В испанском плену

      Минуты текли одна за другой так медленно, словно время превратилось в густую патоку, пленившую всех присутствующих; ничего не происходило. Томмазо Де Сантис уже дважды переворачивал клессидру из красного дерева, рассчитанную на пятнадцать минут. Он нетерпеливо ожидал, выстукивая костяшками пальцев популярную мелодию на отполированной до зеркального блеска поверхности письменного стола. Солдаты молчаливыми изваяниями стояли на страже, ожидая дальнейших приказаний.       Блад молча сидел на своём месте, всё ещё ощущая во рту омерзительную горечь неизвестных заморских трав. С брезгливостью и отвращением он наблюдал за крупным чёрным пауком, медленно направлявшимся по полу в его сторону. «Даже не думай приближаться ко мне, мерзкая тварь», — мысленно обратился ирландец к пауку, однако тот и не думал его слушаться, подбираясь всё ближе.       Насекомое подползло уже настолько близко к Бладу, что тот с лёгкостью мог разглядеть заросшие чёрными волосками лапы. Невольно он отодвинул стул подальше.       Инквизитор проследил за взглядом своего пленника с интересом.       — Что вы видите? — с азартом исследователя он подался вперёд, заметно взволнованный.       — Паука, конечно, — Блад пожал плечами. — Я и не подозревал, что в Испании встречаются такие отвратительные твари.       Не отрываясь, Де Сантис внимательно изучал взглядом Блада, не скрывая охватившего его возбуждения.       — Это ОНА изучает вас, ваши страхи. Боитесь насекомых, значит? Неожиданно для такого бесстрашного и дерзкого человека, которым вы успели себя показать, — инквизитор усмехнулся, потирая от предвкушения руки. Accidit in puncto, quod non contigit in anno.       Блад промолчал, не сводя глаз с паука, подползающего всё ближе. Когда тот оказался в пределе досягаемости его сапога, ирландец, преодолевая отвращение, раздавил насекомое.       — О чём вы? Кто меня изучает? — наконец нарушил молчание пленник.       — ОНА. Сила, заключённая в травах. Паук, которого вы видели, не был реален. Он — лишь плод вашего воображения.       Блад оторвал от пола подошву сапога, ожидая увидеть раздавленное насекомое, но подошва была абсолютно чистая, как и дорогой персидский ковёр, украшавший пол в кабинете инквизитора.       — Примите всю дозу, — Комиссар пододвинул к Бладу блюдо с другими пластинами прессованных трав.       Покосившись на охранников, готовых по первому приказу вновь начать его избивать, Блад с напускным равнодушием принялся жевать очередную пластину.       Прошло ещё несколько часов ожидания, однако ничего больше не происходило. Де Сантис потерял терпение.       — По-видимому, я ошибался. По какой-то причине шаманские травы не подействовали. Кажется, видение с пауком — это всё, на что вы способны, — инквизитор был раздосадован до предела, и Блад мог его понять — употребить всю свою власть и привилегии, чтобы захватить и перевезти через всю Европу человека, который в результате оказался абсолютно бесполезен!       Де Сантис сделал знак охранникам и произнёс со злой ухмылкой, не сулящей ничего хорошего:       — Проводите пленного в Комнату Правды и свяжите прежде ему руки.       После короткой паузы он обратился уже к Бладу:       — Раз уж для меня вы оказались бесполезны, несмотря на все мои затраты, есть ещё один человек, желающий потолковать с вами. Он будет ожидать вас в Комнате правды.       Ирландец собрался было сказать что-то, но передумал, позволив связать себе руки, и молча последовал за охранниками.       Пленника провели через крытую аркаду к низкому своду, откуда начинался спуск в подвалы. Длинная лестница, делавшая множество поворотов, наконец, достигла столь глубокого подземелья, что из-за нехватки воздуха факелы лишь тускло тлели, вместо того чтобы гореть ярким пламенем.       Становилось всё сырее, стены были сплошь покрыты селитрой. Паутина сверкала этой селитрой, словно инеем. Её становилось всё больше, она гроздьями свисала с мрачных каменных сводов. Путь наверняка проходил поблизости Гвадалквивира, и вода просачивалась внутрь, окропляя древние камни.       На массивных плитах, из которых были сложены стены туннеля, были высечены даты. Блад догадался, что камни скрывали общие могилы, на которых даже не были указаны имена усопших. Возможно, тут хоронили монахов, служивших на территории замка, а возможно, тут нашли покой останки жертв инквизиции.       Наконец, они подошли к низкой двери, ведущей в Комнату Правды. Внутри имелось множество приспособлений для пыток, и о назначении некоторых из них Блад мог только догадываться. Пол был наклонный, с отверстиями, через которые кровь, вода и нечистоты стекали в выгребную яму.       Палач уже ожидал внутри. Голову его скрывал колпак с прорезями для глаз. Невысокий, он обладал крепким сложением и недюжинной силой, о чём говорили впечатляющие мускулы. По-видимому, он страдал от некоего уродства — плащ на спине неестественно топорщился, однако рассмотреть его лучше под одеждой не представлялось возможным.       Блад с отвращением рассматривал инструменты для пытки, словно для коллекции развешенные на стенах комнаты. Невольно он думал о страданиях, испытываемых несчастными в этой комнате. Не имело значения, были ли они виновны в том, в чём обвиняла их инквизиция. Ни один человек, какова бы ни была его провинность, не заслуживал подобных страданий. На некоторых инструментах в неровном свете факелов можно было разглядеть бурые пятна, но кровь ли это или ржавчина, понять было невозможно. Блад почувствовал подступающую к горлу дурноту.       — Странно, что нашего гостя всё ещё нет. Ему, казалось, не терпится заняться тобой, — Де Сантис был настолько доволен что, казалось, вот-вот готов начать напевать какой-нибудь незатейливый мотив.       В этот момент дверь открылась, и в комнату вошёл Бернардо, надменно оглядев пленного. Он был шикарно одет, как полагается испанскому идальго, которым он и являлся по праву рождения.       Блад почувствовал себя так, будто в лёгких разом закончился весь воздух. Меньше всего он ожидал увидеть в этих застенках в качестве предателя человека, к которому он успел привязаться за время, проведённое вместе в Соёдиненных Провинциях. Он доверял Бернардо, как себе, и сейчас не мог себя за это простить.       — Похоже, плохие парни сегодня выиграли, — губы Блада расплылись в кривой усмешке. Все силы были направлены на то, чтобы не выдать всю глубину отчаяния, охватившего его.       — Да, ты прав. Я предал всех вас. Я думаю, нет необходимости говорить, что ни одна повозка с оружием не выехала из Испанских Нидерландов. Все твои жертвы оказались напрасны.       — И что теперь? Запытаете меня до смерти на пару с Комиссаром? Какой в этом смысл? Меня и так казнят — за придуманные шашни с дьяволом или за военные преступления.       — Я всегда тебя ненавидел, — лицо Бернардо исказилось ненавистью. — Кем ты себя вообразил, жалкий докторишка? Героем войны? Как же ты сейчас жалок! Неужели ты мог подумать, что испанец, обладающий моей родословной и положением, мог предать свою Страну, своего Короля и Святую церковь!       — Но как же история о том, что инквизиция казнила твою семью? — спросил Блад. Он начал сомневаться в том, что в рассказах о прошлом Бернардо была хоть крупица правды.       Однако Бернардо тут же развеял его сомнения:       — Они были виновны, ставя под сомнение высшую власть, данную самим Господом Святой церкви! Они были опасны для её власти.       Когда предатель закончил свой монолог, переводя дыхание, Де Сантис произнёс:       — Я надеюсь, наш гость укажет палачу, с чего именно следует начать, самые болезненные места.       Бернардо с улыбкой обратился как к инквизитору, так и к палачу:       — Конечно же, мне известны его слабые места. Руки и лицо.       Палач кивнул, молча начиная собирать приспособление, представляющее собой два вала с металлическими шипами, напоминающее устройство для отжима белья.       У Блада потемнело в глазах, но усилием воли он взял себя в руки. Сейчас нельзя показывать слабость. Он знал, что люди, подобные Де Сантису, презирают малодушие, и постарался принять неизбежное с достоинством, ведь и так ему уже слишком долго удавалось избегать пыток и боли.       Когда Блад понял, для чего предназначен станок, устанавливаемый палачом, глубокое отчаяние охватило всё существо, однако вместе с тем разум ощутил странное спокойствие. Шипованые валы должны были превратить кисти рук в фарш.       Бернардо был прав: своими руками Блад гордился. И гордость эта была заслуженная: чтобы стать одним из лучших студентов-хирургов в Тринити, ему пришлось долго и упорно работать, часами повторяя упражнения для гибкости пальцев. Университетский друг Оливер смеялся над тем, что Блад, словно благородная девица, даже научился отлично вышивать; однако подобные упражнения не только помогали справиться с самыми сложными операциями, но и раны, стянутые его аккуратными и умелыми швами, заживали намного быстрее, чем у других студентов.       Палач закончил установку орудия для пытки. Дальнейшее Блад помнил не слишком отчётливо. Явственной была лишь боль, вскоре пронзившая кисти рук тысячью игл. Палач крепко удерживал его, не давая упасть, и не позволяя появиться ни малейшей надежде на прекращение пытки. Блад ощущал, как пресс сминает кости, а металлические шипы превращают сухожилия и нервы в кровоточащий кусок бесполезной плоти. Как врач, он отлично знал, что сейчас происходит с его пальцами и что он навсегда утратил возможность не то что оперировать, но и использовать руки каким-либо другим образом.       Блад почувствовал, что сознание начало оставлять его, однако палач грубо привёл его в чувство.       — Пора приняться за лицо, — обратился к нему палач.       Даже в полубессознательном состоянии Блад вздрогнул — он любил своё лицо, к тому же оно нравилось женщинам. Предатель Бернардо был прав — он не мог ранить больнее, отобрав те две вещи, которыми ирландец дорожил больше всего.       Находясь на грани между сознанием и спасительной тьмой, которая вот-вот грозилась его поглотить, Блад чувствовал острый скальпель, которым палач сначала отрезал нос, а затем разрезал по очереди обе щеки от губ до самого уха.       — Теперь что? Похоже, наш доблестный лейтенант совсем сдал, — послышался насмешливый голос Бернардо. — Оставим его в камере одного на три дня без еды и воды, подумать о милости господа, который позволил ему через страдание очиститься и приблизиться к царствию Божию…       Внезапно туман, который до этого момента затуманивал сознание Блада, рассеялся, и он смог чётко ответить, несмотря на невыносимую боль в навсегда обезображенных щеках:       — Давайте, держите меня без помощи, еды и воды, — он усмехнулся прямо в лицо инквизитору и крысе Бернардо. — Смотри, Бернардо. Невзирая на твоё предательство и то, что вы со мной сделали, я улыбаюсь. Заприте меня одного в камере — и через три дня я встречу вас не только живым, но и с этой же улыбкой.       В тот момент, когда Блад произносил эти слова, он отчётливо понял, что уничтожив то, из чего складывалась его предыдущая жизнь, Де Сантис и Бернардо ошибались, думая, что уничтожат его самого. Они имели власть лишь над плотью, они могли раздробить ещё больше костей, ослепить или отрезать язык, лишая профессии и возможности зарабатывать на жизнь, однако над его духом они не были властны. В изуродованном, изувеченном теле оставался он — неизменный, невредимый. В момент смерти то, что составляет его суть — дух, жизненная сила или что бы это ни было — унесётся прочь, но не погибнет вместе с телом.       В этот момент тьма окутала сознание.       Пришёл Блад в себя покрытый испариной, с гулко бьющимся сердцем, заходящемся в бешеном ритме. Тело его было распростёрто на персидском ковре в кабинете Де Сантиса, в том самом месте, где его заставили принять шаманские травы, казалось, вечность назад. Инквизитор глядел на своего пленника с тревогой, сжимая флакон с нюхательной солью, с помощью которого, по-видимому, пытался привести его в чувство.       Боли Блад больше не чувствовал. Не понимая, как это возможно после всех пережитых пыток, он взглянул на свои руки. Они были совершенно целы, как и лицо.       — Две минуты без сознания, — произнёс Де Сантис, занося результаты исследования в специальную книгу. — Неплохо.       — Что? Две минуты? Да ваша пытка длилась не один час! — Блад пытался овладеть собой, но это было чертовски сложно. Его захлёстывали эмоции. Всё пережитое в Комнате Правды было реальным, чёрт возьми! Ведь во сне невозможно ощущать столь реальную боль, а также запахи.       — Я дам вам время прийти в себя, соберитесь с мыслями. Поздравляю, не все возвращались после первого же раза. Солдаты проводят вас в камеру. Мы увидимся позже, отдыхайте.       — Постойте! — Блад знал, что не может не прояснить мучивший его вопрос. — Значит, никакого предательства со стороны моих людей не было?       — Да, мне ничего не известно о предательстве, — Де Сантис, казалось, искренне забавлялся происходящим. — Теперь мне по-настоящему не терпится услышать ваш рассказ о том, что вам довелось пережить. Но теперь идите же.       Оставшись в камере один, Блад мог наконец дать себе волю. Он чувствовал, что сходит с ума, бесконечно рассматривал свои руки и трогал лицо, пока не забылся, наконец, тревожным сном.