В испанском плену

За несколько дней до видения о Ласло.       В один из дней в Святую Обитель привели новую группу заключённых. Среди них выделялись двое: один, казалось, уже смирился со своей судьбой, а второй был охвачен либо страхом, либо яростью. Когда охранник попытался затолкать второго в камеру, тот внезапно вырвался, набросился на своего мучителя, сбил того с ног и вцепился зубами в его шею. Началась суматоха. Один из конвоиров ударил буяна рукоятью рапиры, но было уже поздно: из прокушенной шеи охранника хлестала кровь.       — Проклятье! — выругался кто-то. — Найдите врача!       Раненый бледнел, беззвучно хватал ртом воздух, закрывая рану рукой, а кровь быстро пропитывала его воротник. В обычных условиях его бы сразу передали на попечение монахов для оказания помощи, но сейчас их не было на месте.       — Кто-нибудь, перевяжите его, — раздражённо бросил один из офицеров.       Солдаты переглянулись в нерешительности: перевязывать раны было не их делом. Тогда вперёд выступил Блад, по случайности оказавшийся неподалёку. Его движения были точными и уверенными, а лицо хранило такое выражение, будто он единственный здравомыслящий во всём замке.       — Дайте мне полоску ткани. Или мне пальмовыми листьями перевязывать? — бросил он, окинув присутствующих насмешливым взглядом.       — Ты-то что понимаешь в этом? — фыркнул кто-то из солдат.       — Понимаю достаточно, чтобы этот человек не умер от потери крови, пока вы со мной спорите, — резко парировал Блад.       Кто-то из стражников протянул ему кусок разорванной рубахи. Блад взял ткань и быстро оценил рану: кровь хлестала из прокушенной шеи, но артерия, судя по всему, не была затронута. Он сложил ткань в несколько слоёв, создав плотный тампон, и прижал его к ране, одновременно приподняв голову раненого, чтобы уменьшить приток крови к повреждённому месту. Затем он обернул шею охранника длинной полосой ткани, сделав несколько тугих витков, чтобы зафиксировать тампон и остановить кровотечение. Его пальцы двигались быстро и уверенно, будто он делал это сотни раз.       — Держи голову прямо, — коротко бросил он раненому. — И не дёргайся, если жизнь дорога.       Когда повязка была наложена, Блад отступил на шаг, оценивая свою работу. Всё было сделано просто, но эффективно.       Суматоха постепенно улеглась. Раненый солдат, сжав зубы от боли, бросил на Блада короткий взгляд. Убедившись, что никто не смотрит на них, он быстро сунул своему спасителю две монеты.       — Возьми. За работу.       — Не стоило, — с фальшивой скромностью опустил глаза Блад, но деньги принял, моментально спрятав их в карман.       Позже, вернувшись в свою келью, он внимательно рассмотрел своё вознаграждение. Две мелкие монеты — слишком мало, чтобы подкупить кого-нибудь для побега, но достаточно, чтобы создать очередную ловушку для викария Лоренцо. Уголки губ заключенного дрогнули в едва заметной улыбке. Каждая мелочь могла стать частью его плана. После видения о Ласло.       Де Сантис стоял перед Бладом, скрестив руки на груди, его холодные глаза изучали своего пленника с жадным нетерпением — ему необходимо было получить дополнительные сведения о заговоре. Блад прищурился, собираясь с мыслями, и начал говорить медленно, почти доверительно.       — Я видел… видел, как викарий Лоренцо прятал что-то за алтарём. Золотые монеты, они находятся в щелях между камнями.       Де Сантис медленно выдохнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула искра ненависти:       — Хочешь сказать, он вор? Ты обвиняешь его?       — Я никого не обвиняю, — Блад развёл руками, изображая искренность. — Я просто делюсь тем, что видел. Он клал туда монеты, шептал какие-то слова, а потом быстро оглядывался, словно боялся, что его застанут.       Де Сантис сжал кулаки, его пальцы нервно постукивали по рукаву. Он нахмурился, брови сдвинулись, образуя глубокую складку на лбу:       — Продолжай.       Блад выдержал паузу, придавая своим словам вес:       — Я не сразу понял, что он говорил о человеке. О ком-то, кто должен прийти. Или уже пришёл. О сообщнике.       Де Сантис резко встал, его стул с грохотом отодвинулся назад. Он не сказал ни слова, но вся его поза отражала решимость. Блад позволил себе едва заметную усмешку. Запущенный им механизм вражды и недоверия между комиссаром и викарием продолжал стремительно раскручиваться.

***

      Де Сантис сидел в своей комнате при тусклом свете свечей, раз за разом вертя в руках злополучные монеты, найденные между камнями под алтарём, как и говорил Блад. В колеблющемся свете пламени они казались проклятыми, их блеск был холодным и отталкивающим. Эти монеты не доказывали ничего. Они просто… были.       Комиссар пытался найти рациональное объяснение, но всякий раз приходил к одному и тому же выводу: Лоренцо виновен. Но без неопровержимых доказательств подозрения комиссара так и останутся пустыми словами.       А что, если он, Томмазо Де Сантис, ошибается? Вдруг видения заключённого — выдумка?       Нет, это невозможно. Комиссар вздрогнул и быстро осенил себя крестным знамением. Он не мог позволить себе слабость сейчас, когда до раскрытия заговора осталось уже так мало. Викарий ненавидит его, это заметил бы даже слепой, существование заговора реально.       — Commissarius… — раздался тихий, но чёткий голос из-за двери.       Де Сантис вздрогнул, торопливо спрятал монеты в ладони и сжал кулак.       — Войдите.       Дверь скрипнула, и в проёме появился Лоренцо. Он стоял так прямо, словно проглотил швабру, а в его глазах отражался тот фанатичный огонь, что горел в его душе.       — Вам нездоровится, commissarius. Это потому, что грехи тянут вниз вашу душу. — Тон слов викария был вызывающим.       Де Сантис резко поднял голову, его глаза сузились:       — О чем вы, викарий?       — Вы симпатизируете еретику, — прошипел Лоренцо, приближаясь. — Вашему особому заключенному. Вы всё больше погрязаете в сомнениях. Знаете, кто их внушает? Лукавый.       Де Сантис почувствовал, как у него сжались кулаки. Его пальцы впились в ладони, оставляя следы от ногтей.       — Вы осмеливаетесь обвинять меня?       — Я осмеливаюсь лишь говорить правду, commissarius. Как и всегда.       Воцарилось напряжённое молчание. Де Сантис вдруг понял, что Лоренцо не боится его. Ни капли. Наоборот, в глазах старого фанатика было что-то торжествующее.       «Он ждёт, когда я сломаюсь».       Мысль была короткой, резкой, как удар клинка. Лоренцо хотел занять его место. Или уничтожить его — неважно.       Внутри Де Сантиса закипала ярость, но поверх неё нарастало другое чувство — липкое, удушающее. Страх.

***

      Вскоре Блад заметил перемены в Де Сантисе. Комиссар теперь выглядел так, словно не спал несколько ночей, взгляд стал тревожным, а губы постоянно шептали молитвы.       Но было ещё приятнее наблюдать, как инквизитор злобно смотрит на Лоренцо, а викарий в свою очередь отвечает такими же яростными взглядами, полными ненависти.       

***

      Де Сантис сидел за столом в своём кабинете, барабаня пальцами по дереву. Перед ним лежал небольшой кожаный мешочек. Последняя порция шаманских трав.       Пальцы комиссара сжались.       «Какого дьявола этот корабль всё ещё не прибыл?»       Он послал гонца в порт ещё три дня назад, и ответ был неизменен: шторм задержал поставки, корабль мог прибыть в любой момент — или не прибыть вовсе.       Де Сантис не мог ждать. Он не должен был ждать. Ожидание сводило его с ума. Каждый день инквизитор чувствовал, как сеть заговора стягивается вокруг него всё туже. Лоренцо был повсюду. А убедительных доказательств против него всё ещё не было.       Томмазо резко поднялся, схватил мешочек с пластинами трав и уже направлялся к выходу, но в последний момент замер. В прошлый раз подобная уловка сработала, но если он снова заставит своего заключённого принять травы раньше срока, эффект может быть слабее. Или, что хуже, не дать новых видений вовсе.       Комиссар стиснул зубы. Он не мог рисковать последней порцией.       Ровно через двадцать восемь дней после последнего видения Де Сантис вошёл в келью Блада с мешочком в руке.       — Сегодня, — голос инквизитора был хриплым, но твёрдым.       Блад медленно поднял голову, глядя на инквизитора с ленивым интересом.       — Надеюсь, что в этот раз я не разочарую вас, комиссар.       В его голосе звучало что-то, что заставило Де Сантиса замешкаться. Насмешка? Или, быть может, предвкушение? Он бросил подозрительный взгляд на своего заключённого, но не нарушил молчания.       В этот раз травы начали действовать даже быстрее, чем обычно. Блад почувствовал, как вокруг него сгустилась чернота, плотная, как вода, но не холодная, а горячая, пульсирующая, живая. Его сознание вновь уносилось прочь из замка инквизиции.       — Проклятье… — губы онемели, звук потерялся в пустоте.       Его тянуло вперёд — нет, не вперёд, вверх.       Будущее.       Он летел через время, через года, но их невозможно было сосчитать — всё проносилось слишком быстро.       Мелькали сцены, смазанные, ускользающие, словно размытые дождём зеркала.       Кто-то кричал его имя.       Звон клинков.       Соль на губах.       Громадные паруса, наполненные ветром, скрип мачт.       Пороховой дым.       Боль.       Пальцы сжимаются вокруг рукояти шпаги.       Что-то ужасное. Что-то хорошее. Что-то важное.       Но всё это мелькало слишком быстро. Слишком неясно.       И вдруг— Рывок.       Блад вновь ощутил себя в собственном теле. Он вдохнул резко, судорожно, и ощутил, как лёгкие наполняются воздухом другого времени.       Он оказался в сцене из собственного будущего.

***

      Площадь перед церковью была залита золотым светом заходящего солнца. В самом сердце Порт-Ройала жизнь кипела, несмотря на недавнюю битву с французами. Матросы переговаривались у лавок, торговцы подсчитывали выручку, а горожане заполнили пространство перед церковью, где под открытым небом только что завершилась служба.       Церковь, гордость Порт-Ройала, всё ещё стояла, но её крыша, пробитая пушечным ядром, напоминала рану. Ядро, застрявшее в перекрытиях, не разорвалось, но вызвало значительные повреждения: часть кровли обрушилась, балки торчали, как сломанные рёбра, а через зияющую дыру было видно небо. Внутри церкви было небезопасно: обломки древесины и черепицы всё ещё могли упасть, а балки, поддерживающие крышу, требовали срочного укрепления. Местные власти решили временно закрыть здание для прихожан, пока плотники и каменщики не устранят повреждения.       Ремонт крыши в таких условиях мог занять несколько недель: нужно было не только извлечь ядро, но и заменить повреждённые балки, восстановить кровлю и укрепить конструкцию. Поскольку повреждения затронули только часть крыши, задача была вполне выполнимой.       Тем не менее, службы не прекратились. Поскольку сезон дождей прошёл, алтарь и скамьи в качестве временного решения вынесли прямо на улицу, и мессы проходили под открытым небом.       Неподалёку, в здании городской ратуши, был организован импровизированный госпиталь. Сразу после битвы за Порт-Ройял, когда его улицы превратились в ад, сюда свозили всех раненых без разбора — защитников форта, корсаров Блада, французов.       Форт, возвышавшийся над площадью, был хорошо виден из любой её точки. Его стены, изрешеченные ядрами, спешно укрепляли, а на башнях дежурили канониры, готовые в любой момент дать отпор в случае нового нападения.       Питер Блад, недавно назначенный губернатор Ямайки, остановился, едва замечая кипящую вокруг жизнь. Он обсуждал необходимые решения с Джереми Питтом, который ещё не подозревал о роли, которую ему предстоит вскоре сыграть. Относительное затишье после победы над французами всё ещё казалось хрупким, и Бладу приходилось думать о защите острова.       Именно в этот момент к Питеру подбежал мальчишка-посыльный, сжимая в руках изящный тубус из темного дерева с металлическими наконечниками.       — Капитан, просили передать срочно, с Барбадоса, — быстро проговорил он, протягивая свиток.       Питер, нахмурившись, взял тубус, развязал кожаную ленту и вытащил свиток. Тяжёлый пергамент был запечатан алой сургучной печатью, на которой ясно читались слова:«Archidiaconus Barbadosensis». Сердце его дрогнуло, когда он развернул документ — это было специальное разрешение на брак. Он знал, что в порт только что зашёл корабль из Барбадоса, но не рассчитывал, что ответ его прошение прибудет так скоро. Внимательный взгляд скользил по выведенным каллиграфическим почерком строкам.       «…по рассмотрению просьбы Питера Блада, католика, и Арабеллы Бишоп, протестантки… не видится препятствий… благословение даруем… позволение на брак передаём…»       Глаза Блада скользили по тексту, строка за строкой. Специальное разрешение заменяло banns of marriage — оглашение брачного намерения. Это означало, что им теперь не нужно ждать три воскресенья подряд, когда в церкви зачитывали бы имена жениха и невесты. Блад улыбнулся про себя — вот оно, разрешение на всё, о чём они мечтали.       Пока он читал, волнение накрыло его с головой. Он перечитал последние строки ещё раз, чтобы убедиться, что письмо говорит именно то, на что он надеялся.       Когда он поднял глаза, то заметил Арабеллу, выходящую в сопровождении своей горничной из того крыла городской ратуши, где содержались раненные; обе несли пустые корзины. На Белле было лёгкое летнее платье из золотистого шёлка с едва заметной кружевной отделкой. Теперь, когда первые критические часы после битвы миновали, она уже не была вынуждена лично помогать врачам в перевязках, остановке кровотечений и операциях. Она могла вновь вести себя, как подобает благородной даме: являться в своём шёлковом платье с подарками и фруктами для выживших, проводить утешительные беседы и возвращаться в свою богатую резиденцию. Как она делала это с ранеными испанцами несколько лет назад на Барбадосе.       Блад смотрел на неё, словно заворожённый. Его взгляд отметил, как солнечные блики играют в её тщательно убранных каштановых волосах, как усталость, которая всё ещё угадывалась в её движениях, лишь подчёркивала её естественную грацию.       В этот момент она тоже заметила его. Их глаза встретились. На одно мгновение мир замер.       Её взгляд скользнул вниз — к свитку, который он держал в руках. Белла замерла, её тонкие пальцы чуть сильнее сжали ручки корзины, а лёгкий румянец выступил на щеках. Блад почувствовал, как уголки его губ невольно дрогнули в улыбке. Его невеста догадалась, что именно находится у него в руках, ведь она тоже видела в порту прибывший с Барбадоса корабль.       Питер едва наклонил голову, подтверждая её догадки. Его взгляд говорил больше, чем любые слова: «Да, Белла. Разрешение пришло».       Она опустила глаза, но улыбка, робкая и смущённая, тронула её губы.       И в этот момент Бладу в голову пришла сумасшедшая мысль. Его взгляд скользнул по площади и остановился на фигуре англиканского священника, который стоял неподалёку и беседовал с кем-то из прихожан. Питер собирался совершить нечто совершенно безумное, его глаза уже горели вдохновением, так хорошо знакомом его команде, — такое же появлялось на его лице во время битвы.       Питер снова взглянул на Арабеллу и указал ей глазами на священника. Одними губами, поскольку они всё ещё находились достаточно далеко друг от друга, он произнёс:       — Прямо сейчас?       На лице Беллы сначала отразилось замешательство. Она приподняла брови и на мгновение замерла, пытаясь понять: это шутка или он говорит серьёзно? Но, как только она осознала, что Блад абсолютно серьёзен и в его взгляде нет ни капли шутки, её лицо озарилось озорной, открытой, мальчишеской улыбкой, которую какая-нибудь матрона сочла бы неприемлемой для молодой леди. Она почувствовала, что его безумие заразительно и уже передалось ей. Она кивнула, на миг вновь став серьёзной, и её губы беззвучно шепнули в ответ:       — Да.       Блад, не теряя ни секунды, развернулся и направился к пожилому священнику, стоявшему у полуразрушенной церкви. Питт, всё ещё не до конца понимая, что происходит, бросил на него удивлённый взгляд, но, не раздумывая, последовал за другом.       Арабелла, чуть замешкавшись, осторожно поставила корзины на землю. Её движения были плавными, но в них чувствовалась лёгкая дрожь — не от страха, а от волнения. Она поправила складки своего золотистого платья и, подняв голову, направилась к святому отцу со своей стороны.       Священник, мужчина с крючковатым носом и строго сжатыми тонкими губами, удивлённо посмотрел на Блада, когда тот подошёл к нему с неожиданной просьбой и предъявил пергамент с разрешением на брак.       — Вы хотите, чтобы я… обвенчал вас? Сейчас? Здесь? — изучив документ, переспросил он, оглядываясь вокруг на разрушенную площадь, повреждённую церковь и людей, занятых восстановлением форта. — Капитан Блад, не сочтите за дерзость, но нельзя ли отложить столь важное дело хотя бы до завтрашнего дня? Организовать церемонию достойным образом?       Блад, стоявший перед священником с непоколебимой уверенностью и хитрой искоркой в глазах, покачал головой:       — До завтра ждать слишком долго, преподобный. Да и какая разница? Счастье не любит ожидания.       Священник бросил взгляд на Арабеллу. Её щёки всё ещё были тронуты румянцем, но глаза светились спокойной решимостью. Она казалась смущённой, но при этом совершенно уверенной: её твёрдый взгляд, казалось, лишил священника всех возможных возражений. Однако тот не сдавался:       — Но… но как же подготовка? Платье, приглашения, приличия… Вы оба должны понимать, что местные матроны… да и вся колония…       — На мне кажется, уже есть платье, нет? — улыбнулась Арабелла. — Чем плохо это? А матроны пусть говорят, что хотят, — она пожала плечами.       Священник перевёл взгляд на Блада, словно надеясь, что тот проявит благоразумие, но капитан выглядел совершенно непоколебимым.       — Так… так хоть фата у вас есть?       Тут кто-то в толпе воскликнул:       — У миссис Фаррел, портнихи, есть! Как раз была одна лишняя — клиентка вчера отказалась.       — Да-да, сейчас принесу! — отозвался другой голос.       Через минуту прибежала женщина, держа в руках невесомую кружевную фату.       Священник вздохнул:       — Хорошо. Но где ваши свидетели?       Блад обвёл глазами площадь, которая уже начинала заполняться зеваками, подслушавшими обрывки их разговора:       — Мне кажется, у нас их предостаточно.       Священник нервно сглотнул:       — Но кто поведёт невесту к алтарю?       Тут Блад посмотрел на Питта:       — Джереми, — негромко сказал он.       — Я? — Питт вытаращил глаза. — Но…       — Ты был со мной с самого начала, — серьёзно сказал Блад. — Если есть человек, которому я могу доверить такую важную миссию, то это ты.       Белла посмотрела на Питта с мягкой улыбкой и протянула ему руку:       — Почту за честь, мистер Питт.       Питт растерянно посмотрел на неё, потом на Блада, а затем кивнул и с гордостью принял руку Беллы.       Толпа разразилась аплодисментами и смехом.       Священник прикрыл глаза рукой. «Господи, дай мне терпения», — подумал он. Он поднял руки, словно сдаваясь. Больше аргументов у него не оставалось.       Тем временем слух о предстоящей церемонии начал стремительно расходиться по площади. Люди, занятые своими делами, внезапно начали собираться в группы, оглядываясь на необычное действие. Раненые, кто мог передвигаться, выходили из ратуши. Мальчишки-посыльные оставляли свои поручения. Даже матроны вроде миссис Мэллард, любительницы морали и скандалов, пришли, с трудом веря своим ушам.       Церемония началась прямо посреди площади, на фоне пострадавшего форта. Блад и Арабелла встали рядом, лица их освещались мягким светом закатного солнца. Их руки встретились и сплелись, словно это было самое естественное на свете.       Священник, развернув книгу молитв, посмотрел на них через очки и вздохнул:       — Полагаю, мы можем начать.       Его голос был спокоен, но слова молитвы звучали величественно. Толпа притихла, зеваки, казалось, задерживали дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Блад и Арабелла смотрели друг на друга, не обращая внимания на собравшихся.       Когда прозвучал вопрос:«Согласны ли вы?», их ответы прозвучали твёрдо, громко, с такой уверенностью, что ни у кого не осталось сомнений в искренности их намерений.       Когда священник дошел до слов о кольцах, Блад и Белла вдруг осознали, что об этом они не подумали вовсе. Их порыв был таким стремительным, что ни один из них не вспомнил о столь важной детали.       — Кольца? — наконец, спросил священник, немного приподняв брови, с облегчением надеясь, что вот сейчас-то церемонию точно придется отложить.       Блад взглянул на Беллу, явно готовый заявить, что кольца — это вовсе не главное, что он и без них признает себя женатым на ней перед всем светом. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, Белла подняла руку.       — У меня есть кольца, — вдруг произнесла она, и голос ее слегка дрожал от волнения.       Она медленно расстегнула цепочку на шее, на которой всегда носила два обручальных кольца, когда-то принадлежавщих ее родителям.       Когда она протянула одно из них Бладу, он внимательно посмотрел на него, а затем медленно надел на ее палец. Оно село идеально. Точно так же, как второе — на его собственную руку. В толпе раздался одобрительный гул: все увидели в этом добрый знак. Даже священник, который, казалось, весь этот брак воспринимал как чистое безумие, на мгновение замолчал, пораженный простотой и чистотой этого момента.       — Что ж, — наконец выдохнул он, — раз даже кольца нашли вас в этот день… возможно, так тому и быть.       И когда священник произнёс заключительные слова — «объявляю вас мужем и женой», — площадь взорвалась аплодисментами и восклицаниями. Даже самые строгие матроны не могли скрыть своих улыбок, а кто-то из бывших корсаров крикнул:       — Вот это свадьба, капитан! Просто блестяще!       Арабелла, смеясь, чуть покачала головой, а Блад посмотрел на неё, улыбаясь своим самым обезоруживающим взглядом:       — Мы сделали это, — шепнул он.       — Да, — ответила она, тихо, но с нескрываемой радостью.       После церемонии, когда толпа начала расходиться, а поздравления со всех сторон лились нескончаемым потоком, к новоиспечённым молодожёнам направилась миссис Мэллард. Она шла с видом глубоко оскорблённой добродетели, неся себя так, словно присутствие на столь «скандальном» событии было личной жертвой с её стороны.       Её наряд был безукоризненно строг, а лицо — сосредоточенным воплощением недовольства. Остановившись перед Бладом и Арабеллой, она скрестила руки на груди и осмотрела их с головы до ног, словно искала ещё больше поводов для осуждения:       — Это, должно быть, один из самых необычных браков, что мне приходилось наблюдать, — начала она, приподняв бровь. — Без подготовки, без должного декора… и, смею заметить, при отсутствии приличествующих манер.       Арабелла, всё ещё смущённая вниманием, только крепче сжала руку Блада, боясь, что тот может позволить себе колкость. Но он, конечно же, справился с ситуацией блестяще.       — Миссис Мэллард, вы абсолютно правы, — сказал он с таким видом, словно вовсе не понял её намёков. — Это действительно необычный брак. Простой, как и наша жизнь на этом острове. Но ведь, в конечном счёте, брак — это не о декоре, не так ли?       Миссис Мэллард прищурилась, ища, к чему придраться в его ответе, но Блад не дал ей и секунды.       — Что до манер… — продолжил он, чуть понизив голос, чтобы казаться ещё более учтивым. — Вы же знаете, я всего лишь простой моряк. А моряки, как известно, редко могут похвастаться изысканностью.       Эта фраза вызвала едва сдерживаемый смешок у собравшихся зевак, которые подслушивали разговор.       Миссис Мэллард кашлянула, чтобы вернуть себе уверенность.       — Это не меняет того факта, что некоторые правила… и традиции… существуют не просто так, капитан.       Блад с самым невозмутимым видом кивнул.       — Совершенно с вами согласен, миссис Мэллард. Традиции важны. Именно поэтому я столь признателен, что вы своим присутствием почтили этот наш столь… хм… скромный союз. Ваша поддержка значит для нас больше, чем слова могут выразить.       Арабелла прикрыла рот рукой, чтобы скрыть свою улыбку. Она прекрасно поняла, что Блад только что посадил миссис Мэллард в лужу, не нарушив при этом правил приличия.       Миссис Мэллард, осознав, что её игра проиграна, бросила ещё один острый взгляд на молодожёнов и холодно произнесла:       — Надеюсь, ваша жизнь будет не столь импульсивной, как ваше решение жениться.       — Мы тоже на это надеемся, — с весёлым поклоном ответил Блад, подавая Арабелле руку. — А теперь, если позволите, мы отправимся праздновать.       Он проводил удаляющуюся миссис Мэллард лучезарной улыбкой и повернулся к Арабелле.       — Как я справился? — шепнул он.       — Великолепно, — ответила она, не сдерживая смеха.

***

      Когда Блад открыл глаза, он лежал на холодном каменном полу, а Де Сантис вновь с нетерпением ожидал от него сведений о заговоре.       Питер тяжело дышал, восстанавливая дыхание, словно он только что вынырнул на поверхность после длительного погружения. Тело всё ещё дрожало от напряжения, но странное чувство, растёкшееся по его душе, не имело ничего общего с ужасом.       Блад закрыл глаза, пытаясь удержать ускользающие образы. Что он только что видел? Он знал, что это было нечто важное, почти осязаемое. Но всякий раз, как он пытался ухватиться за воспоминание, оно утекало сквозь пальцы как песок. Лица, слова, образы — всё исчезало, будто их никогда не существовало. Впервые за всё время экспериментов он не помнил, что видел в своих откровениях. Все предыдущие видения были пугающе реальными: он ощущал боль, запахи, холод, жар — словно это происходило наяву. Сейчас же он ничего не мог сказать о том, что видел.       Вроде, там была какая-то женщина? Или не было? Чем больше Блад старался сосредоточиться и вспомнить хоть малейшую деталь, тем дальше ускользали от него смутные образы.       Единственное, что Питер помнил, в чем был уверен — в видении он был все ещё молод. И он был свободен.       Эта мысль, простая и чистая, оглушила его. Неважно, что именно он видел. Неважно, кто был с ним или где он находился. Важно лишь то, что он стоял там, под открытым небом, с ощущением свободы и счастья в груди, которую сейчас так жестоко сковывали эти стены.       «Я выберусь отсюда», — прошептал он себе, почти неосознанно. Его голос звучал хрипло, но с каждым словом креп, словно он сам убеждал себя в этом: — Я выберусь из этого проклятого места».       И теперь ни инквизитор, ни кованые цепи, ни проклятая тюрьма в сердце Севильи не могли стереть этот проблеск надежды, который загорелся внутри него.