Нежность

Капитан вместе со своим заместителем вопреки заведённым привычкам проснулись самыми последними под глухие крики тренера. «что вы там говорили первогодкам? кто не будет спать ночью, будет отжиматься?» Вокруг парней, еле-еле разлепляющих глаза, столпилась вся волейбольная команда. Они любопытно заглядывали через плечо тренера, шептались, узнавая у товарищей, что произошло, и прятали улыбки в сгибах рук. «в упор лёжа, оба» «сэнсей, мы просто хотели выйти на ночную пробежку», — начал оправдываться Ойкава, все ещё жмурясь на свет. «на пробежку? я вам устрою пробежку. а ну в упор, живо! и какой пример вы подаёте? недостаточно я вас гоняю на тренировках?» «извините, сэнсей», — стыдливо вздохнул Иваизуми, повинуясь приказу. После завтрака двоих парней отправили на дополнительный кросс вокруг лагеря специально для провинившихся, пригрозив всем, что если подобную ночную вылазку решит повторить кто-то ещё, бегать будут всей командой. Тоору и Хаджиме бежали рядом просто потому, что за долгие годы дружбы они как-то непроизвольно выработали общий темп, которого придерживались и на волейбольных тренировках, и на выходных, когда Ойкава удивительным образом уговаривал друга побегать с ним, потому что одному слишко «скучно и грустно»; и на каникулах, когда парни волей судьбы сталкивались на утренней пробежке по городу, не договариваясь об этом заранее, потому что оба старались поддерживать спортивную форму и в отсутсвие тренировок. Они редко говорили в такие моменты, все-таки необходимо было сохранять дыхание ровным. Но когда они молчали, тишина никогда не была неловкой. Наоборот. Присутствие второго человека рядом всегда дарило спокойствие и умиротворение, а отсутсвие разговоров помогало собраться и настроиться на грядущий день. Они любили бегать вдвоём. Иваизуми это всячески отрицал, но бег вместе с Тоору вовсе не походил на наказание. Во всяком случае обычно. Сейчас же молчание между ними тяжелым грузом давило на плечи, сковывало движения и сбивало дыхание. Бежать было тяжело. Хаджиме пытался ускориться или наоборот сбавить темп, но каким-то образом все равно оставался наравне с другом. Мысли врассыпную разбегались из головы, и парень в целом был словно сам не свой. Винить в этом недостаток сна или воспоминания о вчерашней ночи — он не знал. Так или иначе Ойкаву сейчас хотелось видеть меньше всего. Он злился на него. За что конкретно и сам не понимал. Наверное за то, что в очередной раз в наглую посмеялся над его чувствами. Хотя Иваизуми так и не смог признаться, так что друг очевидно сделал это совсем неосознанно, а следовательно и злиться на него было глупо. Но Хаджиме ничего не мог с собой поделать. Тоору чувствовал напряжение, повисшее между ними, но не знал, как разрядить обстановку, не знал, что сказать и что сделать, чтобы все исправить и вернуть на круги своя. Они нередко ссорились, но всегда из-за довольно очевидных вещей. Вчерашнее происшествие было каким-то уж слишком странным и непонятным, да и вовсе не походило на обыкновенную ссору. «черт, и как сэнсей догадался? неужели мы все-таки разбудили его?», — попытался как-то разрядить атмосферу шатен. «не знаю и знать не хочу», — прошипел Иваизуми. «может он решил устроить ночную проверку? или кто-то донёс? хотя нет, это невозможно, у нас хорошие ребята в команде, я им всем доверяю. и все же, я думал, что мы действовали абсолютно бесшумно. может ты, когда возвращался был недостаточно осторожен? я, когда возвращался, не заметил ничего необычного, кажется, все действительно спали. что думаешь?» «да заткнешься ты уже, наконец? у меня от тебя голова разболелась», — Хаджиме резко встал на месте и испепеляющим взглядом уставился на спортсмена, который тоже инстинктивно притормозил. Холод и злость во взгляде друга мелкой дрожью пробрала тело Тоору. Даже в порывы неконтролируемого гнева в глазах Иваизуми обычно прятался страх или просто волнение, забота или сочувствие. Сейчас же ничего подобного Ойкава там разглядеть не смог, и это напугало его, сбило с толку. Хаджиме воспользовавшись смятением шатена вернулся к бегу, снова оставив друга одного позади. Это начинало входить в привычку. Эта привычка Тоору не нравилась. Как бы Ойкава не старался делать вид, что ничего не произошло, Иваизуми продолжал вести себя холодно и отстранённо. И Тоору был бы рад списать все на усталость и напряжение перед соревнованиями, но он на своё счастье знал Хаджиме слишком хорошо, а потому понимал, что что-то не так. Но ничего не помогало. Ни глупые шутки, ни обсуждение предстоящих матчей, ни бестолковые разговоры о еде и спортивной форме, ни кривляния, ни пустые бессмысленные извинения без понимания причины разногласий. Со стороны казалось, что Иваизуми ведёт себя так же как и всегда. Но он отстранился. Отстранился от Тоору и это было так странно и непривычно, что парень понятия не имел, что с этим делать. Ещё совсем недавно они были «не разлей вода», «два сапога пара», «две части одного целого», а теперь просто «друзья»? И так внезапно, так неожиданно, что Ойкава просто не мог в это поверить. Это все из-за лагеря, как только они вернутся домой, все обязательно станет как раньше. Не может не стать. Иваизуми всегда был и будет рядом. Но что если нет? Тогда Ойкава бросится на колени, станет умолять его остаться. Будет рыдать и кусать себе локти, прося прощения за все, что он успел натворить за свою недолгую жизнь. Будет обещать, что обязательно исправится, станет лучше. А если и это не поможет, если Хаджиме скажет, что их пути отныне и навсегда разошлись, то Тоору придётся с этим просто смириться. Как? Парень и сам не представляет. «и ты хочешь провести с ним всю жизнь, но если он не хочет того же, ты безусловно отступишь» В последнюю ночь тренировочного лагеря Тоору тихо переползает на футон Иваизуми, и сам не понимая, на что расчитывает, но парень, который очевидно ещё не успел уснуть, тут же вздрагивает и, резко переворачиваясь на другой бок, грубо толкает друга. «что ты делаешь?» «мне стало холодно и я подумал, что ива-чан сможет меня согреть» «да что с тобой не так?», — хрипит Иваизуми. «в смысле?» «хватит липнуть ко мне так, словно мы какая-то парочка. это не так. и тебе пора бы научиться уважать чужие личные границы, раз тебе больше не пять лет» «но я всегда думал, что ты не против», — растеряно защищается Тоору. «я делал вид, но теперь меня от этого тошнит» «хорошо» У Ойкавы руки пианиста. Изящные длинные пальцы. Упругие и натруженные. В небольших мозолях и с огрубевшими подушечками пальцев. Он заламывает их и кусает, глотая крик, пока бесшумной поступью идет в туалет. У Ойкавы прекрасные, красивые глаза, стекленеющие от слез, и длинные тяжёлые ресницы, слипающиеся от влажности. У Ойкавы целый мир на плечах. И он гнётся к земле под его весом. У Ойкавы внутри океан. И он в нем тонет, цепляясь за людей вокруг, которые, уставая тащить эту ношу, один за другим уходят, оставляя парня одного. У Ойкавы в сердце любви бескрайнее море, и он был бы рад ею поделиться, но она никому не нужна. У Ойкавы бардак в голове, потому что он боится быть любимым и вместе с тем отчаянно в этом нуждается. У Ойкавы перед глазами собственное отражение в зеркале, и оно кажется парню жалким и никчёмным. Хочется разбить. Разбить стекло, разбить себе лицо об стену. Хочется исчезнуть и никогда не существовать, чтобы больше не чувствовать себя так мерзко и глупо. Пустое место на соседнем футоне ледяными объятиями, окутывает Иваизуми. Парень сильнее закутывается в своё одеяло, но и там не находит тепла, которое Тоору забрал с собой. Шатена нет уже довольно давно, а Хаджиме все не может уснуть, ворочаясь с бока на бок. Голова полна сожалений, но язык каждый раз словно сам решает, что говорить. И парень прекрасно знает, как его слова могут ранить, но, словно безумец, пугается, когда грубые слова вдруг, как сейчас, слетают с его губ, и не понимает, что с ним происходит, не понимает, что чувствует. Он не знает правильно ли поступает, без всяких объяснений отталкивая друга. Он вроде как тоже боится потерять Тоору, но быть постоянно так близко и знать, что тебе все равно никогда не ответят взаимностью — больно. И эта боль затмевает рассудок. Эта боль заставляет говорить ужасные вещи. Всё, что делает Хаджиме — эгоистичная попытка защититься, чтобы больше не испытывать этот кошмар. Он боится потерять друга, но он столько терпел, и, может, теперь у него просто больше нет выбора? Иваизуми стыдно. Он должен взять себя в руки и всё рассказать, но он устал быть сильным, взрослым и ответственным, каким воспитал его отец. Он всю свою жизнь провёл в борьбе со своими чувствами, но у него больше нет сил. И теперь он чувствует все одновременно, и злость, и боль, и любовь, и ненависть, и стыд, и страх, и он не может с этим совладать. Сможет ли с этим совладать Ойкава, он не знает. Тоору всегда был сильнее, пускай этого и нельзя было понять на первый взгляд. Он способен вынести почти что угодно, но и он не сможет долго терпеть, так что ещё немного и он уйдёт. Он уйдёт первым, раз у Хаджиме для этого не находится смелости. По возвращению из лагеря ничего глобально не меняется. Мир остаётся прежним и на удивление не раскалывается напополам от того, что Ойкава и Иваизуми больше не ходят вместе до дома после тренировок, хоть обоим парням и кажется, что это вот-вот должно произойти. «что между вами случилось?», — удивлённо спрашивает Маццукава, когда видит, как Тоору просто тихо кивает другу при встрече, а не накидывается на него с радостными объятиями, как обычно делал даже после совершенно незначительной разлуки. «да не надо напрыгивать на меня каждый раз, когда я возвращаюсь из уборной!» «я думал, мало ли ты не вернёшься, но я так рад, что этого не произошло!» «идиот» Ойкава глупо молчит, не зная, что ответить, и теребит лямку спортивной сумки в руках. Если бы он сам знал, что произошло, он бы обязательно приложил все усилия, чтобы это исправить. Но ничего не случилось. Они не предавали друг друга, не начинали соперничать из-за какой-то девушки. Все вроде осталось так же, как и всегда. И они сами те же, что и были. Все те же знакомые руки, ноги, глаза и губы. Но только теперь их касаться не стоит. Почему? А черт его знает. Они все ещё здороваются и прощаются, обсуждают стратегию игры и расстановку игроков на площадке, Хаджиме спрашивает, как дела у родителей Тоору, Ойкава интересуется тем же, ещё зачем-то иногда спрашивает, как у Иваизуми прошёл день, но ответ не слушает. Потому что это так странно. Так странно делать вид, что все осталось попрежнему, и продолжать биться головой о непонятную стену возникшую между ними, пытаясь сохранить то, чего, кажется, уже нет. Было целых семнадцать лет, а потом просто взяло и исчезло. Вот так просто, как по щелчку пальцев. Словно ничего такого в этом нет. Словно это в порядке вещей. Мир вроде бы не разрушился, но от этого, честно говоря, только хуже. «да ничего, просто мы оба на нервах из-за грядущих соревнований и очень устаём» «мда, иваизуми постоянно зол, как черт, я думал это из-за того, что вы поссорились, но наверное он действительно просто перенапряжен. его в таком состоянии лучше не доставать» «меня тоже» «а то что? укусишь?» «лучше не проверяй» Время бесконечной серой рекой продолжает уносить Ойкаву вперёд по своему течению, безжалостно игнорируя огромное недоразумение возникшее между парнями, не давая Тоору ни единой возможности разобраться во всем, собрать все мысли в кучу, понять, что произошло, найти слова, чтобы поговорить с другом. Он тонет, он вязнет в потоке, который бессмысленной круговертью продолжает нестись по дороге под названием «учеба-тренировки-сон», пока не выплёвывает его в спортивный зал в вечер перед первой игрой в межшкольных отборочных. Завтра должны были начаться отборочные матчи. Никаких тревог для сильных спортсменов из знаменитой школы они не представляли. Единственным реальным соперником Аободжосай являлась старшая Шираторидзава, с которой им предстояло встретиться только в финале. Но даже при таком раскладе капитан не мог не волноваться. Ответственность неподъемным грузом давила на тело, из-за чего каждое движение давалось с тяжелым трудом. В голове Ойкавы одна за другой беспорядочно носились тревожные мысли. Справятся ли первогодки? Не переволнуются ли и не испугаются ли? Не дадут ли о себе знать старые травмы? Не появятся ли непредвиденные распри и разногласия? Достаточно ли сыграны ребята? Достаточно ли тренировок они провели? Сумеет ли он окончательно сплотить их и поднять командный дух? Сможет ли завтра найти слова, чтобы поддержать всех, если что-то пойдёт не по плану? Как обычно в такие моменты Ойкаве казалось, что он сделал недостаточно. Он потратил все предоставленное время впустую. Недостаточно старался на тренировках, недостаточно отрабатывал подачи и приём, недостаточно задерживался после занятий, недостаточно проводил времени с сокомандниками, недостаточно внимательно следил за их работой, недостаточно советов давал. И вот в безумной попытке наверстать упущенное, он как заведённый носился по площадке, вечно просил подавать на него, отбивал не свои мячи, вечно выкрикивал какие-то указания и наставления участникам и своей, и чужой команды, которые скорее пугали, чем заставляли задуматься над ошибками. Слова тренера, которые пытались успокоить капитана, пролетали мимо его ушей, а товарищи по команде отчего-то боялись сказать ему и слово. Хотя он бы все равно их не послушал бы. Возможно он бы прислушался к Иваизуми, но тот, словно ничего не замечая, сохранял каменное лицо, с каждым разом все сильнее и сильнее ударяя по мячу. В конце концов окончательно измотавшись, Ойкава запнулся о свои же ноги и безжизненной массой свалился на пол с глухим стуком, который оглушительной волной разнесся по всему спортивному залу. Все резко замерли на своих местах. Игра тут же прекратилась, а мяч задушенно умолк в руках у аса, издав предсмертный крик. Все стояли на своих местах и молчали, удивлённо уставившись на капитана, словно в ожидании чего-то. И тут раздался всхлип. В мертвой тишине он прозвучал чересчур живо и громко, кольнув каждого из присутствующих во что-то бьющееся за рёбрами. За первым раздался второй, а затем и третий. Скрипучий плач царапал стены и уши, с каждой секундой все больше превращаясь в неконтролируемую истерику. Кровь резко прилила к голове, и Иваизуми сорвался с места, бросившись к Ойкаве. Положив мяч рядом с другом, он не без труда перевернул парня на спину, чтобы рассмотреть его лицо. И тут же пожалел об этом. По щекам Тоору текли слёзы, но на лице Тоору дрожала широкая улыбка, а плач как-то совсем незаметно превратился в смех, от которого внутри заскребло ещё сильнее. Хаджиме вскочил на ноги, и совсем не контролируя силы, бросил мяч в живот Ойкавы, надеясь, что хоть это поможет прервать этот жуткий смех. Это помогло, но лишь на мгновение, а потом истерический хохот возобновился с удвоенной силой. До боли стиснув зубы, Иваизуми, долго не мешкая, подошёл к тренеру и попросил закончить тренировку на сегодня, с чем тот не раздумывая согласился. Он сказал пару напутственных слов и повторил информацию по поводу завтрашней игры, а затем отвёл Хаджиме в сторону и, положив руку на плечо спортсмену, сказал: «я заметил, что между вами, в последнее время появились какие-то разногласия, но, прошу тебя, как заместителя капитана и как самого надежного члена команды, позаботься о нем. он кроме тебя никого никогда не слушает. ему сейчас особенно тяжело» Хаджиме кивает и даёт обещание, которое не сможет сдержать. Он знает, как непросто приходится Тоору. Знает, как тот себя чувствует каждый раз перед началом сезона. Знает, что ему нужна забота и поддержка. Знает, что сам парень в этом никогда не признаётся и ничего не попросит. Знает, что должен быть рядом, иначе Тоору совсем изведёт себя. Знает, и все равно продолжает зацикливаться на собственной гордости, глупости, злости, страхе или что там ещё не даёт ему просто помочь другу, когда тот в этом нуждается. Продолжает избегать его, сторониться, отталкивать, даже не задумываясь, что этим делает только хуже. Не замечая, что именно из-за этого несгибаемый гранит даёт трешину. Ойкава ломается. Ломается от всего того стресса и давления, что он сам на себя взваливает. И рядом нет абсолютно никого. Впервые за долгие годы он остаётся совсем один. Соревнования, выпускные экзамены, поступление — все это безусловно страшно. Но вот так внезапно потерять человека, с которым ты собирался провести всю свою жизнь, который всегда был рядом — в сотни, тысячи раз страшнее. Иваизуми принимает душ дольше обычного и выходит уже в практически пустую раздевалку, в которой один только Шигеру возится со своими шнурками. Он как-то испуганно вскрикивает, когда наконец замечает присутствие аса, а затем вскакивает на ноги и коротко объявляет: «Ойкава-сан все ещё в зале», а затем выбегает из раздевалки, чудом не наступая на шнурок, который так и не удалось завязать. Едва за парнем успевает закрыться дверь, по комнате разносится гортанный рык, а затем, буквально в одно мгновение натягивая на себя белье вместе с шортами, Хаджиме выскакивает из раздевалки обратно в зал. Злость застилает глаза. Трясущиеся руки впаиваются в шиворот чужой футболки. Иваизуми не успевает понять, что злится он на себя самого, до того как его лоб с силой прикладывается к чужому носу. Боль. Снова боль. Как бы он не боялся ее, как бы не хотел избежать, он снова возвращается к ней, как к единственному спасению, как к единственному, на что он способен. Чувствовать боль, причинять боль другим, чтобы достигнуть ебаной справедливости, чтобы не ему одному было плохо, а потом чувствовать боль и из-за этого тоже. Безумная карусель, с которой он не может слезть, продолжая мотаться по кругу. «гребанный единоличник», — выплёвывает в лицо Ойкавы, который тут же выпускает мяч из рук, — «если будешь, играть один, то проиграешь и самой слабой команде» «я должен стать лучше» «я! я! я! ты только о себе и думаешь, придурок, неужели не слышишь? ты себя такими темпами в могилу сведёшь. как мне заставить тебя это понять? как мне помочь тебе, если ты продолжаешь все сваливать на себя одного?», — Иваизуми кусает губы, смотрит в бездонные глаза Ойкавы и больше не находит слов, — «и вот на кой черт ты мне такой свалился?» «судьба», — улыбается Тоору, слизывая кровь, которая тонкой струйкой стекла на губы. «безумие. ты безумие. самое настоящее. я схожу с ума, и я не знаю, что мне делать. я никак не могу это предотвратить. а ты лишь подбрасываешь дрова в огонь, ты заливаешь все вокруг ёбаным керосином. я не могу смотреть на то, как ты изводишь себя, но и помочь ничем не могу, потому что знаю, что ты снова меня не послушаешь, снова заработаешь себе травму или нервный срыв. и я не могу быть постоянно рядом, потому что тогда мне окончательно сносит голову, но держаться от тебя на расстоянии я тоже не могу, просто не привык. и ты всю душу истрепал мне, но винить тебя в этом я не могу, потому что я сам позволил тебе это сделать. и я виню во всем себя. я раздираю себя на куски, а тебе плевать, ты об этом даже не знаешь, ты не замечаешь» «потому что я гребанный единоличник?», — с усмешкой спрашивает Тоору. «потому что ты гребанный придурок», — Иваизуми с силой дергает руки вниз так, что Ойкава от неожиданности падает на колени. И начинает смеяться. Чужой смех быстро остужает Хаджиме и сбивает его с толку. Парень садится на корточки и вцепляется рукой в затылок Тоору, начиная тянуть за волосы, чтобы тот поднял голову. «тебе снова смешно?» «назови меня так еще раз», — кровь алой линией очерчивает дорогу от носа к губам и вниз к подбородку, грозясь вот-вот броситься в отчаянии на чистый паркет. «как?» «как ты умеешь» «ты ненормальный, ойкава» «именно» Шатен удовлетворенно улыбается и внезапным рывком наваливается на друга в поцелуе, роняя того на землю. Рука на чужих волосах на мгновение ослабевает от изумления, а все тело вздрагивает от холодного прикосновения паркета, но после секундного замешательства Иваизуми с возмущённым вскриком отрывает друга от себя. «что ты делаешь?» «снимаю стресс перед важным матчем» «сюда могут зайти в любой момент» «и пусть. так интереснее» Ойкава снова тянется к чужим губам, отчаянно нуждаясь в новом прикосновении, пока руки иступленно блуждают по обнаженному торсу парня. Но Хаджиме не даёт новому поцелую надолго задержаться на воспалённой коже, резко меняясь местами с Тоору. Он всем весом наваливается на спортсмена сверху, одной рукой обхватывая его запястья и прижимая их к полу над головой. Парень снизу выгибается от нетерпения. Карие глаза темнеют от возбуждения, и Иваизуми понимает, что за нравоучительным зерном разговора Тоору перестал следить вероятно давно. Возможно сразу же, как почувствовал, как струя горячей крови сбегает вниз по коже. И плевать. К черту это все. К черту все нравоучения и наставления. К черту здравый смысл, когда все вокруг пылает ярким огнём. Гордая керенейская лань, готовая умереть за свою свободу, только что в очередной раз сдалась в добровольное подчинение, и как, скажите мне на милость, это могло не снести голову? Мраморная кожа натягивалась на выступающие рёбра, спина гнулась под необъяснимым давлением, а точенные мышцы рук слегка подрагивали от напряжения. Ойкава лишь на вид казался хрупким. На деле же его тело состояло из упругих мышц, и в физических способностях он ничуть не уступал более крупным по телосложению спортсменам. И из чужой хватки он неприменно смог бы вырваться. Но он не хотел. Под прикосновениями Иваизумы он каждый раз становился хрустальным. Он бесстыдно поддавался и размякал, и лишь маленького толчка аса в грудь было достаточно, чтобы сразить капитана. А все потому что он сам позволял этому случиться. Он был абсолютно беззащитен перед Иваизуми, полностью добровольно. Иваизуми смотрит парню в глаза с воинственным видом, сильно нахмурив брови, но ничего не делает. А Тору под этим взглядом так и плавится. Он пытается освободить руки из чужой хватки, но безуспешно. Он сгибает одну ногу, прижимая ее к себе, и давит Хаджиме на область у паха, а тот тут же начинает рычать: «а ну убрал, живо» «неужели, ива-чан, не хочет со мной поиграть? он вечно такой напряженный. ему бы тоже не мешало расслабиться» «играть мы будем завтра, на площадке» «ох, прям там? перед всеми? а ещё делал вид, что боишься, что сейчас сюда может кто-то зайти» «ты просто невыносим» «так сделай же с этим что-нибудь» Хаджиме удобнее устраивается на бёдрах Ойкавы и, все ещё не выпуская рук, зубами задирает чужую футболку и начинает вылизывать выгнутый торс капитана. Ойкава прикусывает губу, когда Иваизуми оставляет укусы рядом с резинкой шорт, а потом зубами же приспускает ее, скользя клыками по нежной коже, наверняка оставляя на ней царапины. Затем он впивается в тазовую косточку и начинает посасывать кожу на ней, задней мыслью понимая, что вскоре там появится след, который можно будет заметить на завтрашней игре, если Тоору будет чересчур активным, но не придаёт этому значения. Сам Ойкава в этот момент пытается сдержать стоны, лицом утыкаясь в предплечье, и все пытается вздохнуть, набрать побольше воздуха в легкие, но не получается. Не теряя времени, языком Иваизуми поднимается выше, решив уделить внимание соскам, которые тоже не остаются без потягиваний и покусываний. «не перестарайся, ива-чан, а то завтра я буду крайне некомфортно чувствовать себя в футболке» «потерпишь», — цедит Хаджиме. Тем не менее губы парня скользят выше, зубы царапают ключицу, а язык оглаживает все ямочки на теле. Парень внезапно выпускает запястья Тоору из рук и тут же грозно хрипит: «даже не думай двигаться» Ойкава послушно кивает и сглатывает, когда тяжёлые руки аса, ложатся на его бока, сжимаясь на них. Большие пальцы, кажется, вот-вот проткнут живот, но это заводит лишь ещё сильнее, так как внизу все скручивает с удвоенной силой. И Тору уже не терпится. Он поднимает бёдра вверх, пытаясь прикоснуться к чему-нибудь, но Иваизуми грубо придавливает их обратно. Но Ойкава не сдаётся, он решает разобраться со своим возбуждением сам и тянется рукой вниз, за что тут же получает удар чужой ладони и жалобно всхлипывает. «я же сказал, не двигайся» Ива с шумом отрывается от тела парня, испытывающее сморит на него сверху вниз, словно наслаждаясь тем, как тот плавится под ним. Неужели он и правда собирается это сделать? Прямо в школьном спортивном зале? После того как наконец раз и навсегда решил с этим покончить? «эй, вы что тут устроили?» Громкий голос как внезапный раскат грома настигает парней, застрявших посреди собственного шторма. «неужели вы снова дерётесь как дети малые?» Иваизуми резко встаёт на ноги и делает шаг в сторону, визуально слегка закрывая Ойкаву, который перепуганно тянет футболку вниз. В дверях зала стоят Матсукава и Ханамаки с одинаково нахмуренными бровями. Маттсун упёрся руками о свои бока, видимо чтобы выглядеть более внушительно, а Макки выглядывал из-за его плеча, явно слегка приподнявшись на носочки ради этого. «нас догнал шигеру и сказал, что у него нехорошее присутствие по поводу всеми нами любимой парочки», — поясняет своё присутствие Матсукава. «и как оказалось не зря», — фыркает Макки. «господи, это что кровь?» — темноволосый высоко вскидывает свои густые брови, как только замечает запёкшийся след на лице Тоору, который уже сидит на полу, все ещё неловко натягивая футболку. «вы что совсем с ума посходили?» «не хватало, чтобы кто-то из вас ещё и заработал сотрясение перед началом соревнований» «ей богу, что с вами? вы оба в последнее время совсем не свои», — Ханамаки озабоченно качает головой. «если у вас возник какой-то конфликт самое время его решить, потому что завтра на площадке это всем нам может выйти боком» Иваизуми что-то раздраженно бурчит в ответ, но видимо это «что-то» удовлетворяет обоих парней, потому что они, зевая, собираются уходить. «и даже не вздумайте продолжать драку, узнаю — обоих за уши оттаскаю, и даром, что вы капитан и зам», — ворчит Маттсун. «шли бы вы уже по домам, нам сонные мухи завтра на площадке не нужны, а вы всю энергию тратите впустую на какие-то глупые ссоры», — махает рукой на парней Макки и его лицо пропадает за плечом друга, а затем пропадают и они оба. С громким вздохом Тоору ложится обратно на паркет. «пронесло» Хаджиме стоит рядом и кусает губы, не смотря на друга. Будто трезвея, он начинает осознавать происходящее и понимает, что его снова занесло. Он снова сделал то, что не должен был. Сказал много, но ничего из того что нужно было. И это не вина Ойкавы, да, безусловно, снова не его, но Хаджиме, не смотря на шатена, бросает безразличное «выспись хорошенько», а затем уходит обратно в раздевалку, уже в который раз оставляя парня одного, словно ему в наказание. В глазах у Ойкавы двоится, но, кажется, не от слез, от чего-то другого. Сердце бьется как бешеное, а всё без толку, всё недостаточно. Всё вокруг крутится, вертится, и шатен понимает, что от этой безудержной пляски его скоро стошнит, а может, он и вовсе потеряет сознание. Это не злость, не обида, не раздражение и не разочарование. Гипоксия. Воздух. Не хватает воздуха. Только и всего. Парень открывает и закрывает рот, как рыба выброшенная на берег. Рыба не нужная никому, даже своему океану.