В испанском плену

      Инквизитор Томмазо Де Сантис не мог заснуть уже не первую ночь. Он часами сидел в своей келье, освещённой лишь тусклым светом тонкой свечи, сжимая в длинных аристократических пальцах исчерканные бумаги. Кое-где на них встречались настоящие записи, но основное пространство было заполнено каракулями, которые он продолжал машинально выводить на белых листах, погружённый в свои мысли. Ему казалось, он видит нити невидимого для других заговора, плетущегося вокруг него. Лоренцо — его враг и соперник — несомненно, ждал момента, чтобы нанести удар. Комиссар был в этом уверен.       Раньше у него был инструмент, позволявший заглянуть за завесу тайны — «его» заключённый, Питер Блад. Инквизитор не позволял себе сомневаться в истинности видений, посещавших пленника, тем более что они подкреплялись доказательствами: то пузырьком с ядом, то монетами, то спрятанной отвёрткой. Но теперь, когда поставки трав прервались — скорее всего, навсегда, — Блад стал бесполезен.       Прошло два месяца после последнего «эксперимента». Сначала Блад всё ещё оставался в своей прежней удобной и сухой келье, не замечая изменений в отношении к нему.       Но однажды он проснулся и обнаружил, что дверь камеры заперта снаружи. Он стучал, звал, требовал ответа, но ему лишь принесли еду и снова заперли. Теперь его выпускали лишь изредка, только для прогулок по монастырскому двору в одиночестве. Ирландец требовал встречи с Де Сантисом, но тот так и не появился. Теперь Блад превратился в настоящего заключённого.       Так прошло ещё два месяца. Настало Рождество. Два года назад, прямо перед праздниками, Блад был арестован. Размышления о том, сколько времени своей молодости он потерял в заключении, ввергли Блада в уныние. День выдался серым и промозглым, словно отражение его внутреннего состояния и плачевного положения. Праздничная суета монахов, занятых подготовкой к Рождеству, раздражала ещё больше, чем обычная рутина.       Из окна своей камеры Блад машинально рассматривал сырой, промозглый двор монастыря, в то время как его мысли были заняты поиском спасения. Все, чего ему пока удалось достигнуть - это столкнуть лбами викария Лоренцо и инквизитора Де Сантиса, но их противостояние пока не принесло никаких ощутимых плодов лично для него. Блад надеялся, что их вражда создаст ему шанс на побег, но просчитался. Без помощи извне, без союзников и денег побег был невозможен. Вместо свободы он лишь нажил себе нового, ещё более опасного врага.       Лоренцо и раньше недолюбливал его, считая “особое положение” пленника, навязанное Де Сантисом, недопустимым. Но теперь эта неприязнь начала превращаться в нечто большее — в ледяную, безжалостную ненависть. Викарий не мог знать всей правды о "видениях" и экспериментах, но он безошибочно чувствовал, что Блад как-то замешан в разгорающемся конфликте между ним и комиссаром.       Погруженный в подобные невесёлые размышления, Блад не заметил, как постепенно за окном стемнело. С часовни послышался звон колокола. Скоро за ним придут, ведь он должен участвовать в праздничной мессе среди других заключённых, обвиняемых в ереси.       Толкаясь среди других несчастных, Блад внезапно понял, что обречён: приговор в его отношении уже вынесен, хоть пока и не был произнесён. Для инквизитора без видений он стал бесполезен, а значит, его ждала судьба обычного еретика.       Рождественская служба в замке Святого Георгия проходила в торжественной обстановке. Воздух был пропитан запахом ладана и воска. В сводчатых залах гремело пение хора, а многочисленные свечи, на которые в этом году не поскупились, отбрасывали на стены яркие мерцающие тени. Викарий Лоренцо стоял в центре — его суровый, самодовольный взгляд был устремлён на своеобразную «клетку», установленную на хорах. Туда на время службы поместили группу «кающихся еретиков», среди которых находился Блад. Всем этим осуждённым разрешили участвовать в мессе как прощальную милость перед казнью — последний шанс спасти их души. Об этом не говорили открыто: суды ещё не прошли, приговоры не были вынесены, но и сами «еретики», и монахи отлично понимали, что вряд ли кто-то из них выберется живым из Святой Обители.       Блад стоял среди других, опустив голову и сохраняя бесстрастное выражение лица. Только его пальцы, стиснутые в кулак, выдавали напряжение. Он чувствовал на себе прожигающий взгляд Лоренцо. Тот наслаждался моментом, предвкушая мучения и скорые смерти отвергших Господа грешников.       Вдруг взгляд Питера невольно остановился на одном из монахов в нижней части зала. Фигура, привлёкшая его внимание, на первый взгляд казалась ничем не примечательной: лицо частично скрыто капюшоном, руки сложены в молитвенном жесте. Но что-то заставило Блада всмотреться пристальнее. Сердце его дрогнуло на мгновение замерло, чтобы затем пуститься галопом за безумной надеждой: что-то в этом силуэте показалось неуловимо знакомым.       В этот момент таинственный монах сложил пальцы в определённом жесте. Простой, ничего не значащий для постороннего наблюдателя, для Блада он сверкнул ударом молнии, подтвердившим его догадки. Это был тайный знак гёзов.       Теперь сомнений не оставалось. Бернардо здесь, и он пришёл вытащить Блада на свободу.       Вдруг мир вокруг потемнел, и на долю секунды Блад потерял ориентацию, словно земля ушла из-под ног. На него будто вылили ведро кипящей воды, а в кожу впились сотни мелких игл. Запах ладана сменился смрадом крови и гари. На Питера водопадом обрушились образы из первого видения о Комнате Правды, в котором Бернардо оказался предателем.       — Я всегда тебя ненавидел, — лицо Бернардо исказилось ненавистью. — Кем ты себя вообразил, жалкий докторишка? Героем войны? Как же ты сейчас жалок! Неужели ты мог подумать, что испанец, обладающий моей родословной и положением, мог предать свою Страну, своего Короля и Святую церковь! - вновь зазвучал в голове Блада голос того, другого Бернардо из видения.       — Да, ты прав. Я предал всех вас. Я думаю, нет необходимости говорить, что ни одна повозка с оружием не выехала из Испанских Нидерландов. Все твои жертвы оказались напрасны. - продолжал безжалостный голос.       Блад на мгновение потерял контроль, погрузившись в воспоминания о боли, пережитой в видении. Она казалась настолько реальной, что он инстинктивно прижал руки — целые, не обезображенные шрамами руки! — к лицу, чтобы убедиться, что и оно не изуродовано.       Дышать становилось всё тяжелее, и Питер понял: если сейчас не возьмёт себя в руки, то выдаст и себя, и Бернардо. Собрав всю силу воли, Блад заставил себя вернуться из мрачного подвала пыток в настоящее, в рождественскую службу. От того, насколько хорошо он сможет сейчас владеть собой, зависело его спасение. Его друг был здесь, чтобы помочь, он не предатель. А пытки были лишь видением.       Свечи. Запах ладана. Пение монахов. Блад моргнул, возвращаясь в реальность. Дрожь пробежала по телу, холодный пот стекал по спине. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, заставляя себя держаться за настоящее.       Когда Лоренцо, который по счастливой случайности именно в этот момент отвлёкся на другого заключённого, вновь обратил свой внимательный и злобный взгляд на Блада, тот уже спокойно стоял с бесстрастным выражением лица, а если он и был бледнее обычного, в свете свечей этого было не рассмотреть.       После рождественской мессы Питер Блад вновь оказался заперт в своей келье. Образ Бернардо среди монахов, мелькнувший на фоне свечей и каменных сводов, не выходил у него из головы. Это была реальность или всего лишь игра воспалённого разума, цепляющегося за ложные надежды? А может, это ловко подстроенная ловушка?       Логика подсказывала, что сомнения абсурдны. Бернардо не мог быть предателем. Но разум — одно, а сердце, прошедшее через агонию видений, — совсем другое. Блад чувствовал, что в груди, глубоко под слоем здравого смысла, шевелится тёмное, липкое сомнение. Предательство, пусть и вызванное всего лишь шаманскими травами, было прожито и прочувствовано им в полную силу, и воспоминания не желали отпускать. Питер боролся с собой, но чем больше он пытался заставить замолчать этот внутренний голос, тем настойчивее тот возвращался.       Когда ближе к вечеру под его дверью что-то зашуршало, Блад вздрогнул, невольно напрягшись. Затем он медленно наклонился и поднял с каменного пола клочок бумаги. Уже догадываясь, от кого эта записка, он нетерпеливо прочёл короткое послание: «Встретимся у решётки в западной части двора, завтра во время прогулки».       Чёткий, тщательно выведенный почерк. Никаких излишних слов, никаких намёков на личность отправителя.       Блад задержал дыхание, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Всё складывалось слишком удачно... или слишком подозрительно?       Питер провёл пальцем по строкам, задумавшись. Это был шанс. Возможно, единственный. Если он не доверится, то сгниёт в этих стенах. Блад сжал записку в кулаке и прикрыл глаза.       На следующий день во время прогулки, улучив момент, когда следивший за ним монах отвлёкся, чтобы пропустить стакан-другой вина, Питер Блад направился к назначенному месту — небольшой нише в западной части двора. Проход, загороженный решётчатыми воротами, вёл в заброшенную часть замка, и здесь редко кто появлялся.       Блад осторожно огляделся вокруг, чтобы убедиться в отсутствии слежки, и заглянул по ту сторону решётки. Казалось, под начинающими приходить в запустение сводами галереи никого нет. Но затем Питер заметил в дальнем углу, в тени массивных каменных арок, одинокую фигуру в рясе. Мнимый монах изучал стены, словно высматривал трещины в кладке. Это, несомненно, был Бернардо.       Блад заставил себя действовать осторожно. Ещё раз убедившись, что рядом никого нет, он сделал шаг вперёд, касаясь решётки пальцами.       — Бернардо, — тихо произнёс он, едва шевеля губами. — Если кто-то и вызвался бы вытащить меня из этого гнилого логова, то только ты.       Необоснованные подозрения вновь овладели Бладом.       — Мы уже потеряли слишком много времени, доктор, — тут же отозвался Бернардо, подходя к воротам со своей стороны. Он старался быть сдержанным, но голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций; испанец явно был счастлив вновь увидеть своего друга. — Отыскать тебя было нелегко, но мы справились! Теперь слушай внимательно: у нас есть план — изящный, но рискованный.       Блад медленно выдохнул, ощущая, как напряжение покидает его тело. Теперь, когда перед ним стоял настоящий Бернардо, из плоти и крови, стена подозрений и неверия, которую возвело в его душе кошмарное видение, начала рассыпаться на глазах. Тени предательства, долго терзавшие его разум, отступили, словно их развеял свежий ветер. Впервые за долгое время Блад почувствовал, что может, наконец, полностью доверять человеку, который всегда был ему верен.       — Я готов, что бы это ни было, — сказал Блад, скрестив руки на груди.       — План безрассудный… но разве не в таких авантюрах мы всегда были лучшими? — прошептал Бернардо, наклоняясь ближе к решётке.       Блад лишь кивнул, стараясь взять себя в руки. Сердце гулко стучало в груди. Побег, о котором он продолжал грезить долгие месяцы — без надежды, без единого шанса, — внезапно и слишком быстро вдруг становился реальностью.       — В западной части замка только что умер монах, от болезни, — негромко продолжил Бернардо. — Представь, как здесь лечат… в основном молитвами. Все уже несколько дней ждали его смерти.       Он выдержал короткую паузу, а затем произнёс с намёком:       — Он примерно твоего роста и телосложения.       Питер Блад криво усмехнулся:       — Не самое лестное сравнение, друг мой.       — Сейчас не до шуток, — резко отозвался Бернардо. — Сегодня ночью у его гроба устроят бдение, а завтра похоронят в склепе. Но мы используем его иначе.       Он говорил это так буднично, словно обсуждал не похороны, а театральную постановку, в которой ему досталась главная роль.       — Я уже в похоронной команде, — добавил он. - Притворился, что у меня есть опыт подготовки тел к погребению. Меня охотно взяли, обычно никто не хочет этим заниматься.       Бернардо огляделся и, понизив голос, продолжил:       — Мы перенесём тело монаха в твою келью, переоденем его в твою одежду и подожжём.       Блад чуть наклонил голову, размышляя.       — Верно, так они решат, что я мертв, и искать меня больше никто не будет. Но как мы заставим пламя разгореться так быстро? Пожар тут же обнаружат и пошлют кого-нибудь потушить его.       — Мы поможем ему разгореться. У меня уже есть запасы агуардиенте, — Бернардо говорил спокойно и уверенно, излагая подробности своего плана. — Ею можно пропитать твой тюфяк, деревянные балки и пол. К моменту, когда начнётся пожар, ты уже должен быть переодет в рясу монаха. Прямо сейчас, пока ты на прогулке, надёжный человек прячет всё необходимое в твоей келье. Когда начнётся неразбериха из-за пожара, мы повредим колодцы, воды будет не хватать; они будут вынуждены открыть ворота, и тогда мы убежим вниз по реке. В кустах уже приготовлен плот. Спустимся вниз по течению, в порту нас уже ждёт корабль.       Блад машинально принялся поглаживать правую бровь, обдумывая услышанное:       — План кажется отличным на первый взгляд, но как мы откроем дверь моей камеры?       Бернардо расплылся в самодовольной улыбке и вынул из складок своей одежды небольшой металлический предмет.       — У меня есть отмычка. Один из наших людей заранее позаботился об этом.       — Значит, ты можешь открыть дверь в любой момент?       — Только если мне не помешают. Но я выберу момент, когда охраны будет меньше всего.       — Сложно. Рискованно. Если хоть одна деталь пойдёт не так — нас обоих казнят. Тебе придётся перенести тело на значительное расстояние. Что, если тебя поймают?       — Другого шанса у нас не будет, — парировал Бернардо, уголки его губ дрогнули в полуулыбке. — Поверь, никто меня не увидит. Ночью это крыло не охраняется, ведь других заключённых, кроме тебя, здесь нет. Они думают, запереть тебя в твоей келье достаточно.       Блад молча смотрел в дальнюю стену двора. Он знал, что Бернардо прав.       — Значит, завтра ночью. Я буду готов.       Блад опёрся на холодный камень решётки, всматриваясь в лицо старого друга.       — Ты сумасшедший, Бернардо.       — Не больше, чем ты, доктор — не остался в долгу испанец.       Бернардо коротко кивнул и отступил от решётки, исчезая в тенях.       Блад остался на месте ещё несколько мгновений, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Потом медленно повернулся и продолжил свою обычную прогулку по двору.       Носилки с телом медленно двигались по узким коридорам монастыря. У старых дубовых дверей склепа процессия остановилась.       — Я сам справлюсь, — спокойно сказал Бернардо. — Если хотите, конечно. Он будет далеко не первым, кого я похоронил, — добавил он, бросив усталый взгляд на носилки.       Монахи переглянулись и кивнули, не проронив ни слова. Никому не нравилась эта работа, и если была возможность её избежать, даже самые ревностные служители Господа ею пользовались.       Когда они ушли, Бернардо осторожно уложил тело в нишу в стене склепа, предназначенную для захоронений, но плиту не замуровал. Он лишь прислонил её, создавая видимость завершённого погребения.       Глубокой ночью Бернардо вернулся в склеп, следуя разработанному им плану побега.       — Прости, брат, — прошептал он, отодвигая в сторону тяжёлую каменную плиту и взваливая иссохшее тело монаха на плечи. Оно было настолько лёгким, что Бернардо без труда нёс его по тёмным и пустым коридорам монастыря. Он двигался осторожно, затаив дыхание, пробираясь практически наугад в кромешной тьме. Казалось, Святая Обитель вымерла. Бернардо миновал два поста, дважды замирая в тени, и наконец добрался до камеры Блада. Положив тело монаха на каменный пол, он ловко вставил отмычку в замок.       Щелчок. Дверь поддалась.       Блад с нетерпением ждал внутри. Он уже успел переодеться в сутану и нацепить на лицо фальшивую бороду. И то, и другое, как и предупреждал Бернардо, было спрятано за соломенным тюфяком, служившим Бладу кроватью, как и бурдюк с агуардиенте. Вдвоём с Бернардо они уложили тело на кровать и накрыли его простынёй, скрывая худые очертания покойника.       Действовать приходилось почти в полной темноте. Блад нащупал бурдюк и щедро полил спиртным тело монаха и всё в камере, что могло загореться. Бернардо уже склонился, доставая огниво, когда в коридоре послышались лёгкие шаги, и дверь вдруг дрогнула.       Блад и Бернардо переглянулись, замерев. Дверь не была заперта. Тот, кто сейчас войдёт, поймёт это сразу.       Щелчок.       Дверь медленно открылась. Оба беглеца отступили в самый дальний угол, стараясь раствориться в темноте и сдерживая дыхание. Они не имели ни малейшего представления, кому мог понадобится Блад в такое время, но понимали одно — если их обнаружат, они погибли.       Высокая фигура, крадучись, проникла внутрь камеры. Неверный свет небольшой свечи, которую викарий Лоренцо держал в руке, тускло осветил его фигуру. Вопреки опасениям беглецов он не заподозрил подвоха, обнаружив дверь открытой - келью Блада и раньше не запирали, до недавнего времени он пользовался относительной свободой в стенах замка.       Но сейчас намерения Лоренцо явно не включали в себя беспокойство о пленнике. Он приблизился к койке. И вдруг в его правой руке ярко блеснуло, отражая свет свечи, крупное лезвие. Поставив свечу у изголовья кровати, викарий хищно навис над лежащим на ней телом, а затем резко, держась обеими руками за рукоятку, занёс нож и ударил им в грудь уже мёртвого монаха.       За первым ударом последовал второй, третий, четвертый. Лезвие впивалось в плоть, разрывая простыню, грубую одежду и кожу, но Лоренцо не останавливался. Его дыхание сбилось, руки дрожали, но он продолжал с яростью вонзать и вонзать сталь в недвижимое тело.       Лоренцо был слишком поглощён своей ненавистью, чтобы замечать что-то ещё. Даже резкий запах спирта, густо висевший в воздухе, он не уловил сразу.       Но когда тело осталось неподвижным, в сознании Лоренцо что-то тревожно дрогнуло. Не было крови, жертва не извивалась в агонии, не хрипела, не пыталась защитить себя.       Викарий замер. Охваченный подозрениями, он откинул в сторону простыню и вскрикнул от удивления, обнаружив под ней не Блада, а тело почившего брата Ансельмо.       — Что за дья…       В этот момент дверь резко распахнулась, и в проёме возник грозный силуэт комиссара инквизиции Томмазо Де Сантиса. По-видимому, он специально следовал за Лоренцо той ночью, подозревая его в заговоре.       В мягком свете свечей пурпурный шёлк сутаны инквизитора отливал багрянцем, золотой крест на груди мерцал, а на правой руке блестел массивный сапфир. Его каштановые волосы спадали красивыми волнами, а глаза — не то карие, не то зелёные — вспыхнули холодным презрением.       — Вы решили лично прикончить нашего пленника? – голос инквизитора был спокоен, но в нём скользил сарказм. – Как оригинально для того, кто так ценит волю Господа.       Лоренцо стоял перед ним — мрачный, с лицом аскета, обезображенный шрамами, иссушенный постами и ненавистью. Его мешковатая ряса из грубой шерсти слабо топорщилась на худом теле. Из-под широких рукавов виднелись руки, исполосованные тонкими порезами и ожогами— следы самоистязаний. Лоренцо не просто усмирял плоть — он наслаждался этим, теша не столько Господа, сколько собственное эго.       И только теперь, когда Де Сантис стоял перед ним, надменный и сияющий в роскоши, викарий ощутил странную удушливую вонь. Спирт. Всё вокруг пропахло спиртом.       Глаза Лоренцо чуть расширились. В его сознании молнией мелькнула ужасная догадка - он, викарий, оказался в ловушке Де Сантиса. Комиссар помог Бладу бежать. Конечно, это не соответствовало действительности, но месяцы тщательно лелеемой ненависти сделали своё дело, обострив подозрительность Лоренцо до предела.       — Это ты! - выкрикнул Лоренцо и бросился вперёд, вцепившись в шикарную сутану комиссара. Де Сантис лишь хмыкнул и отвёл его руки, но викарий не сдавался.       — Ты сговорился с еретиком! – рявкнул он, вновь бросаясь в атаку и едва не сбив комиссара с ног. – Ты погряз в грехе!       — И говорит это человек, который только что заколол спящего человека, – сквозь зубы процедил Де Сантис, перехватывая удар.       Лоренцо повторил свои обвинения.       — Думаешь, я не знаю, что ты скрываешь? Ты всегда испытывал симпатию к этим заблудшим душам. Я уверен, что это ты организовал побег! Имей сейчас смелость признать, что был с ним в сговоре!       — Ты осмелился обвинить меня? — Де Сантис шагнул вперёд, оскорблённый и грозный, как сама церковная власть, метающий глазами молнии.       — Ты — жалкий трус, — бросил Лоренцо, делая ещё один шаг. — Ты и сам давно должен был предстать перед трибуналом!       — Я убью тебя! — рявкнул Де Сантис и, забыв обо всём, бросился на викария.       Они сцепились. Красивый, ухоженный инквизитор в сверкающем золоте против иссушенного фанатика, обряженного в лохмотья. Лоренцо рванулся вперёд. Де Сантис отвёл удар и перехватил руку викария. Нож, которым Лоренцо только что кромсал мнимого Блада, выпал. Де Сантис ловко перехватил его.       В этот момент Лоренцо задел локтем свечу. Она качнулась и упала. Пламя жадно охватило пропитанный спиртом тюфяк.       Но противники так были поглощены своей враждой и схваткой, что не заметили ни начинающегося пожара, ни двух фигур, украдкой выскользнувших из камеры через оставшуюся приоткрытой дверь.       Лоренцо нанёс удар, и Де Сантис согнулся, задыхаясь. Но уже в следующий миг он рывком выпрямился и схватил противника за горло, сжимая пальцы, как клещи.       — Ты... ты ведь всегда завидовал мне, – выдохнул он, тяжело дыша. Ты плел заговор против меня, хотел уничтожить меня!       Огонь уже облизывал стены, врывался в потолок, полз по полу.       Де Сантис очнулся и понял, что пора спасать себя, иначе они окажутся запертыми огнём в келье и неминуемо погибнут. Он резко развернул Лоренцо, пригвоздив его к каменной колонне. Тот захрипел, дёрнулся, но комиссар был быстрее – клинок ножа, которым ранее владел Лоренцо, поразил своего бывшего господина.       Лоренцо застыл, но не собирался сдаваться.       — Томмазо... – его голос сорвался.       Пламя завыло.       Лоренцо вдруг улыбнулся, и эта улыбка была пугающей, безумной.       — Ты не уйдёшь. Мы вместе предстанем перед Создателем!       С нечеловеческой силой, которую никак нельзя было ожидать от человека такой астенической комплекции, он хватил Де Сантиса, не позволяя тому вырваться. Огонь уже окружал противников.       — Мы очистимся вместе… — шептал Лоренцо, охваченный экстазом. — Это священное пламя, посланное за наши грехи!       Де Сантис зарычал, поскольку не собирался умирать. Ему удалось освободить руку, и он тут же воспользовался преимуществом, вонзив нож глубже. Лоренцо захрипел и обмяк, ослабляя хватку.       Комиссар с отвращением оттолкнул противника и бросился к выходу. Дверь была уже наполовину охвачена огнём. Де Сантис рванулся вперёд, почти ослепший от жара, и в последний миг выскользнул наружу.       Монахи, привлечённые шумом, уже начали собираться в коридоре, кашляя от едкого дыма.       В камере, объятой пламенем, из коридора всё ещё можно было различить очертания тела викария, скорчившегося на полу. Монахи застыли в ужасе, а затем кто-то закричал:       — Убийца!       Де Сантиса схватили, но он не оказал сопротивления. Он объяснит все потом. Сейчас было важно найти Блада, если тот в самом деле сбежал.       Пламя ещё только начинало разгораться, когда Блад и Бернардо, затаив дыхание, выскользнули из камеры, воспользовавшись тем, что викарий и комиссар сцепились друг с другом, словно бешеные псы.       Один за другим просыпались встревоженные монахи и начинали выглядывать из своих келий. Когда же они увидели первые отблески пламени и почувствовали запах гари - началась неразбериха. Служители Господа метались туда-сюда, окликая друг друга, пытаясь найти вёдра и воду, чтобы потушить огонь.       Блад и Бернардо без труда слились с суетящейся толпой. В их обличье не было ничего примечательного — такие же монашеские сутаны, такие же встревоженные лица. Они не бежали, не пытались скрыться, напротив — их шаги были размеренными, а движения чёткими, словно они знали, что делают.       Пожар стремительно набирал силу. В разных уголках замка вспыхивали новые языки пламени, охватывая балки, гобелены и деревянные перекрытия. Казалось, кто-то целенаправленно поджигал самые уязвимые места — вероятно, дело рук сообщников, о которых говорил Бернардо.       Огонь, словно живое существо, принялся пожирать Святую Обитель. Дым густыми клубами пополз по коридорам, заставляя кашлять тех, кто пытался бороться с пожаром. Но воды в замке было мало — с колодцами явно что-то случилось. Как и рассчитывали беглецы, решено было открыть ворота и использовать для тушения речную воду.       Блад и Бернардо без лишних слов встали в цепочку монахов, передающих полные ведра с водой из реки. Они работали слаженно, не привлекая к себе внимания, шаг за шагом продвигаясь всё ближе к берегу. В суете и гуле пожара никто не заметил, как двое монахов бесшумно растворились в ночи.       Тёмные фигуры скользнули к зарослям у берега, где их уже ждал спрятанный заранее плот. Ещё мгновение — и течение подхватило их, унося прочь от охваченного огнём замка. Впереди простиралась ночная река, и только её тёмная гладь знала, куда приведёт этот путь.