В испанском плену

      Де Сантис мерил шагами холодный каменный пол. Тень луны через узкое окно резала пространство, словно напоминание о неподвластных ему силах. «Идиотская луна, — думал он. — Идиотские правила. Я не могу больще ждать. В конце концов, кто придумал, что их нужно принимать в определённый лунный день? Индейцы? Дьявол их побери, еретических выродков. Неужели они могут указывать мне, комиссару инквизиции, как использовать эти травы? Время — союзник заговорщиков, но не моё. Мне нужны ответы, и немедленно».       Судьба Блада была решена: Де Сантис твердо решил провести «эксперимент» этим же вечером на закате, на две недели раньше положенного срока.       Отношения комиссара с викарием Лоренцо, и так никогда не бывшие радужными, окончательно испортились. Лоренцо, изуродованный шрамами от ожогов религиозный фанатик, в подозрительности не уступавший Де Сантису, очень болезненно воспринял оскорбительные намёки комиссара. Для последнего же подобная реакция сама по себе была подозрительной. Комиссар уже не мог отделаться от недоверия, семена которого были успешно заронены Бладом, и любое действие викария он уже воспринимал как враждебное. Впрочем, это было взаимно. Двое уже стали непримиримыми врагами, пусть и не имели пока возможности перейти к прямому столкновению.       Лоренцо знал, что Блад — часть некоего эксперимента Де Сантиса, но в чём именно он заключался, не мог даже подозревать, однако ощущал, что комиссар сам начинает впадать в ересь, стремясь к власти.       Вечером, едва Блад закрыл глаза после приёма трав, он тут же потерял сознание. Пришёл в себя он в темной камере с голыми каменными стенами. По-видимому, он находился в одном из подвальных помещений замка. Вокруг него разливалась густая, удушливая тьма. Скудный свет, который едва позволял видеть очертания комнаты, проникал лишь из небольшой щели под самым потолком. Он попытался встать, но ноги были странно ватными, а голова — тяжелой, как после лихорадки. Питер сделал шаг вперёд, и под ногой что-то хрустнуло. Он опустил взгляд и замер. Пол оказался грязным, покрытым пятнами, которые выглядели как кровь, а на его поверхности — десятки осколков зеркал, из которых на него смотрело его собственное отражение. «Это просто видение, — сказал он себе, — просто страх, вызванный проклятыми травами». Но это самовнушение не помогало. Ирландец слышал, как где-то в темноте с шумом падают на камни и разбиваются капли воды. На полу виднелись неровные тени ползающих отвратительных насекомых. Неожиданно откуда-то из темноты раздался смех. Зловещий, хриплый, это был смех Де Сантиса. Блад не видел его, но ощущал его присутствие.       Подняв вновь глаза, Блад увидел прямо перед собой старую деревянную дверь с причудливой ржавой металлической ручкой в виде то ли демона, то ли божества. Но почему-то эта дверь, а вернее то, что он мог обнаружить за ней, внушала Бладу ужас.       — Чтобы прекратить видения, ты должен открыть эту дверь, — сказал голос Де Сантиса, который оставался по-прежнему невидимым.       Рука Блада медленно приближалась к лицу демона, но чем ближе оказывалась его рука, тем больший страх его сковывал.       — Ты знаешь, кто там, за этой дверью? — спросил голос Де Сантиса.       — Откуда мне знать?! — нервы Блада были на пределе. — Там будет какая-нибудь жуть, верно? — голос не сразу повиновался Бладу и скорее походил на хрип. — Там будет ОН, не так ли? Мертвый, я не знаю… Повешенный или что-то в этом духе?       Холод пробежал по его спине. Он ЗНАЛ, кто окажется за дверью — кто-то из его детства.

***

      Питер рос в маленьком прибрежном ирландском городке. Воспоминания унесли его в узкий, кривой переулок с покрытыми копотью стенами кривых домов. Даже летом там пахло плесенью, сыростью и прелыми листьями, и дети боялись даже приближаться к этому месту. Там жил Рори Маккей — бешеный старик с диким взглядом, всегда что-то бормочущий себе под нос. «Безумный Рори» — так его звали в городе. Рассказывали, что он убивает детей, осмелившихся зайти к нему в дом и закапывает их у себя в подвале. Разумеется, это была лишь глупая страшилка, не имеющая ничего общего с реальностью, но детей безумный старик пугал больше, чем россказни их священника об аде во время воскресной проповеди.       Когда Питеру было около одиннадцати лет, друзья подначили его заглянуть в дом старика, чтобы доказать, что он не трус.       Рори Маккей ранее был лавочником, который торговал сельскохозяйственными товарами, и Блад знал его с самого раннего детства. Рори был добрым человеком, с каким-то простодушным, наивным обаянием, всегда готовый помочь, всегда с улыбкой. Он казался таким же постоянным, как море, которое омывало песок на побережье.       Перемены в Рори сначала происходили постепенно. В возрасте около пятидесяти лет он стал… странным. Он вдруг начал забывать, что говорил еще вчера, стал часто бродить по городу, словно не узнавая его. Сначала это было незаметно — несколько забытых слов, странные паузы в разговоре, но вскоре эти странности уже нельзя было игнорировать. Однажды Блад, бывший ещё совсем ребенком, застал Рори, который просто стоял у двери своей лавки и смотрел в пустоту, забыв свой товар. Это было странно, но в тот момент никто еще не думал о том, что это может быть опасно.       Однако ситуация начала стремительно ухудшаться. Однажды, возвращаясь с вызова вместе с отцом, Блад услышал нечеловеческие вопли, доносящиеся из дома Рори. Это были крики боли, ужаса и отчаяния, которые резали душу. Мальчик с отцом заглянули внутрь и увидели стоящего на коленях Рори. В его глазах была дикая, неукротимая ярость. Бывший лавочник выдернул нож из досок пола и вновь с силой вонзил лезвие в мягкое дерево. Его удары набирали скорость, словно он был зверем, потерявшим свою жертву.       Отец Блада приказал сыну держаться подальше и поспешил на помощь: сдержал Рори и обезвредил его, вырвав нож. После этого он послал Питера за городскими стражниками.       Этот случай стал своеобразной точкой невозврата: Рори уже был не тем человеком, каким он был раньше. Он стал безумен. Безумие поглотило его так же, как ураган поглощает все на своем пути. Всего за год его жилище пришло в упадок, а сам он утратил человеческий облик, превратившись в собственную тень, приводившую в ужас местных детей. Его держали взаперти в собственном доме, откуда убрали все острые предметы, ради его собственной безопасности и ради безопасности женщин из церковной общины, которые приходили к нему оказывать помощь. Окна были заколочены широкими досками, чтобы Рори не мог выбраться наружу.       Тогда, в детстве, Блад был потрясён до основания тем фактом, что безумие может поразить кого угодно; не существовало никаких гарантий, что оно рано или поздно не выберет именно тебя.

***

      — Открывай же дверь — послышался за спиной голос Де Сантиса. — Открывай! — голос уже звучал грубо, как приказ, от прежней мягкости не осталось и следа.       Блад стоял перед дверью, и его руки были холодными как лед. Страх внутри него был столь велик, что ему едва удавалось сохранять видимость спокойствия. Его глаза были прикованы к двери, которая в этом видении стала границей между его реальностью и тем кошмаром, с которым он боялся столкнуться с самого детства.       Блад заметил, как дрожит его рука, уже совсем близко к этой проклятой ручке этой проклятой двери. Наконец, кожа его пальцев соприкоснулась с металлом, и он медленно нажал. Он потянул за ручку двери, но руки его дрожали, а сердце стучало так громко, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Все его тело кричало, чтобы он оставил дверь закрытой, ради всех святых, но в глубине души он знал: если он не сделает этого, он будет бегать от мучавшего его страха всю оставшуюся жизнь.       Дверь открылась с противным скрипом, и Питер снова увидел Безумного Рори. Луч света, падавший откуда-то из-под потолка, скудно освещал сгорбленную фигуру. Блад понял, что безумный старик всё ещё внушает ему безграничный ужас, как в детстве. Он вновь увидел грязные седые волосы, багровое, одутловатое лицо, испачканное чем-то чёрным. А главное — глаза. Они горели безумием, и этот взгляд впился в Питера, словно крючья, вытягивая его душу наружу, как тогда, когда ему было одиннадцать лет.       В тот далёкий уже день, когда Питер вошёл через щель в досках, которыми были заколочены двери, в тесное и запущенное жилище, он не сразу смог разобрать в темноте, что происходит. В нос ему сразу ударил запах запустения, гнили и прокислой пищи. Затем мальчишка увидел, что в дальнем, наименее освещенном углу комнаты какое-то существо бегало взад и вперед. Сначала трудно было даже разобрать, человек это или животное. Оно передвигалось на четвереньках, рычало и фыркало, точно какой-то диковинный зверь. Одежда на нём находилась в беспорядке, местами была разорвана и покрыта сомнительными пятнами. Вдруг старик остановился и засмеялся жутким смехом, от которого кровь стыла в жилах, уставившись на оказавшегося перед ним совсем юного Блада.       — Боишься меня? — спросил Рори, шамкая почти беззубой челюстью. — Зря, мальчишка. Бойся самого себя. Ты станешь таким же, у нас это в крови.       Рори приходился каким-то очень дальним родственником отцу Блада, и последний уже и забыл об их «родственной связи», ведь в небольшом городке все приходились друг другу кем-нибудь, но тогда слова старика поразили его в самое сердце. А что, если сумасшедший прав? Что, если он уже носит безумие внутри себя?       Одиннадцатилетний Блад не стал больше ни секунды задерживаться в этом жутком месте и убежал к своим друзьям, поздравляющим его с успехом.       И вот теперь старый Маккей стоял прямо перед ним, такой же, каким он его помнил, но его руки были покрыты кровью, а взгляд ещё более безумным. Это был его кошмар — человек, не помнящий, кто он, не знающий, где он, с глазами, полными сумасшествия. Этот человек не был больше живым, его разум исчез. Он смотрел на Блада, но в его взгляде не было ничего знакомого. Он был просто оболочкой, бессмысленно перебирающий слова, без всякой связи вылетающие из его рта.       Блад отступил, убежал, как в детстве. Он вновь оказался в первой комнате, в которой началось видение, и дверь за ним захлопнулась.       — Кто там был? Рори Маккей? — послышался язвительный голос Де Сантиса, который оставался по-прежнему невидимым. — А ты помнишь его? Как он выглядел? Высокий? Низкий? Какие у него были черты лица?       Блад попытался сосредоточиться, но не мог вспомнить лицо Рори, несмотря на то, что только что видел его. Затем он с ужасом понял, что не знает вообще, кто такой Рори.       — Не можешь ответить? — вкрадчиво продолжал инквизитор. — А ты? Кто ты? Помнишь? Смотри в зеркало, узнаёшь?       Блад поднял один из осколков зеркала, которые находились на полу, но не узнал свое отражение. В каждом осколке отражалось разное лицо, и он не узнавал ни одно из них, словно его память стирали эти проклятые травы.       Блад схватился за голову. Он пытался сосредоточиться, вспомнить, но не мог, это было выше его сил. Он чувствовал, как в его голове начинают кружиться по кругу навязчивые и бессвязные мысли. Это напоминало карусель из тех, что попадались на некоторых ярмарках — вращающуюся платформу с уродливыми деревянными лошадьми, которые приводились в движение вручную. С каждым оборотом Питер чувствовал, что опускается все глубже в свое безумие и вот-вот достигнет точки, из которой больше не сможет вернуться, выплыть на поверхность из поглощающего его разум мрака. Блад не мог остановиться, словно оказался в одном из старинных ярмарочных преданий, в которых сумасшествие нередко ассоциировалось с «дьявольским кругом» — каруселью, которая никогда не останавливается.       Но вдруг увидел перед своим мысленным взором Рори таким, каким он был на самом деле, а не таким, каким его видело детское воображение — одиноким, старым, немощным, больным человеком, нуждающимся в помощи. Теперь он вспомнил бывшего лавочника, и впервые его образ вызвал не ужас, а глубокое сострадание. А за ним вспомнил и себя.       — Я — не он! — прокричал Питер, обращаясь к Де Сантису. — Он не может навредить мне. И ты тоже не можешь. Я знаю, кто я. Никто не сможет у меня это отнять! Никогда, слышишь?!       Неожиданно Блад рассмеялся.       — Знаешь, — обратился он к инквизитору, — я понял ещё одну вещь. Вряд ли в тот день, когда я забрался в его дом, он вообще меня узнал. Он был безумным и уже давно никого не узнавал. Его слова про одну кровь не имеют смысла, ведь их с моим отцом дальние родственники были связаны между собой браком, а не кровью. В детстве меня страшило возможное родство с Рори, но теперь мне все равно, даже если бы мы в самом деле имели что-то общее. Теперь я никогда не забуду, кто я.       Инквизитор отступил. Теперь Блад ясно видел его фигуру в роскошном облачении. Блад подумал о том, почему именно Де Сантис продолжает появляться в его видениях.       — Откуда мне знать, — ответил инквизитор, словно прочитав его мысли. — Это твое воображение избрало образ Томмазо Де Сантиса на роль Проводника. С него и спрашивай.       На этом видение закончилось. Блад пришел в себя под внимательным взглядом реального инквизитора. Но это было неважно - Питер чувствовал, что только что успешно завершил испытание.