В испанском плену

      Лето после первого года в Тринити Блад был вынужден провести в родном городе. Наконец, настал последний вечер перед возвращением в Дублин.       Ближайшие соседи и друзья детства — пятеро братьев О’Конноров — устроили в его честь праздник в своем саду, и теперь веселье было в самом разгаре. На скрипучем деревянном полу кто-то пустился в пляс под звуки скрипки; весь дом наполняли смех, громкие возгласы и хлопки ладоней. Блад сидел у окна, крутя в руках стакан с недопитым элем. Шумные, раскованные братья О’Конноры не замечали его задумчивости. Их мир, некогда казавшийся ему таким простым и радостным, теперь будто отделился от него невидимой стеной.       — Эй, Питер! Чо за кислая рожа? — Гаррет, средний из братьев, хлопнул его по плечу. — Завтра ты будешь в Дублине, а сегодня твоё дело — пить с друзьями!       Блад улыбнулся, но его улыбка не затронула глаз. Он поднял стакан, будто собираясь произнести тост, но так и не сказал ни слова.       Позже, когда Питер вернулся домой, часы на каминной полке пробили два. Комната была тиха; лишь ветер колыхал занавески. Он сел на кровать, вытянул ноги и откинул голову назад, устремив взгляд в потемневший от времени потолок.       Воспоминания о только что прошедшем лете нахлынули на него, как волны прилива. Всё шло не так, как он представлял.       С самого начала его преследовали ссоры с отцом. Блад-старший был разочарован результатами его учёбы: Питер сдал экзамены прилично, но далеко не блестяще. Он выезжал за счёт врождённой сообразительности, хорошей памяти и умения импровизировать, но не проявлял рвения. Учёба казалась ему скучной; общие предметы первого года были невыносимо сухими. Тогда он ещё не знал, что на втором году обучения его ожидает встреча со страстью, которая изменит всю его жизнь — с хирургией.       Питер уже представлял себя на месте отца — провинциальным врачом, выписывающим ртутные припарки, лауданум и пиявок. От этой перспективы его бросало в дрожь. За год в Дублине он понял, что есть другой мир, гораздо более яркий и захватывающий. Мысль о военной службе всё чаще приходила ему в голову. Его университетские друзья, в том числе лучший друг Оливер, подумывали о том же, проводя часы за фехтованием.       Теперь и юный Блад не расставался со своей шпагой, чем привёл в ужас отца, ненавидевшего насилие.       Тем не менее, Бладу-старшему удалось убедить Питера остаться в Тринити ещё хотя бы на год. Тот нехотя дал торжественное обещание, но скорее из желания не огорчать отца.       — Фундаментальное образование — это твой путь к независимости, Питер, — говорил Грэм Блад. — Без знаний, без уважения, которое они приносят, тебе не дадут ни корабля, ни армии, ни даже шанса доказать свою смелость.       Он напомнил сыну о своей молодости, когда ради семьи отказался от собственных мечтаний.       — Ты обязан завершить хотя бы часть того, что начал. Не бросишь же ты сейчас, даже не попробовав испытать себя по-настоящему?       И, наконец, отец заверил Питера, что один лишний год ничего не изменит, если тот решит бросить учёбу позже. Блад знал, что отец хотя бы отчасти прав. Обещание далось ему нелегко, но он решил что там будет видно.       Теперь, в тишине своей спальни, он осознал: Дублин изменил его навсегда. Жизнь за пределами родного города, студенческое сообщество в Тринити, книги, разговоры о философии, войне и путешествиях раздвинули рамки его мира. Взгляд Питера упал на шпагу, висящую на крючке у двери. Она была больше, чем просто оружие. Для него это был символ свободы, возможностей, выбора.       Оставалось всего несколько часов до того, как почтовый дилижанс унесёт его обратно в Дублин. Питер вздохнул, погасил свечу и собирался уже ложиться.       Однако заснуть в ту ночь ему не удалось. Дверь его комнаты с едва слышным скрипом приоткрылась, и в полумраке появилась женская фигура в светлом летнем платье.       Сердце Блада застучало быстрее. Он сразу узнал Лишу — единственную сестру пятерых братьев О’Конноров. Всё лето он упорно избегал её, понимая, что избежать мучительного объяснения не удастся. Блад страшился этого разговора, хотя и не был трусом.       Год назад, уезжая в Тринити, он пообещал Лише вернуться. Она, в свою очередь, поклялась ждать его. Их чувства тогда казались такими настоящими, такими крепкими. Во время их редких тайных встреч они несколько раз решились на поцелуй. Эти первые, неловкие касания губ были полны робости, но в этом и заключалась их особенная прелесть. Каждый раз они расставались с чувством сладкой неудовлетворённости, в силу неопытности не зная, как выразить свои чувства иначе.       Но прошедший год изменил Блада. Дублин, со своими шумными улицами и новыми знакомствами, подарил юноше совсем иное представление о мире. Он начал лучше понимать себя. Постепенно он осознал, что его мальчишеской влюблённости к Лише не хватит для того, чтобы связать свою судьбу с ней, отказаться от мечты прожить жизнь так, как он хочет. Эта привязанность, как он теперь видел, была скорее первой попыткой направить бушующие внутри чувства и мечты на Женщину.       Большой Мир звал его, манил своим простором, возможностями, неясными, но волнующими перспективами. И он знал, что его мечты простираются гораздо дальше, чем могли вместить узкие улочки родного города или тёплый взгляд Лиши.       Девушка стояла на пороге, её фигура вырисовывалась в слабом лунном свете. На ее лице отражалась смесь страха и решимости. Она шагнула внутрь, прикрывая за собой дверь.       — Лиша? Что ты здесь делаешь? — Блад встретил её холодным тоном, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.       Она ответила не сразу, опустив голову, словно боясь поднять взгляд.       — Я пришла поговорить, — выдохнула она едва слышно.       — Ты могла поговорить на вечеринке, — голос Питера оставался спокойным, почти отстранённым.       Лиша покачала головой и шагнула ближе. Её руки нервно теребили край платья, а голос дрожал.       — Нет, не могла. Не там. Не при всех.       Он пристально посмотрел на неё, словно пытаясь разгадать её намерения.       — Лиша, уже поздно. Тебе лучше уйти, — сказал он напряжённо.       Но она не двинулась с места. Вместо этого сделала ещё шаг вперёд, затем другой, пока не оказалась так близко, что он почувствовал её тёплое дыхание.       — Я знаю, что если ты уедешь завтра, я больше тебя не увижу, — её голос дрогнул.       — Лиша…       — Нет, дай мне договорить! — перебила она. — Я ждала тебя весь этот год. Верила, что ты вернёшься ко мне. Я думала…       Её голос оборвался, а глаза наполнились слезами. Она опустила голову, словно боялась продолжать.       — Лиша, пожалуйста, не надо… — начал было он.       Но она резко подняла голову, и в её взгляде вспыхнула отчаянная решимость.       — Если ты уедешь завтра, это будет конец. Ты это знаешь. Я это знаю. Так почему бы нам не попробовать сейчас? Почему бы нам не любить друг друга, как раньше? Пусть только сегодня ночью.       Она обвила его шею руками, её губы нашли его в поцелуе. Блад застыл, ошеломлённый её отчаянием, её нежностью. Её тепло заполнило его, и на мгновение он почувствовал, как все его сомнения ускользают прочь, а желание начинает брать верх. Молодая кровь барабаном застучала в висках, заставляя следовать её древнему зову, голова кружилась, словно он ранее выпил не один, а десяток бокалов с элем. В его объятиях была Лиша, знакомая с детства, податливая и страстная. Почему бы и в самом деле не забыть на секунду обо всём? Она была прекрасна. Именно к ней год назад стремились его первые юношеские порывы, первые мечты о близости.       Питер почувствовал, что её гибкие пальцы уверенно расстёгивают пуговицы на его рубашке. Ещё мгновение — и будет слишком поздно. Усилием воли он попытался вернуть себе трезвость мысли, хотя противостоять искушению было почти невозможно. Почти.       Он сомкнул руки на её запястьях, мягко, но решительно отстранив её от себя. Лиша смотрела на него, не понимая, с губ её сорвался дрожащий шёпот:       — Почему?       Блад отвернулся, убрал руки и шагнул к окну.       — Я не могу, Лиша, ты знаешь. И ты тоже не можешь. Ты не такая.       — Ты меня не любишь? — Лиша была в отчаянии. Её отвергли. Она чувствовала, как слёзы начинают подступать к глазам.       Питер вздохнул, провёл рукой по волосам.       — Люблю… любил. Наверное. Но теперь… я не знаю. Я не знаю точно, чего хочу, но я точно знаю, чего не хочу. Остаться здесь, таскаться по больным по этим сраным улицам, день за днём.       Она всхлипнула, её плечи задрожали.       — Ты же обещал мне! Ты сказал, что вернёшься!       — Я был ребёнком! — резко оборвал ее Блад. — О господи, Лиша! Мы оба были детьми! Мы не понимали, что делаем. Мы и сейчас слишком молоды для… всего этого, — Блад сделал широкий жест рукой.       Лиша с силой сжала его руку.       — Тогда возьми меня с собой! Я тоже не хочу оставаться здесь! — голос её дрожал от слёз.       — Ты не понимаешь. У меня нет денег содержать нас обоих. Мы завязнем в нищете. А я… я просто не могу, — он опустил взгляд, чувствуя себя виноватым.       Девушка смотрела на него несколько секунд, а затем её лицо окаменело. Лиша вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Она поняла, что его решение окончательное.       — Тогда прощай, Питер Блад, — Лиша пыталась вернуть себе власть над своим голосом, а слёзы продолжали течь по её щекам.       Блад сел на кровать, чувствуя, как облегчение и боль смешались в нём в горький коктейль. Он знал, что поступил правильно, но легче от этого не становилось.       Лиша вернулась в свой дом, в свой мир, жестокий и ограниченный в своих возможностях. Её мечты — те, что могли бы быть — никогда не имели шансов стать чем-то большим, чем шёпотом в её собственных мыслях. Она могла мечтать о чём-то большем, видеть себя в другой роли, но реальность тянула её вниз, напоминая, что её выбор ограничен: хозяйка дома, жена пекаря или мясника, мать.       Блад был её единственной надеждой на что-то большее. Он был для неё олицетворением свободы, возможности вырваться за границы их маленького городка, увидеть мир за пределами холмов и полей, которые она знала с рождения.       Но в глубине души Лиша всегда понимала, что её мечты и реальность Блада несовместимы. Он был слишком неспокойным, слишком устремлённым к большему. Его дух, жаждущий перемен, был как буря, которая не могла остаться в узких рамках их городка. Она увидела это в его глазах, когда он вернулся из Дублина; это был взгляд человека, который уже наполовину принадлежит другому миру.       И всё же она надеялась. Надеялась, что сможет удержать его, подарить ему причину остаться, предложив ему ту страсть, ту преданность, которые только женщина может предложить мужчине. Но в ту ночь, когда она вошла в его комнату, её надежда разбилась как стекло.