В испанском плену

      Питер Блад медленно поднял тяжёлые веки. Сознание медленно возвращалось к нему сквозь густой туман. Голова гудела, как после долгого и тяжёлого сна. Он лежал в своей постели, а под тонким одеялом было удивительно тепло. Утренний свет едва пробивался через узкие щели ставен.       «Какая ещё инквизиция? Что за травы? Какого чёрта, что это вообще было?» — пронеслось в его голове. Обрывки странных, пугающих видений всё ещё блуждали в памяти: сухой голос инквизитора; каменные стены Святой Обители.       Блад поднял руку и провёл ею по щекам. Кожа была влажной от пота, но целой. Никаких следов пыток, никаких заражений, никакого безумия.       Где-то внизу хлопнула дверь, а потом послышался детский голос, зовущий мать.       Питер сел на постели, машинально оглядываясь. Его взгляд упал на старый комод у стены, на стопку аккуратно сложенной одежды. Простой, но элегантный чёрный костюм. В углу — знакомые сапоги, а рядом на полу — его кожаная сумка врача. Всё это было до ужаса привычным.       Лёгкий, едва заметный трепет прошёл по телу. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.       В дверь постучали, и тонкий голосок младшей дочери вырвал его из раздумий:       — Пап, мама зовёт на завтрак!       — Сейчас иду, — отозвался он.       Блад поднялся и подошёл к умывальнику. Холодная вода, которую он плеснул себе в лицо, должна была его окончательно разбудить.       Питер мельком поймал своё отражение. В зеркале отразился респектабельный врач и уважаемый горожанин. Но сегодня его лицо показалось ему удивительно чужим, словно его настоящий образ остался в том сне, в другой жизни.       Однако никакой другой жизни у Блада не было. Одна-единственная ночь после первого года в Тринити изменила всю его жизнь. Он поддался искушению и не смог отвергнуть любовь Лиши, когда она пришла к нему в комнату после вечеринки в его честь накануне отъезда. Примерно через месяц он получил письмо из дома: Лиша была серьёзно обеспокоена по поводу своего состояния. Питер помнил свою растерянность. Казалось, рушится вся его жизнь, все планы на будущее. В следующем письме доведенная до отчаяния Лиша писала, что на этот раз ошибки быть никак не может: все возможные сроки уже давно прошли. Далее всё произошло до ужаса обыденно и прозаично: возвращение домой, поспешный брак, возвращение в Тринити, чтобы спешно закончить обучение и получить диплом, но без специализации. С первых лекций второго курса Блад был очарован хирургией, однако приоритеты теперь были другие: содержание Лиши и их детей.       — Ты рано сегодня, — заметила Лиша, мельком взглянув на мужа. Она разливала кашу для детей по мискам. Её голос был тёплым, но без особого интереса. Так они разговаривали уже много лет — короткие фразы, больше про быт, чем про чувства.       Блад кивнул.       — Сегодня заседание городского совета. Потом я должен зайти к мистеру О’Лири: у его дочери, кажется, воспаление лёгких.       Лиша только кивнула в ответ, не добавляя ничего.       Блад захватил свою шляпу, сумку с инструментами и вышел из дома. Он шёл по центральной улице города, здороваясь со знакомыми. Ему кивали в ответ с уважением — ведь он был не просто врачом, а одним из самых уважаемых людей города. Он чувствовал, как к нему тянутся за советом, как на него полагаются.       Но вместе с этим он всё острее ощущал, как эти улицы — такие знакомые, такие родные — становились его клеткой. Он мог пройти их с закрытыми глазами, предугадать каждую встречу, каждую беседу. Здесь ничего не менялось. Они были тюрьмой, где стены и цепи носили имена Долга и Обязанности. Он не желал признавать очевидного: он не был счастлив. Но что такое счастье, в конце концов? Кто из его знакомых мог назвать себя счастливым? «Счастье — дело немногих», — вспомнил он слова Горация. У всех была обычная жизнь, у многих намного хуже, чем у него самого. Его отец, будь он жив, гордился бы им: благодаря интуиции, знаниям и врождённому обаянию он уже завоевал доверие таких клиентов, о которых его скромный родитель мог только мечтать; его избрали в городской совет, и это было большим достижением. Питер пытался убедить себя, что счастье — иллюзия, что оно не имеет значения. Если его нет у других, почему оно должно быть у него? Но эта мысль, подобно ржавчине, разъедала его изнутри, оставляя неприятное, едва уловимое ощущение пустоты. Но он сам выбрал себе такую жизнь в ту ночь с Лишей, он мог предугадать последствия и теперь ему некого было винить, кроме себя.       Вечером в доме царил шум. Дети смеялись, спорили за место у стола, а Лиша, казалось, привыкла к этому хаосу и лишь спокойно раздавала указания. Блад сидел у очага, задумчиво глядя на языки пламени.       Когда дети улеглись, наступила относительная тишина. Лиша сидела напротив, штопая одежду.       — Ты сегодня молчаливый, — заметила она.       Блад оторвал взгляд от огня.       — Всё в порядке. Просто устал.       Он хотел сказать ей больше, но не смог, потому что она уже отвлеклась на детей. Блад вздохнул. Она все равно не поймет. Когда они разговаривали друг с другом по-настоящему? Наверное, никогда.       Следующий день начался как обычно, точно так же, как вчера и множество дней до этого. Однако, когда Блад проходил по одной из центральных улиц, он насторожился, услышав крики и грохот колёс. Тяжёлая повозка, нагруженная до предела, вылетела на узкую мостовую. Лошади понесли. Их глаза были дико вытаращены, на ноздрях дрожала пена, а изо рта вырывались тяжёлые рваные вздохи. Кучер, белый от ужаса, вцепился в поводья, которые тянулись натянутой струной, словно готовы были лопнуть в любой момент.       — Посторонись! Берегись! — раздался его хриплый крик, который едва перекрывал топот копыт и грохот колёс.       Телега, словно разъярённый зверь, металась из стороны в сторону, чуть не задевая углы домов и людей, бросавшихся врассыпную. Женщина с корзиной упала, едва успев схватить ребёнка за руку и оттащить его к стене. Две старухи, поддерживая друг друга, едва не угодили под колёса.       Один человек попытался остановить лошадей, бросившись на дорогу с громкими выкриками, но тут же отскочил в сторону, видя, что ярость и скорость этого неудержимого потока превыше его сил.       Лошади неслись как одержимые, грозя вот-вот разрушить повозку и всё, что попадалось на пути. Кучер, с отчаянием и мольбой в глазах, продолжал кричать, пытаясь хоть немного ослабить этот рвущийся поток силы и ярости.       — Держитесь! Уберите детей с дороги!       Блад едва успел разглядеть расширенные от ужаса глаза ребёнка, замершего от испуга посреди мостовой. Телега неслась прямо на него. Времени думать не было. Одним рывком Питер схватил мальчика и оттолкнул его в сторону. Но в следующее мгновение земля ушла из-под ног, а грохот копыт и тяжёлое дыхание лошадей заполнили весь мир.       Удар. Тьма.       Боль отдалённо прокатывалась волнами, но становилась всё тише, словно голос, удаляющийся в тумане.       Линии мира начали размываться, как краска на мокром холсте. Очертания улицы становились всё более нечеткими, неестественно выгнутыми, пока наконец не исчезли совсем.       И тогда он увидел звёзды.       Они сверкали в бескрайней глубине, и каждую можно было разглядеть так чётко, будто протяни руку — и дотронешься. Светила двигались медленно и торжественно, образуя причудливые узоры.       Блад ощутил что его сознание уже находится вне того, что было ранее его телом, и плывет через это звёздное море, уходя всё дальше, к свету. Звёзды становились своеобразными воротами, пройдя через которые ему открылось, что судьба человека не является незыблемой линией, как нить, вытканная богиней Мойрой в древних мифах. В жизни каждого человека есть узловые моменты, в которых действительно можно принять решение, и только тогда воля и выбор вступают в свои права. Каждый такой момент был словно звезда, пульсирующая всеми возможными исходами, не определившаяся, кем она станет: сверхновой или чёрной дырой.       Перед его внутренним взором предстал образ ветвящихся миров, каждый из которых был реален, только в одном из них он осмелился отказаться от близости с Лишей в то лето после первого года в Тринити, а в другом поддался, связав с нею свою жизнь узами брака. Но если альтернативная жизнь существует точно так же, как и настоящая, где та грань, что отличает истинную реальность от её возможной тени?       Казалось, что миры разворачиваются сами по себе, как если бы все принятые в жизни решения были лишь иллюзией. Но затем ему явилось озарение, что в его настоящем выборе — в каждой точке решения — заключена особая воля. Она, как тончайший свет, пронизывает все линии возможных судеб и позволяет выбирать единственный путь.       Он понял, что сама человеческая свобода подобна загадочной, хрупкой гармонии: она ограничена предопределённостью, оставляя лишь редкие островки выбора посреди океана судьбы, и именно редкость моментов, в которых она может проявиться, делает её такой ценной в момент выбора. Всё, что окружает нас, может казаться предначертанным, но в эти мгновения — когда сердце колеблется между «да» и «нет», когда тянет в две противоположные стороны — и заключается сила, способная изменить не только свою жизнь, но и разомкнуть цепи собственной души. Блад осознал, что не случайно видит этот путь: возможно, именно в этой свободе таится истинная сила — в этом редком, но важном моменте, когда решения принимаются независимо.       Блад приблизился к сфере, заключавшей его реальную жизнь, с Де Сантисом и инквизицией. Блад почувствовал, как его затягивает внутрь с неумолимой силой. Это было не возвращение, а настоящее падение. Он не видел своего тела, но ощущал каждое мгновение этого ужасающего полёта. Миры вокруг сливались в хаотичный поток света, пока не исчезли вовсе. Он падал. Всё быстрее, всё глубже, пока в груди не разлилась ледяная пустота.       Удар.       Блад открыл глаза, едва осознавая, где находится. Он лежал на прохладном каменном полу своей кельи, тяжело дыша, словно после долгого бега. Лицо инквизитора Де Сантиса склонилось над ним. Его холодные, внимательные глаза изучали каждое движение Блада, словно пытаясь проникнуть вглубь его разума. Это был очередной «эксперимент».       Но Блад не мог сосредоточиться на этом взгляде. Вместо страха он чувствовал только одно: огромное, колоссальное облегчение. Та параллельная жизнь, которую он увидел, была настоящим кошмаром, не лучше его предыдущих испытаний. Однако та пустота и бессмысленность, что поглотили его в другом мире, к счастью, не стали его реальностью. Несмотря на весь кажущийся абсурд и нелогичность, Блад понял, что был намного счастливее сейчас, в тюрьме инквизиции, рискуя никогда не выйти отсюда живым, чем в роли примерного мужа, провинциального врача и члена городского совета. Он готов был обнять стены своей кельи и покрыть их поцелуями.       Блад попытался подняться, но колени дрожали. Его плечи вздрогнули, и прежде чем Питер успел понять, что происходит, слёзы потекли по щекам. Всё напряжение последних месяцев, годы боли, сомнений и сражений, вырвались наружу, как вода из треснувшей плотины. Блад отвернулся, чтобы инквизитор не увидел его лица.       Де Сантис приподнял бровь, наблюдая за этим странным зрелищем.       — Ну же, доктор, возьмите себя в руки. Что вы видели? — в его голосе звучало нетерпение.       Блад поднял взгляд.       — Простите, — прохрипел он, вытирая слёзы. — Видение… Это было… слишком.       — И что же вы увидели? — инквизитор скрестил руки на груди, его голос был пропитан подозрением.       Блад попытался успокоиться, медленно выравнивая дыхание.       — Я видел… Святую Обитель в руинах. Фундамент, только фундамент остался. И Лоренцо… он точил оружие. Он спрятал отвёртку, чтобы сделать из неё заточку. Он опасен, и он может напасть.       Глаза Де Сантиса блеснули.       — Святотатец. Его келью нужно обыскать. Сейчас же.       Через несколько минут Блад наблюдал, как охрана инквизитора переворачивает келью Лоренцо. Наконец, один из монахов торжественно поднял отвёртку, найденную за деревянной полкой.       Де Сантис взял из рук монаха отвёртку, осмотрел её, затем повернулся к Бладу.       — Это она?       Блад молча кивнул, чувствуя, как тревога снова начинает разгораться в его груди, но решил следовать плану. Несколькими днями ранее он случайно увидел Лоренцо за работой, и молился, чтобы отвертка всё ещё находилась в его келье. Ему опять повезло.       На мгновение в келье повисла зловещая тишина. Но затем Лоренцо, стоявший до этого неподвижно, словно статуя, вдруг взорвался.       — Это ложь! — выкрикнул он, делая шаг вперёд, но тут же осёкся, встретившись с холодным взглядом Де Сантиса. — Это не оружие, это инструмент! Я использовал его для починки!       Он пытался говорить спокойно, но голос дрожал от сдерживаемой ярости.                   Лоренцо перевёл взгляд на Блада, его глаза пылали.       — Это ты всё подстроил! Ты оклеветал меня! Ты ведом тёмными силами!       Блад невольно отступил на шаг, но ничего не сказал.       — Оставим эмоции, викарий, — холодно сказал Де Сантис. — Если всё, что вы говорите, правда, у вас не должно быть причин так реагировать.       Лоренцо повернулся к нему, лицо его исказила гримаса отчаяния и гнева.       — Реагировать?! Да вы позволили этому врачу, этому мошеннику, обвинить меня без доказательств! Вы должны видеть, что он сам одержим!       Де Сантис прищурился, а затем, сохраняя ледяное спокойствие, произнёс:       — Ваши слова будут занесены в рапорт. Я немедленно сообщу о случившемся нашему руководству. Такие обвинения требуют тщательного расследования.       Лоренцо был человеком крайностей. Его вера казалась окружающим необузданной бурей, выжигающей всё вокруг, включая его самого. Он мог часами молиться, стоя на коленях до кровоточащих ран, бичевать себя за грехи, которые видел в каждом своём помысле. Иногда в его глазах вспыхивало такое пламя, что даже другие викарии предпочитали избегать его пристального взгляда.       Когда он услышал о рапорте, Лоренцо пришёл в бешенство.       — Рапорт? На меня? На служителя Господа? — Его голос звучит, как хлесткий кнут, срываясь на высокий тон. — Это дьявол! Это его происки! Вы все ослепли, если не видите этого! Дьявол проникает в наши ряды!       Он начинает метаться по комнате, размахивая руками, как проповедник, призывающий к покаянию.       — Дьявол — это ложь и клевета, это сомнение в вере истинного слуги! Де Сантис, ты впустил его в своё сердце! Ты его орудие! — он указывает пальцем на Де Сантиса, его глаза налиты безумным блеском.       Пока остальные ошеломлённо наблюдают за этой вспышкой, Де Сантис лишь сжимает губы, наблюдая за каждым движением викария.       — Вы не оставляете мне выбора, викарий Лоренцо, — произносит он спокойно. — Ваше поведение говорит само за себя. Рапорт будет написан, и решение останется за верховным руководством.       — Рапорт? — Лоренцо вскидывает голову, словно готовясь к последнему бою. — Тогда пишите, Де Сантис! Пишите свою ложь! Но знайте, каждый ваш штрих — это удар по вере, это шаг на сторону врага!       Он хватает стоящую рядом свечу и с силой гасит её пальцами, будто демонстрируя свою готовность к страданиям. Воздух наполняется запахом обожжённой плоти.       — Пусть меня проверят. Пусть меня осудят. Но знайте, если вы ошибаетесь, если ваши слова продиктованы гордыней, а не волей Господа, тогда ваша душа уже потеряна!       Де Сантис бросает взгляд на Блада. Лицо Питера остаётся бесстрастным, но внутри он чувствует лёгкое потрясение. Викарий Лоренцо становится для него образцом того, что может случиться с человеком, утратившим связь с реальностью, перепутавшим веру с фанатизмом.       — Это только укрепляет мои подозрения, викарий, — тихо говорит Де Сантис. — Ваши действия будут рассмотрены. И если вы невиновны, вам нечего бояться.       Лоренцо громко смеётся, и в его смехе слышится отчаяние.       — Судите меня, судите! Но помните: истинное наказание ждёт вас, когда настанет Судный день!