентом последнего курса на практике. Можно было приступить к операции. Проводя первый надрез по белому тонкому горлу, испещрённому голубыми жилками, Блад почувствовал едва различимую дрожь в руках.       «Всё идёт хорошо, соберись же!» — успокаивал он сам себя. Наконец, он добрался до трахеи и сделал надрез, из которого тут же засвистел выходящий воздух. Блад вздохнул с облегчением. Сейчас всё закончится, в этот раз всё прошло успешно. Теперь нужно было только установить расширитель; однако что-то шло не так. Края раны то и дело заполнялись кровью, пенящейся от выходящего изнутри воздуха. Сама рана была отвратительная — крупная, с неровными краями. Блад с ужасом смотрел на неё, не понимая, как такое могло случиться, ведь тот надрез, который он только что совершил, был идеальным. Это происходит снова!       Санитар то и дело вытирал кровь, скапливающуюся в ране, растерянно поглядывая на Блада. Установить расширитель было непросто, он то и дело выскальзывал из слишком широкой раны, и понадобилось несколько попыток, чтобы он, наконец, занял правильное положение. Блад, стараясь не встречаться взглядом со своим ассистентом, принялся за перевязку.       Он остался на ночь у кровати мальчика, следя за его состоянием. Однако ситуация со временем только ухудшалась. В последующие часы рана воспалилась, жар не спадал. Повязку, которая не могла удержать расширитель в ране, приходилось менять несколько раз в день. Та, другая, умерла через двое суток, и её смерть — исключительно моя вина.       Блад не мог точно сказать, сколько прошло часов с момента неудачной операции. Должно быть, минуло уже несколько дней. Он не отходил от кровати своего пациента, не представляя, как избавить того от страданий; сердце ребёнка работало слишком плохо, чтобы можно было давать ему лауданум.       Развязка стремительно приближалась. Во время очередной перевязки внезапно в комнате раздался этот звук: странный, прерывистый хруст. Не сразу Блад понял, что это скрипел зубами оперированный им мальчик. Шум был ужасен, словно мальчик разгрызал карамель, будто растирал в крошку собственные зубы, и рот его уже был полон кашицы из раздробленных фрагментов.       Звук был таким зловещим, что Блад больше не мог его вынести: закрыв уши ладонями, он зажмурился. Хотелось кричать, чтобы заглушить этот проклятый хруст. И тут, сквозь ужас, окутывавший разум, он вдруг осознал, что в этой истории было что-то неправильное с самого начала.       Откуда в замке мог взяться малолетний ребёнок? Ранее этот факт не вызвал никаких вопросов, а зря. Как аккуратный правильный надрез мог превратиться в огромную отвратительную рану?       Блад выругался. Теперь он был уверен, что это опять одно из видений, реальных до жути. Ведь он принял вторую дозу этих проклятых трав.       — Господин треклятый епископ! — громко позвал он, выпрямляясь. — Покажитесь, чёрт вас дери! Я знаю, вы где-то рядом и вы меня слышите!       Обернувшись, он и вправду оказался лицом к лицу с доном Де Сантисом. Тот, как всегда, выглядел по-щегольски безупречно в своей роскошной алой сутане.       — Вы хотели меня видеть, не так ли? Я внимательно слушаю, — произнёс инквизитор с железным спокойствием.       — Прекратите это немедленно! — повысил голос Блад, с трудом пытаясь овладеть собой.       — Что это? Что именно я должен прекратить? — комиссар вопросительно взглянул в синие глаза заключённого, метавшие молнии.       — Я был прав! Это одно из твоих видений! Вытащи меня отсюда, прекрати эксперимент!       — Я не могу его прекратить, я всего лишь плод твоего воображения. Это можешь сделать только ты сам, — инквизитор, казалось, искренне забавляется происходящим.       — Я знаю, почему мне пришло именно это видение, — после паузы медленно произнёс Блад.       — Потому что ты чувствуешь вину за тот инцидент, это же очевидно, — развёл руками комиссар.       — Как я могу не чувствовать вину? — плечи Блада поникли. — Только из-за моей ошибки она умерла. А хуже всего я себя чувствовал, когда сражённые горем родители пришли благодарить меня за лечение. Меня, её убийцу! — Блад спрятал лицо в ладонях.       — Ты должен найти в себе силы простить себя, — Де Сантис заботливо положил руку на его плечо.       Блад почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы. Стесняясь их, он низко опустил голову. «Проклятие, это всё не происходит в реальной жизни, какая к чёрту разница», — эта мысль преодолела всякое сопротивление, и слёзы свободно потекли по щекам, не собираясь останавливаться. Вместе с этими слезами уходила тяжесть, которую молодой врач годами продолжал носить в себе.       — Помнишь, что сделал профессор Олдемейер после инцидента? — Де Сантис внимательно смотрел в лицо Блада.       — Я думал, меня отчислят, но меня загрузили работой так, что не оставалось ни секунды свободной думать о случившемся. Он видел, что произошло, но фактически я не понёс никакого наказания. Наверное, именно это не даёт мне покоя.       — Он дал тебе понять, как много людей нуждались в твоей помощи и скольким из них ты реально смог помочь, сколько погибло бы без твоей помощи. В этом и есть твоё искупление. Ради этого стоит продолжать, верно? — голос инквизитора был мягким.       Видение прекратилось. Блад пришёл в себя в кабинете Де Сантиса. На роскошном серебряном подносе всё ещё можно было различить крошки шаманских трав.