Нежность

Иваизуми воспитывался в сковывающей строгости и обезвоживающей сухости. Никаких излишков, всё строго по графику и рецепту врача. Две дольки шоколада в день, две пары шорт на все случаи жизни, два часа на чтение книг и две слезинки в школьной подсобке, чтобы никто ни в коем случае не узнал, потому что мужчинам плакать не положено. Это было тяжело. Но не то чтобы очень, в какой-то момент мальчик привык, и ничего сверху нормы уже почему-то не хотелось. Он не научился мечтать и расчетливо решил, что это, пожалуй, к лучшему. Мечты всегда приносят разочарования, это ему по секрету рассказала мама, которую он случайно застал плачущей на кухне из-за очередной ссоры с отцом. «ты ведь знаешь, что мы с папой тебя очень любим?», — спросила она, слегка погодя, вытерев слёзы. Мальчик в ответ неоднозначно пожал плечами. Значение этого слова он не знал. «да, иногда папа бывает с тобой чересчур груб, но это не значит, что он тебя не любит. он просто желает тебе всего самого лучшего и очень переживает. он хочет, чтобы ты вырос сильным и смелым, и тогда никто никогда не сможет тебе навредить» Хаджиме кивнул. Такое объяснение его вполне устроило. «а вы друг на друга постоянно кричите тоже потому что любите?» На это мама ничего не сказала, только обняла сына сильнее, а он решил счесть ответ утвердительным. Потому что если бы не любили, то зачем же продолжали жить вместе? Когда ссоры между родителями участились и начали перерастать в настоящие скандалы, Иваизуми наконец получил некоторую свободу. На строгое воспитание ребёнка ни сил, ни времени уже не оставалось, а потому довольно часто Хаджиме оставался предоставленный сам себе. Дома Хаджиме старался проводить как можно меньше времени. Иногда родители и вовсе не замечали его отсутствия, слишком увлечённые перемалыванием костей друг друга, но порой мальчику сильно влетало за внезапные исчезновения. Но ему было плевать, слушать постоянные крики в какой-то момент стало совсем невыносимо. Они как-то совсем незаметно въелись ему под кожу, и он сам, совершенно неконтролируемо, стал всё чаще поднимать голос, что при разговорах с отцом нередко выливалось в новые конфликты, глупые наказания, а иногда даже отпечатывалось на лице мальчика следами пощёчин. «домой идти совсем не хочется» «мне тоже. может, в кино? мне родители дали немного карманных денег, думаю, на два билета должно хватить. что скажешь, ива-чан?» Что такое нежность Иваизуми узнал от Ойкавы. Он подарил ему это прекрасное чувство, как Прометей подарил людям огонь. И это чувство осветило собой все вокруг, согрело, придало сил. В доме Хаджиме для него не было места, потому что нежность — это мягкость, а мягкость — это слабость. Такое отец никогда бы не одобрил, и мать это знала, а потому была также скупа на чувства, как и он. Но Тоору бояться было некого. «давай я подую тебе на рану» «это ещё зачем?» «мама всегда так делает, чтобы меньше болело» «и это помогает?» «не особо. но это приятно» «когда на тебя дуют?» «когда о тебе заботятся» «хочешь, я на тебя тоже подую?» «но это же ты упал с велосипеда, а не я» «но я тоже хочу, чтобы тебе было приятно» «тогда научись уже нормально кататься, и мы наконец поедем на речку!» И Иваизуми научился. Научился кататься на велосипеде, дуть на раны, оставлять другу самое спелое яблоко, защищать от хулиганов, отпугивать бродячих собак, отдавать свою кофту во время ветреных вечеров и спать вдвоём под одним одеялом. Не научился только честно говорить о своих чувствах. «если ты хочешь заплакать — это нормально» «но я не хочу» «хорошо» Он никогда не говорил, как сильно дорожит Ойкавой, не говорил, как боится его потерять, не благодарил за мир, который парень ему подарил, не признавался, что без него он бы со всем точно не справился. Говорил обычно Тоору за них двоих, а Хаджиме просто кивал, в глубине души надеясь, что тот всё и сам поймёт. «я не представляю, как бы я жил, не зная тебя» «наверняка, ничуть не хуже», — пожимает плечами Иваизуми, а про себя добавляет: «а вот я бы без тебя не жил» Сейчас говорить это уже поздно. Через 10 минут начнётся матч, они уже давно должны быть у площадки в полной готовности. Вся команда их наверняка там ждёт, может быть, кого-то даже отправили на их поиски. Наверняка все решили, что они просто где-то в тишине настраиваются друг на друга. Но это не так. И это никогда не было так. Им не нужно время, чтобы почувствовать друг друга, настроиться на одну волну. Они с самого детства привыкли делить всё: купленные родителями сладости, тёплый плед, бессонные ночи, тревоги, печали и радости. Они делили один воздух на двоих, одну жизнь. Иваизуми оборванец без гроша за душой, с сердцем, которое ему не принадлежит, как и всё остальное, что у него есть. Тоору не многим лучше. Он поделился всем, что у него было: мечтами, страхами, счастьем и нежностью. У него осталась только боль. Ее он оставил при себе, чтобы не ранить друга, даже не представляя, что ранить могут его самого. В немой сцене они застыли у шкафчиков в раздевалке. У Ойкавы слёзы на глазах, лицо искажено гримасой злости и усталости, идеально подстриженные ногти на руках впиваются во внутреннюю поверхность кулаков, а Иваизуми не понимает, что пошло не так. В какой момент он успел перейти черту? Хаджиме уже не помнит из-за чего началась новая ссора. Кажется, он хотел как-то поддержать друга, который сильно нервничал перед игрой, кажется, у него это не удалось. Иваизуми и сам не заметил, как всё переросло во что-то чересчур оскорбительное, не заметил, как слова, вылетающие изо рта приняли форму стрел. Он не помнит, что конкретно сказал. В каком-то приступе помутнения сознания фразы одна за другой слетали с губ, вторая хуже первой, в беспорядочном вихре, который вскружил ему голову его и оставит на словах Тоору: «хватит! хватит кричать на меня! достал! заткнись, заткнись, заткнись» Шатен закрывает уши руками и сгибается пополам, оставляя Иваизуми окаменело стоять на месте в полном непонимании, что только что произошло. Футболка слегка задирается на спине, оголяя бордовые отметины, которые Хаджиме собственноручно оставил на чужом бледном теле. От взгляда на них парня всего передёргивает. Он не хочет причинять боль Тоору, но постоянно только это и делает. И морально, и физически. «что с тобой, блять, не так?», — рассерженно и растеряно спрашивает Ойкава, а Хаджиме, честно говоря, тоже было бы интересно узнать ответ на этот вопрос, — «я не понимаю, может, я сделал что-то не так? всё было хорошо, а теперь ты словно специально пытаешься меня задеть. да какое ты имеешь право? если я тебя так сильно раздражаю, то чего ж ты раньше молчал? я устал, я устал от твоей грубости. ты всю жизнь был таким, но в последнее время стало ещё хуже. я устал, я устал» Тоору шмыгает носом и сдавленно рычит сквозь зубы, а затем вылетает из раздевалки, так и не поднимая глаз на друга. Иваизуми вырос сильным и смелым, как раз таким, каким хотели видеть его родители. Он мог постоять за себя даже тогда, когда это было совершенно не нужно. Он умел держать эмоции под контролем, не считая, тех случаев, когда они внезапными вспышками агрессии вылезали из него наружу, раня тех, кто находился ближе всего. Нежность, подаренную Ойкавой, он хранил где-то глубоко под сердцем, как самый ценный подарок, как самое личное, что у него было, чтобы никто ни за что не увидел, чтобы никто ни за что не украл, не разбил и не разлил ее. Пользовался он ей скупо и расчётливо, как и всеми остальными эмоциями, боясь всю истратить по пустякам. Ему казалось, что ее осталось совсем мало. Он растерял ее тогда, в детстве, ещё не зная, её настоящей цены, думая, что запас бесконечен, а потом внезапно осознал, что это не так. Что грубости и жестокости в нем куда больше — целая бездонная дыра, которая с годами становится все глубже, которая затягивает его все сильнее туда, где света совсем не видно. Ойкава разбивается. Разбивается после каждой пропущенной подачи, плохо разыгранного мяча, неточного паса, слабого удара, не пробитого блока и улетевшего за линию аута мяча. Он разбивается, но не подаёт виду. Улыбается всё так же широко и самодовольно, шутит и стреляет хитрыми взглядами в противников. Иваизуми разбивает себе колени и локти о паркет, когда старается подстраховать капитана, пролетая по паркету из другого конца площадки. Разрывает голосовые связки, крича на Ойкаву в никчёмной попытке поддержать. Расшибает голову о свои ладони из-за чувства беспомощности, потому что ничего из этого не помогает. Вскоре Тоору затихает, перестаёт улыбаться и больше ничего не кричит, не кривляется, но едва ли сильнее сосредотачивается на игре. Скорее наоборот. Удары становятся все менее точными, подачи слабеют, а взгляд беспомощно плывёт по залу, пока не натыкается на Иваизуми. Он смотрит с такой надеждой и таким отчаянием в глазах, что Хаджиме тут же разбивается вдребезги. «перерыв! нам нужна пауза!», — кричит тренеру Иваизуми, потому что руки совсем не слушаются, и он не может их сложить даже в простой знакомый жест. Тренер хмурится, но сразу же берет брейк, и команда уходит с площадки. Все участники начинают активно обсуждать игру и любые возможности вновь забрать лидерство, но капитан все ещё выглядит отрешённо и не вставляет ни слова во всеобщую дискуссию. «ойкава-чан!» Тоору тут же вскидывает голову и вздрагивает, видя как к нему подлетает Иваизуми, выглядящий чернее самой грозной тучи. Парень пугается и съёживается, пряча лицо за своими руками, видимо предвкушая удар. Но удара не следует. Вместо него тело капитана опоясывает крепкое объятие, а тяжелая голова ложится на его плечо, и он не понимает, что происходит. Уже в который раз. Этот чертов парень в последнее время только и делает, что сбивает его с толку. «что ты делаешь?», — Ойкава вырывается из объятий и отшатывается назад, широко распахнутыми глазами смотря на Хаджиме. «пытаюсь успокоить» «у тебя ужасно получается!», — фыркает парень в смятении, — «что это на тебя нашло? ни криков, ни подзатыльников, ты меня пугаешь» «ну, ты же сказал, что тебе надоели мои крики», — смущенно трёт затылок Иваизуми. «оу», — Тоору слегка хмурится, словно и сам уже успел забыть, что было перед матчем, — «верно. не думал, что ты воспримешь это всерьёз» «ты ищешь слабости соперника, анализируешь игроков обеих команд, думая, кому лучше отдать пас, кому что следует сказать и куда в следующий раз стоит ударить. всё это я безотговорочно доверяю тебе. я знаю, ты в этом лучший», — Ойкава внимательно слушает друга, не понимая, к чему он клонит. — «и только один игрок остаётся без твоего пристального внимания. лишь об одном, по правде говоря, самом важном игроке ты и забываешь заботиться» «что? неужели я о ком-то забываю?» — растеряно спрашивает Тоору, — «ты о девятом? да, признаю, я плохо просчитываю его атаки, просто пока не могу приспособиться к его странному стилю игры. но я все равно слежу за ним!» «я о тебе говорю, дуракава!», —смеётся Ива. «а?» «ты заботишься о всех игроках на площадке, кроме себя самого. но не волнуйся, этим занимаюсь я. не зря же я вице-капитан. так что если мои крики и грубость больше не помогают тебе собраться и придти в себя, что ж, тогда я попробую новую тактику» «и что же это за тактика?» «нежность» Ойкава постоял какое-то время, молча потупив взгляд на парня, а затем согнулся пополам от звонкого смеха, разлетающегося по всему стадиону, что безусловно привлекло к спортсмену много внимания, но Тоору это, кажется, совсем не волновало. «ойкава, иваизуми, у вас все в порядке?», — обеспокоено спросил тренер. «да, сенсей, мы готовы продолжить», — ответил Тоору, отдышавшись, а потом обернулся к команде и самым своим решительным тоном объявил, — «чего раскисли, разве так выглядят победители? ну же, кто разрешил вам сдаваться? давайте наконец покажем этим выскочкам, на что мы на самом деле способны!» Вся команда воодушевлённо закричала, а Иваизуми гордо улыбнулся, смотря на своего капитана, который, судя по всему, снова был готов к бою. «эй, ива-чан, когда выиграем этот матч, сделаешь это снова? ну, эту свою, нежность», — Ойкава обернулся на аса через плечо, когда все вновь вышли на площадку, подмигнул ему и улыбнулся своей самой яркой улыбкой, а затем повернулся к сетке, тут же придавая лицу воинственный вид. И от этой улыбки внутри у Иваизуми все перевернулось. Он скучал. Он так скучал по нему, по этому смеху, улыбке, по этому горящему взгляду. В этот раз смех вовсе не разозлил Хаджиме, не заставил кровь стынуть в жилах. Напротив, он согрел всё тело. Как прометеев огонь, не гаснущий в человеческой душе, не гасла в памяти пламенная улыбка Тоору. Дыра внутри теперь казалась не такой уж бездонной. Они с лёгкостью берут оставшиеся два сета с разгромным счетом, и после этого все трудности начала игры представляются команде лишь глупым недоразумением. Только тренер одобрительно кивает Иваизуми, зная, чтó на самом деле помогло игрокам собраться и вырвать победу, зная, как на самом деле важно, чтобы и у капитана был кто-то, на кого можно всегда положиться. Ойкава всегда неосознанно смотрит на Хаджиме в моменты общих радостей и побед. Смотрит, как тот смеётся и на душе становиться ещё радостнее, ещё теплее, когда Ива, словно чувствуя его взгляд, смотрит в ответ. И это их общая радость. Общее счастье, которое от их единства становится ещё больше, ещё всеобъемлюще. Все ребята кучей собираются вместе и обнимают друг друга, а Тоору снова взглядом ищет Иваизуми, скользит глазами по его искрящемуся профилю, приглушенно слышит его спокойный, но радостный голос, и внутри у парня что-то расплывается, растекается, разливается, заполняя каждую жилку, каждую клеточку. И все тело становится приятно-тягучим. Хочется обнять Хаджиме, зарыться в его взмокшие волосы, схватиться пальцами за его помятую футболку, рассмеяться ему в макушку и заодно расплакаться. Но, к сожалению, их разделяет пара-тройка человек и ещё всё та же невидимая стена, которая уже вроде и дышит на ладан, но всё не рушится, а Ойкава слишком загнан в угол, чтобы собственноручно ее сломать. Когда автобус останавливается у школы и спортсмены, наконец закончив поздравлять друг друга, начинают расползаться по домам, Ойкава не спешит уходить. Он неловко мнётся на месте, бросая быстрые взгляды на лучшего друга, и ждёт. Попрощавшись с последними сокомандниками, Иваизуми, набравшись смелости, прокашливается и говорит, поворачиваясь на Тоору: «проводить тебя до дома?» «думаешь, потеряюсь?» «нет, думаю, что тебя могут похитить по дороге» «слишком красивая мордашка?» «типо того» Ойкава опускает голову и роняет куда-то себе под ноги беззаботный смешок, на который тут же наступает, не спеша направляясь в сторону дома. «так ты идёшь?», — спрашивает Тоору, кидая на друга вопросительный взгляд через плечо. «иду» Иваизуми чувствует себя провинившимся ребёнком. Чувство мерзкое, сковывающее и совершенно обезоруживающее. Он пытается собрать мысли в кучу, но они всё разлетаются по голове, и он вроде цепляется за них, но в руках остаются лишь обрывки. «я думал, ты не хочешь видеть меня», — начинает Ойкава, как всегда находя силы за них обоих. «я хотел. но не видеть тебя было бы гораздо проще. не видеть, не слышать, не говорить, не чувствовать постоянно твоё присутствие. мне казалось, что так я бы смог во всем разобраться и придумать, что делать дальше» «и как успехи?» «никак», — Иваизуми останавливается, и Тоору машинально делает то же самое, — «даже когда мы не вместе, я все равно слышу твой смех в голове, чувствую твоё дыхание где-то рядом, снова и снова прокручиваю все твои слова в голове. так что я решил, что продолжать бегать от тебя глупо и бессмысленно. прости меня, я вёл себя как самый настоящий дурак. всё, что я наговорил тебе — это неправда. я просто инстинктивно пытался оттолкнуть тебя» «я боялся, что ты просто, ну знаешь, взял и вырос из меня?», — Ойкава нервно трёт затылок и смотрит на друга пугливо исподлобья. «нет, конечно нет», — темноволосый и мотает головой, — «ты ведь не какая-то обувь, как это может произойти?» «не знаю, сам же сказал, что я тебя раздражаю. вот я и подумал, что я просто тебе надоел. мы дружим уже так долго, что успели сильно измениться, вырасти и стать разными людьми, так что это нормально, если ты вдруг понял, что наши пути наконец разошлись. просто скажи мне это, и я все пойму», — Тоору кусает губы, прячет взгляд в трещинах на дороге, пытаясь спрятаться в них целиком. Но у него не получается. Хаджиме видит его насквозь, и от этого сердце темноволосого болезненно стонет, чувствуя не свою, но чужую боль. Иваизуми, в один шаг оказываясь вплотную к спортсмену, крепко обнимает его и накрывает затылок своей рукою. Это не простые объятия. Это объятия двух людей, которые уже успели потерять друг друга и вновь обрести. Которые разучились дышать и наконец-то вновь смогли сделать глубокий глоток воздуха. «у меня есть только один путь, и я не знаю, куда он меня приведёт, но знаю, что не смогу пройти его, если ты не будешь идти рядом» «помнишь, ты обещал не оставлять меня никогда?» «никогда-никогда», — как в детстве по-глупому вертит головой парень. «сдержишь своё слово?» «сделаю всё возможное» Между парнями повисли едва различимые красные нити, опутывающие руки, ноги, судьбы. Бежать можно, но осторожно, а то лишь сильнее запутаешься, споткнёшься и расшибёшь голову. И это должно пугать: чувство собачьей привязанности, чувство эмоциональной зависимости. Но пугает другое. Страшно порвать эти нити, страшно остаться наедине с красными обрывками в руках без шанса связать все заново, не имея больше ничего, за чем стоит следовать, не имея никаких ориентиров, не имея никого на другом конце паутины, на другом конце улицы, города, мира. Если потянешь за нить, никто не ответит, не придёт, не спасёт, не потянет в ответ. «послушай, тоору, наверное, я должен быть честен с тобой. я действительно не до конца понимаю, что со мной происходит, но кое-что я знаю точно и уже довольно давно. Я понимаю, что ты никогда не ответишь мне тем же, понимаю, как это странно прозвучит, учитывая, что мы знаем друг друга всю жизнь, но я…» «замолчи» замолчи? «пожалуйста, ничего больше не говори», — резко и даже грубо обрывает друга Тоору, — «я слишком устал сегодня и едва ли соображаю, что ты говоришь, так что со всем важным мы разберёмся потом, хорошо?» Иваизуми кивает, и невидимые нити между ними всё туже затягиваются у него на шее.