В испанском плену

      Блад сидел за узким деревянным столом в углу просторной кельи. Перо скрипело по шероховатой бумаге: Де Сантис тайно поручил ему работу по переписыванию некоторых запрещённых официальными властями книг. Такие произведения не печатались, а переписывать вручную для ограничения круга потенциальных читателей. Блад не тешил себя иллюзиями — ему поручили эту работу только потому, что он всё равно оставался еретиком, заключённым, уже приговорённым к смерти, несмотря на своё «особое положение» на время «эксперимента». Вокруг высились тома, собранные в толстые переплёты.       В теневой части замка, где находилась келья, было прохладно, несмотря на жаркий солнечный день снаружи. В единственное широко открытое окно, украшенное массивной кованой решёткой, иногда проникал свежий воздух из монастырского сада. Переписывание манускриптов оказалось неожиданно сложным и кропотливым трудом, но Блад нашёл в этом свою пользу: его испанский становился всё совершеннее, а работа оставляла время для размышлений.       Образы, увиденные им в последнем видении, удивительно реальные, не покидали его: звёзды, параллельные жизни, момент выбора, где судьба замирает, как монета, вставшая на ребро. Что это было? Правда? Или игра его собственного воображения, разгорячённого шаманскими травами инквизитора?       «Но если это всё — игра разума, почему это так реально? Почему я видел эти миры так чётко, будто касался их своими руками?» — Питер провёл пальцами по листу бумаги, словно проверяя, остаётся ли его нынешняя реальность столь же твёрдой и настоящей.       Блад всегда считал себя человеком рациональным и даже циничным, особенно когда речь заходила о религии. Да, он был воспитан в католической вере, но часто вспоминал об этом лишь тогда, когда это сулило определенную выгоду. И всё же он не мог избежать влияния мира, в котором вырос, пропитанного религиозными догмами. Ещё ребёнком он слышал, как в церкви говорили о предопределении, о том, что всё в руках Бога. Но можно ли то, что он увидел, трактовать с христианской точки зрения?       Блад закрыл глаза и откинулся на стуле, пытаясь представить себе связь между увиденным и всем, чему его учили. Возможно, открывшиеся ему образы — это лишь одна из граней Творца?       И тут мысли пленника обратились к Де Сантису. Чёртов инквизитор заставил его принимать эти проклятые травы, подвергая его жизнь опасности. Когда-то комиссар упоминал, что Блад был далеко не первым, кто прошёл через этот эксперимент, но остальные умирали прямо во время видений от страха. Возможно, он был первым, кому удалось зайти так далеко. Де Сантис отправил его в пучину кошмаров ради власти, ожидая что после испытаний Бладу откроется нечто, дарящее власть над миром. Но то, что он увидел… Какую можно из этого извлечь пользу? Что он увидел «звёздную суперпозицию», альтернативные жизни? «Это не то знание, которое может подарить власть над миром, а скорее напоминание о том, как мало мы понимаем», — размышлял Блад.       Всё, что он увидел, казалось странным, почти еретическим, но не потому, что противоречило католической вере, а потому, что оставляло так много вопросов. В конце концов, не говорил ли Августин, что истинная свобода человека возможна только в рамках божественного предопределения? Всё, что происходит, согласовано с Божьей волей, а человек может лишь пытаться осознать её и подчиниться. Но тогда что означали эти узловые моменты, которые он видел? Эти точки неопределённости, на которых человек сам выбирает направление своей судьбы?       И тут он вспомнил другое — слова Фомы Аквинского: человек обладает свободой воли, но его воля направляется Богом, как корабль направляется ветром. «Может, те узловые моменты, которые я видел, — это и есть тот самый ветер, который подгоняет нас к Божьему замыслу? А звёзды, что были воротами… Может, они не были звёздами, а были Его светом, показавшим мне пути?»       Блад провёл рукой по щеке, отгоняя навязчивые мысли. Почему он вообще должен думать о том, что он видел под действием чёртовых трав? Эти «откровения» — всего лишь ещё одна маска обычного наркотического тумана. Что-то вроде тех, что Питер видел у дублинских бедняков, пьющих дешевый лауданум, или у «философов», убеждающих себя, что опиум открывает врата к истине: «озарение» доступно каждому, достаточно употребить в нужном количестве. Он покачал головой: «Нет, хватит. Это просто бред. И я сейчас не философ, я пленник. Нужно думать о том, как унести отсюда ноги живым. О реальном».

***

      Прошёл месяц с того дня, как Блад испытал своё видение параллельных миров. Жизнь в монастыре, казалось, текла в обычном ключе, но атмосфера вокруг постепенно накалялась. Лоренцо, чья невиновность была официально признана из-за недостатка доказательств, ходил теперь как натянутая струна. Его лицо — угрюмое, челюсти всегда стиснуты. Каждый раз, встречая Блада или Де Сантиса, он сверкал чёрными глазами из-под бровей, покрытых шрамами от ожогов.       Лоренцо не пытался скрывать свою злобу. Он говорил мало, но яд сочился из каждой поры. Если кто-то в монастыре и считал его невиновность окончательно доказанной, сам викарий, казалось, знал, что он для других — подозреваемый, но не пойманный. Его проповеди стали резкими, наполненными огнём фанатизма, каждое слово напоминало вызов.       — Люди ныне слепы, их души охвачены грехом, как вонючим дымом, — гремел он, глядя в сторону Де Сантиса во время общего богослужения. — Но Господь в своей мудрости всегда наказывает еретиков и безбожников, ибо Его суд неизбежен!       Де Сантис, казалось, не обращал на это внимания. По крайней мере, внешне. Его лицо оставалось бесстрастным, но Блад понимал, что инквизитор почти на пределе от напряжения, снедаемый подозрениями.       — Этот человек знает, что я близко подобрался к истине. Он может ждать годы, но не забудет. Он опасен, — как-то сказал инквизитор Бладу.       В монастыре настала напряжённая тишина. Лоренцо был словно оголённый нерв, Де Сантис — пламя, готовое вспыхнуть.

***

      Наконец, пришёл момент следующего эксперимента. В этот раз Де Сантис прождал положенное количество лунных дней.       Блад ожидал, что и на этот раз в видениях он не должен будет больше встречаться со своими страхами, и он был прав. Он почувствовал, как знакомое оцепенение снова охватывает его, выхватывая прочь из реальности, и он не сопротивлялся. Каменные стены монастыря, суровое лицо Де Сантиса, даже ощущение собственного тела — всё это исчезло в вихре света и звука. Казалось, будто невидимый поток подхватил его сознание и стремительно унёс прочь.       Пространство вокруг растянулось, словно необъятный свод звёздного неба вновь обрушился на него, втягивая внутрь. Время замерло, а потом, как от сломанной пружины, рванулось вперёд. Он пронёсся сквозь бесчисленные световые точки — не то звёзды, не то целые миры, взрывающиеся и исчезающие в безмолвии. Ему показалось, что он слышит звуки космического дыхания, как будто вселенная дышала ритмично, затягивая и выталкивая его в своём вечном движении.       Затем он снова увидел те же звёздные врата, что и в прошлый раз, и понял, что снова должен пройти через них. Прорвавшись сквозь сияние, он ощутил, что его тянет вниз, и он мчался с невероятной скоростью. Он снова видел своё детство: облик матери, тепло камина, запах дерева и земли. Всё мелькало перед ним так быстро, что он едва успевал уловить детали.       Но поток не останавливался. Его унесло ещё глубже — в раннее детство, в образ младенца. Блад чувствовал тепло и защищённость, и его сознание на мгновение задержалось на этом ощущении. Но вот он снова падает — дальше, глубже, сквозь плотную тьму. Он ощутил себя ещё до рождения, крошечным сгустком жизни в утробе, окружённым ритмичным стуком сердца, и вдруг — абсолютная пустота.       Но на этом движение не закончилось. Его подхватил вихрь света, образы понеслись быстрее, пока он не оказался в полном вакууме, среди звёзд, движимых невидимой силой. Тьма уступила место новой реальности.       Но поток времени и пространства снова вмешался. Его выбросило из межзвёздной пустоты в некий новый мир. Гравитация и свет обрушились на него, а он ощущал, как его сознание сливается с другим телом, другой жизнью.

***

      Табор мирно оживал под утренним солнцем: женщины разводили костры, готовя похлёбку, мальчишки стягивали верёвки, чтобы проверить сбрую. Вокруг вардо — кибиток с большими колёсами и тентами из холста — шла привычная жизнь. Однако сегодня в воздухе витало что-то мрачное, как гроза на горизонте.       На главной площади табора, у большого костра, собрались мужчины. Цыганский Барон, старый и могучий, с лицом, испещрённым шрамами, стоял в центре, его мощная фигура казалась вырезанной из камня. Он говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово:       — Тодар наш. И мы своих не сдаём.       Блад сидел сидел чуть в стороне, в круге мужчин, но его лицо потемнело. Это был всё ещё он, именно он, но в другом времени, в другом теле, в другой жизни, в которой он носил имя Ласло и жил в цыганском таборе. Теперь он чувствовал, как сердце начало биться чаще. Преступление Тодара было ужасным, вина — неоспоримой, да и сам Тодар ничего не отрицал, небезосновательно надеясь с помощью табора замести следы и уйти от ответственности. Ласло, несмотря на свой возраст — ему только исполнился двадцать один год — понял, что не может молчать на общем собрании, молчание превратило бы его в сообщника. Он понимал, что открытый конфликт с Бароном неизбежен, и выйти из него победителем у него не хватит сил, но просто не мог поступить по-другому.       — Тодар ваш? Тогда и его грехи — ваши. Покрывать мерзавца — это всё равно что творить его преступления самому, — громко и чётко произнес Ласло.       Словно гром разорвал небо. Все обернулись. Старший брат Ласло — Иштван, крепкий и не слишком умный — потянул его за рукав.       — Молчи! — прошипел он. — Ты что, с ума сошёл?       Отец Ласло, худой, сгорбленный человек, побледнел, словно на него упала тень барона. Он зашикал, пытаясь закрыть собой сына.       — Замолчи, мальчишка, — прошептал он испуганно. — Ты не понимаешь…       Но Ласло вырвал рукав из рук брата и встал в полный рост. Его негодование было так велико, что страх не находил в нём места. Он уже был выше отца и брата, высокий и худощавый, с гибким, ловким телом. Его лицо, с четкими, правильными чертами, казалось вырезанным из полированного дерева, а смуглая кожа будто впитала жар летнего солнца. Большие ярко-синие глаза, необычные для цыганского рода, горели огнём решимости и упрямства, словно этот свет был вызовом всем, кто осмелится заглянуть в них. Длинные, густые чёрные волосы, стянутые на затылке кожаной лентой, блестели как вороново крыло.       На нём был длинный красный жилет, расшитый золотыми узорами, поверх белой рубашки с широкими рукавами, чуть расстёгнутой у горла. На талии красовался широкий пояс с кистями, из которого выглядывала ножнами ножка кинжала, украшенного чеканкой. Его чёрные штаны были заправлены в высокие сапоги, потёртые, но крепкие. Яркая синяя косынка на шее завершала образ — всё в его облике говорило о страсти к жизни и вызове судьбе.       Он был молод и красив, как древний бог, но в его глазах — удивительно синих, как безоблачное небо, — таился упрямый вызов. Ласло стоял прямо, не обращая внимания на шёпоты и испуганные взгляды.       — Он убил женщину! — крикнул он, обводя взглядом мужчин. — И должен ответить за своё преступление по всей строгости закона! — кулаки Ласло сжались.       Барон медленно повернулся к нему.       — Он убил, чтобы защитить себя, — сказал он, его голос стал громче. — Он был прав, и никто из гуджё не имеет права судить его. Мы судим сами.       — Это ложь, — возразил Ласло. — Он убил её, когда она пыталась защитить свою дочь, спасти её от этого животного! Такие преступления, как это, нельзя оставлять безнаказанным, а вы хотите его покрыть!       Толпа замерла. Люди отшатнулись, словно его слова были заразой. Никто в таборе не смел перечить Барону.       — Ты говоришь, как гуджё, как предатель своего народа, — Барон шагнул к нему, его тяжёлые сапоги утопали в пыли.       — Нет, — твёрдо ответил Ласло. — Это вы предаёте справедливость.       Под взглядом синих глаз Ласло мужчины ощущали неловкость, они взволнованно переглядывались, их лица выражали страх и недоумение.       — Ты думаешь, что знаешь всё, — загремел барон, наклоняясь ближе к Ласло. — Но жизнь — это не твои книжки. Только зло одно от этой вашей грамоты! Мужчина должен быть сильным, а не болтать языком, — Барон яростно сверкал глазами.       — Сила? — переспросил Ласло, его голос стал тихим, но в нём звенела угроза. — Называть трусость силой? Прикрывать зло и называть это законом? Вы ошиблись, барон. Это не сила, это гнилое ядро, которое убивает табор изнутри.       Толпа ахнула. Барон побагровел, подобные оскорбления он не собирался выслушивать, тем более от такого сопляка, как Ласло.       — Посмотрите на него! — барон обвёл толпу взглядом, показывая на Ласло. — Щенок решил, что стал мужчиной, раз научился красиво болтать. Но это не язык делает мужчину, а кулаки и сила воли! — обращаясь уже к Ласло, Барон угрожающе проговорил: — Ты что, правда думаешь, что можешь тягаться со мной? Я видел таких, как ты, сотни раз — и каждый раз они заканчивали одинаково.       Иштван схватил Ласло за плечо.       — Ты что творишь? Ты рехнулся?       — Нет, Иштван, — сказал он, — я просто устал от этого балагана.       Ласло вырвался и пошёл прочь, поняв, что никто его не поддержит. Барон проводил его тяжёлым взглядом.       Той ночью в таборе было тихо. Ласло лежал на подстилке у своего вардо, глядя на звёзды. В воздухе едва ощущался запах дыма, костры почти догорели. Он знал, что своими словами навлёк на себя бурю. Но это не имело значения — он был готов. Ласло больше не мог терпеть эту жизнь, несправедливость, приказы Барона. Случай с Тодаром был той последней каплей, переполнившей чашу.       Он усмехнулся в темноте, но усмешка вышла горькой, без радости. Он знал грамоту, мог читать и писать, тайком обучаясь урывками то там, то сям. Книги доставались с большим трудом, и каждая была уже затёрта до дыр. Если в каком-либо романе встречался образ цыгана, то это всегда был человек свободный, для которого собственная независимость стояла выше всего. Отрывки из таких книг, особенно рыцарских романов вроде «Амадиса Галльского» или старинных баллад, описывали странников, которые бросали вызов судьбе, жили по собственным правилам и не знали границ. Это был образ смелого одиночки, магически связанного с дорогами и звёздами, и Ласло читал эти строки с горечью.       На самом деле жизнь цыган сводилась к одному — выживанию. Окружающие не любили их, сторонились и гнали прочь. Средства к существованию находили мелкими кражами, угоном лошадей или кузнечным делом. Женщинам отводилась роль гадалок и мошенниц, предсказания которых были на руку лишь самим же цыганам. В выборе пути, как и в выборе спутников жизни, не было ни малейшей свободы.       И что хуже всего, существовала ещё и тирания Барона. Железная власть, устанавливающая чёткие правила и законы, от которых нельзя было уклониться. Парадоксально, но те, кто в книгах описывались как воплощение свободы, на деле жили по суровым и жёстким законам, подчиняясь строгой иерархии. Вся жизнь табора была пропитана страхом и ограничениями. Эти тактики обеспечивали выживание, но душили всё остальное.

***

      В это время в шатре Барона звучал глухой разговор.       — Этот мальчишка опасен, — сказал Барон, потягивая из деревянной кружки. — Если мы не остановим его, он продолжит мутить воду и приведёт к гибели наш табор.       — Что вы предлагаете, Барон? — спросил один из мужчин.       Барон прищурился.       — Мы уберём его. Ночью. Пусть думают, что с ним расправились волки.

***

      Тихий шорох за спиной Ласло заставил его обернуться. Это была его мать, Анца, с бледным лицом, освещённым тусклым светом.       — Ты должен уйти, Ласло, — сказала она шёпотом. — Барон и остальные… они не оставят тебя в покое.       — Я знаю, — ответил он, поднимаясь. — И я готов, — он указал на уже приготовленный им узелок с самыми необходимыми вещами. Оделся он в самую простую одежду, чтобы не привлекать к себе внимания. Он был готов к побегу.       Анца протянула ему небольшой кожаный мешочек.       — Здесь деньги. Не много, но хватит, чтобы уехать далеко. А это… — она вынула из-за шали медальон на тонкой цепочке, — это был мой оберег. Пусть теперь он хранит тебя.       — Мама, ты… — Ласло хотел возразить, но Анца приложила палец к его губам.       — Бери, мальчик мой. И беги. Ты всегда был не таким, как все. Я знаю, тебе здесь места нет.       Он кивнул, обнял её крепко и посмотрел в последний раз на вардо, которые теперь казались ему холодными, чужими.