Нежность

Ойкава с самого детства был самым-самым. Самым ловким и быстрым. Самым умным и смекалистым. Самым громким и веселым. Самым одиноким и самым отвергнутым. Сначала родители радовались, когда мальчик приносил из школы красные пятерки в дневнике, потом стали воспринимать это как должное, поэтому Ойкаве пришлось искать новые способы порадовать родителей, привлечь их внимание. Победы в спортивных состязаниях, олимпиадах, активизм. Тоору занимал призовые места на конкурсах чтецов и какое-то время даже состоял в школьном драматическом кружке, но ушёл, как только родители перестали приходить на его спектакли. Быстрее, выше, сильнее, но всегда недостаточно. Всю жизнь Ойкава пытался прыгнуть выше головы, но никогда не получалось. Он с нескрываемой завистью смотрел на людей, которым с лёгкостью доставалось то, над чем днями и ночами корпел сам парень. Он пытался быть как они. «ой, да я к этому тесту совсем не готовился, там всё легкотня» «даже не знаю, почему у меня так все хорошо получается, наверное, просто талант» «да я вообще не волнуюсь, я уверен в своих способностях» Всё ложь. Он никогда ни в чем не был уверен, в себе особенно. Каждый раз перед важным тестом он грыз ногти, пытаясь подавить в себе дрожь от одной мысли, что он ничего не знает, хоть и готовился сегодня всю ночь. Каждый раз на уроке он мешкал, перед тем как поднять руку, так как никогда не был уверен в своих знаниях и боялся опозориться. Каждый раз во время матча он с замиранием сердца смотрел на мяч перед предстоящей подачей и молился всем существующим богам, чтобы в этот раз удар получился точным. И он получался. Но не по милости богов, а потому что парень круглые сутки проводил в спортивном зале, оттачивая свои навыки. Ойкаве очень не хватало веры. Веры в свои силы и способности. Он бы хотел позаимствовать ее у кого-то, но и у родителей, и у тренеров ее было недостаточно. В избытке ее было только у одного человека, но тот, к сожалению, делился ею не то чтобы щедро. «мне кажется, мы недостаточно отработали новый удар перед завтрашней игрой, как думаешь, у нас получится?» «самое главное, чтобы ты правильно разыграл мяч. мне остаётся лишь довериться тебе и с силой ударить, это несложно. а значит, пока я верю в тебя, мы обязательно справимся» Пока я верю в тебя, мы обязательно справимся. Однажды на каком-то интервью Тоору, уже став локально известным спортсменом, на вопрос журналиста о природе увлечения спортом ответил, что любил волейбол всю свою жизнь. Но это не совсем так. Ойкаве не нравился волейбол. Во всяком случае, до того как Иваизуми позвал его к себе домой посмотреть какую-то игру, которую тогда показывали по телевизору. Тоору пошёл с неохотой. И чего ради смотреть на это бессмысленное перекидывание мяча через сетку? Там по другому каналу «Покемонов» вообще-то крутили. Но на удивление Тоору, волейбол оказался не так плох, как он привык считать. Возможно, на его мнение повлияли бесконечные комментарии Хаджиме, который разбирался в этом виде спорта гораздо лучше Ойкавы и постоянно пояснял другу, что происходит, иногда шутя, а иногда разочаровано вскрикивая или одобрительно хлопая в ладоши. Шатена быстро захватила атмосфера, и к концу игры он уже искренне радовался победе команды, за которую болел Иваизуми. Вскоре Хаджиме предложил ему записаться в секцию волейбола, куда ходил сам. Тоору долго отпирался, говоря, что совсем ничего не умеет, а потому ему будет стыдно играть с более опытными ребятами, на что Иваизуми тут же предложил дать другу пару уроков на заднем дворе. Это было весело. Отчасти. Поначалу у Ойкавы совсем ничего не получалось, и он был уже готов проклясть этот дурацкий спорт и навсегда его забросить, но поддержка друга не дала ему это сделать. «мне кажется, из этого путного ничего не выйдет. может, мне лучше попробовать себя в шахматах?» «эй, а ну не смей сдаваться! я же вижу, у тебя большой потенциал» «правда?» «конечно, я на своём первом занятии запустил мяч прямо в лицо преподавателя, и посмотри на меня сейчас!» Оба мальчика тогда громко рассмеялись, а затем, сделав очень серьёзный вид, Хаджиме повернулся на друга и попросил: «пообещай не забывать меня, когда станешь спортсменом мирового уровня» И Тоору пообещал. Пообещал, тогда ещё не зная, что забыть Иваизуми он не сможет никогда. В совокупности со школьными успехами и объективной красотой, достижения в спорте сделали Ойкаву одним из самых популярных учеников не только в своей школе, но и в префектуре. Но популярность вещь относительная. К ней парень относился с большим недоверием. В детстве его часто задирали из-за того, что он был «выскочкой», теперь за это на него почему-то сыпались комплименты. Ему нравилось всеобщее внимание, но вместе с тем постоянно приходилось бороться с внутренним отторжением всего этого восхищения собственной персоной, потому что ему вечно казалось, что он не заслужил всего этого. Он чувствовал себя не на своём месте, не в своей тарелке. Словно кто-то вот-вот должен был придти и сказать, что весь его успех — не больше, чем всеобщее заблуждение, а на страницах журналов должно быть совсем другое лицо кого-то более талантливого, более достойного. «интересно, от кого все эти открытки?» — около года назад, любопытно перебирая десятки валентинок, спросил Тоору, а потом сразу же ответил себе, — «хотя в общем-то безразлично. всё равно они наверняка от каких-то глупых девчонок, влюблённых в меня» «почему это сразу глупых?» «потому что только идиоты занимаются подобным» «шлют валентинки?» «влюбляются в меня» «да, точно», — хмуро кивнул Иваизуми и смял в руке маленькое, аккуратно вырезанное сердечко с именем друга, написанным цветными карандашами. Тоору с горделивой улыбкой любил самостоятельно раздавать себе комплименты, но похвалу от других принимать не умел. Потому что он не заслужил. Не заслужил восхищение окружающих, их поддержку, заботу и любовь. Он с раннего детства привык считать, что делает недостаточно. Привык, что любовь нужно сначала заслужить, а потом отчаянно пытаться удержать всеми силами, иначе она испарится, незаметно улизнёт в открытую форточку и оставит тебя одного наедине со своими внутренними демонами. «они любят меня. да, думаю правда любят. но только за какие-то достижения», — как-то сказал Ойкава после новой ссоры с родителями, в очередной раз убежав из дома. Он стоял вместе с Иваизуми по щиколотки в воде и бросал в залив плоские камни, которые тут же стремились на дно. Оба долго молчали, но и от этого становилось легче. — «я их понимаю, я бы себя тоже просто так любить не стал» «а я бы стал» Хаджиме сказал это так просто и непринужденно, как до этого бросал камни в океан, что Тоору не придал какого-то особого значения этим словам. Они потонули где-то глубоко в нем, скрывшись под слоем боли, обид и сомнений. Ойкава рос с мыслью, что любить его тяжело, хлопотно и просто неудобно, а потому едва ли смог бы поверить в то, что кто-то действительно был искренне в него влюблён, даже если бы человек сказал ему это в лицо. Но в какой-то момент даже он потерял способность отрицать очевидное. Да, он знал. Конечно, он знал, а как иначе? Разве такое можно скрыть? Да, Иваизуми безусловно хороший игрок, но это не игра, а Ойкава в первую очередь его лучший друг, который знает его как свои пять пальцев. Он не мог не догадаться, хотя и понял всё довольно поздно. Может быть даже слишком. Но одного знания было недостаточно. Ойкаве нужно было в это поверить. С этим были сложности, как и с вопросом, а может ли полюбить кого-то он сам? Ответ прятался где-то в пристальном взгляде тёмно-каштановых глаз, где-то в складках между густыми бровями, где-то в уголках губ во время редких, но заразительных улыбок, где-то в коротких колючих волосах и бездонных карманах серой толстовки. Ответ был вечно так близко, но ускользал с первым дуновением ветра, когда Тоору пытался расслышать его в благоговейном трепете собственного сердца. Ойкава томился в изнеможении, пытаясь вычитать слова в своём учащенном пульсе, записанные на азбуке Морзе, которые смогли бы стать столь необходимой разгадкой. Но он был ещё не готов. Он был в шаге от того, чтобы броситься с головой в нечто новое, в нечто неизведанно старое, в нечто что люди называли «любовью», но сделать этот шаг было неимоверно сложно. Это был шаг через пропасть, шаг через неизвестность. И как же страшно было упасть. Страшно было вывернуть себя всего наизнанку, стать абсолютно уязвимым, довериться целиком и полностью, зная, что любая мелочь в случае чего разобьёт тебя на куски. И он всё медлил. Все продолжал тянуть время, завороженными глазами смотря на пустоту перед собой, в глубине которой виднелся отблеск чужих, но таких родных глаз. Прощаться после примирения было особенно тяжело. Хотелось броситься другу на шею и никогда не отпускать, чтобы тот в ответ никогда не отпускал его. Они смотрели друг на друга бесконечно долго, не зная, какие слова найти. Обоим хотелось высказать то, что пока что говорить было нельзя, а поэтому они неловко рыли землю краем подошв кроссовок. Иваизуми, проявив инициативу, коротко обнял друга и махнул рукой, сказав что-то о завтрашнем матче. А потом развернулся на пятках и направился к своему дому. В животе что-то противно засаднило. Тоору остался стоять на месте, думая о том, почему он так ждал поцелуя, а не дождавшись остался глубоко разочарован. И вроде бы так быть не должно. Вроде бы не должно хотеться целовать друга. Во всяком случае, не рассчитывая ни на какое продолжение. Но тем не менее каждой клеточкой своего тела Ойкава чувствовал необходимость раствориться в Хаджиме на каком-то другом, новом уровне, хотелось оказаться в нем не просто по гланды, но гораздо глубже, хотелось вжаться в него со всей силой, слиться, соединиться и стать одним целым. Секса стало недостаточно. Секс позволял быть рядом только физически и да, безусловно, это было очень приятно, но этого было мало. Даже в моменты близости с Иваизуми, этой самой близости как раз и не хватало. И при таком угле рассмотрения, даже самый жаркий секс проигрывал непродолжительным объятиям во время сегодняшнего матча. Тоору не заметил, что до крови закусил губу. Не заметил, что простоял на месте, пялясь на пустую дорогу чертовы пять минут. Не заметил, как бездна разверзлась прямо у него перед ногами. Не заметил, как стремительно полетел в неё вниз головой. После окончания межшкольных отборочных возможности расслабиться у спортсменов не прибавилось. Скорее наоборот. Ойкава днями и ночами пересматривал повторы матчей, внимательно отмечая все слабости своей и чужих команд. «будешь локти себе кусать из-за игры с шираторидзавой, голову сверну», — пригрозил другу Иваизуми, сразу как они зашли в автобус после последнего матча. «если узнаю, что ты опять вместо сна тренируешься, насильно буду на ночь связывать», — сказал он, когда заметил у шатена синяки под глазами. «не зацикливайся и не застревай у себя в голове, помимо прошлого есть и будущее, а помимо тебя самого есть и команда», — по-наставнически серьезно дал совет, в очередной раз увидев, как Ойкава теребит край футболки в руках, из-за чего-то хмурясь посреди тренировки. Вообще он много чего говорил, но ничего важного сказать так и не смог. «Потом» так и не наступило и тот вечерний разговор быстро был забыт и замят. Иваизуми не знал, что делать. Тысячу раз уже разуверился в том, нужно ли вообще признаваться в своих чувствах. Тысячу раз уже прокрутил несуществующий диалог у себя в голове, силясь подобрать нужные слова. Тысячу раз уже успел смириться со своей судьбой и снова ей воспротивиться. Тысячу раз пытался убедить себя, что не любит, а если и любит, то это скоро пройдёт. И в тысячный раз утвердился в том, что это не так. С тех пор как они помирились, Тоору вновь начал вести себя как прежде, как ни в чем ни бывало. Снова смотрел так нежно и ласково, улыбался так радостно и самозабвенно, касался, говорил и смеялся так, как и раньше, как смотрел, улыбался и касался всю жизнь. И в этом не было ничего странного, ничего необычного. Ничего не изменилось. Он всё ещё не любил. Но всё ещё вёл себя так, словно любит и любил все эти долгие годы. Это больше не сбивало с толку. Хаджиме даже подумал, что снова сможет к этому привыкнуть. Ведь жил как-то раньше и сейчас сможет. Постель делить они перестали как-то молчаливо, без всяких неловких разговоров. Иваизуми решил, что Тоору просто надоело, больше ему помощь Хаджиме не нужна. Может, был слишком занят, может, пресытился, а может, нашёл кого-то другого, кто справлялся получше. Об этом парень старался не думать. Эгоистичная мысль томилась где-то на задворках: «никто не знает его лучше», но Иваизуми активно пытался ее затыкать, хотя это и было правдой. Никто не знал Ойкаву так хорошо, как он. Никому он не доверял своё тело и душу. Никто, кроме Хаджиме не мог изучить, познать, принять и по-настоящему полюбить его. Так что эгоизм был обоснованным. Делить Тоору с кем-то, доверять друга кому-то не хотелось. Но это не ему решать. В разгар тренировочных дней Ойкаву попросили последить за племянником. Родители небольшой компанией уехали куда-то на выходные, а потому присматривать за младшим было некому. Тоору пытался отпираться поначалу, но на самом деле он был вовсе не против провести время со своим племянником, пусть это и значило, что ему придётся немного поработать няней. На тренировку Такеру пришлось взять с собой, всучив пакет яблочного сока и велев не создавать проблем. На самом деле это был далеко не первый раз, когда Тоору брал своего младшего с собой на тренировку, так что его уже многие знали. «эй, такеру, как там успехи с волейболом? вы уже были на каких-то соревнованиях в этом сезоне?», — присев на корточки спросил Маццукава, после того как дал пять мальчику в знак приветствия. «поиграешь сегодня с нами?», — подходя ближе, хитро улыбнулся Ханамаки. «классная футболка!», — выходя из раздевалки, крикнул Ватари. «о, это что ваш брат, ойкава-сан?», — присоединился ко всем любопытный Кьетани. «он мой дядя!», — гордо заявил мальчик. «ну и повезло же тебе!» Иваизуми вышел из раздевалки самым последним, когда тренировка должна была вот-вот начаться. Заметив его, Такеру радостно помахал ему, а Хаджиме в ответ мягко кивнул с небольшим запозданием, стараясь вылезти из своих мыслей. Во время тренировки младший подавал игрокам мячи, а иногда ему специально отдавали пас, чтобы он смог ударить. «сетка не высоковата?», — насмешливо, но ласково спросил Хаджиме, похлопав мальчика по плечу, после того как тот безрезультатно попытался перекинуть мяч. «в самый раз!» Во время тренировочной игры Такеру внимательно следил за происходящим на площадке, иногда выкрикивая что-то подбадривающее в сторону Ойкавы. Но больше всего ему понравилось, как играет Иваизуми. Сильные и четкие удары старшего каждый раз приводили его в восторг так, что он не мог сдержать восхищённые возгласы. Сосредоточенность аса пугала и удивляла одновременно, а его моментальное реагирование на ситуацию на площадке чуть ли не заставляло трепетать. «эй, а ну перестань смотреть на ива-чана! я не буду брать тебя на тренировки, если ты будешь болеть не за меня!», — возмутился Тоору прямо посреди игры. Ойкава и Иваизуми в этот раз играли в разных командах. Такое происходило крайне редко, но для эффективной игры нужно было тщательно отработать все варианты взаимодействия игроков в команде. Тоору сам прекрасно это понимал. Он это и предложил. Но сейчас он совершенно терялся на площадке и проклинал свою же идею, чувствуя себя максимально некомфортно без родного надежного плеча рядом. Он доверял другим игрокам, да, конечно, без этого никак, но ни в ком он не мог быть так уверен, как в Хаджиме. Ни на кого он не мог опираться так, как на него. Ни на кого он не мог так рассчитывать. Играя без него, приходилось в большей степени полагаться на себя, хотя не то чтобы Ойкава когда-то позволял себе расслабляться. Просто обычно, зная, что Иваизуми где-то рядом, что он обязательно ударит по каждому мячу, что ты неосторожно отобьёшь, дышалось легче и на душе было как-то спокойнее. Это просто тренировочный матч со своими же сокомандниками, ничего серьёзного. И Тоору этому рад, потому что играть на ответственном матче без Хаджиме он бы не хотел. Но рано или поздно придётся. Видеть лицо друга по другую сторону сетки странно и непривычно. Ойкава хочет пробудить в себе чувство соперничества, но чувствует лишь страх. Это не просто сетка. Это стена. Та самая стена, что все ещё есть между ними, пусть они оба и пытаются ее игнорировать. Ещё год назад игра против Иваизуми была ничем иным, как забавным вызовом. Но ничего забавного теперь Тоору в этом не видел. Он не хотел быть противником Хаджиме, не хотел соревноваться с ним, мериться силой и гордостью. Он хотел просто поговорить с ним и наконец раз и навсегда разрешить все недомолвки, но он все еще не знал, что ему сказать, а самое главное — не был готов услышать то, что хотел сказать Иваизуми. С незначительным разрывом в счёте победила команда Хаджиме. Такеру, не скрывая радости, захлопал в ладоши, за что Тоору недовольно ущипнул его. «если тебе так нравится иваизуми-сан почему бы тебе не пойти с ним?» Ойкава никак не думал, что племянник воспримет эту его фразу всерьёз, а потому не на шутку взбесился, на выходе из раздевалки увидев Такеру, сидящего на плечах аса. «ну это уже наглость! вижу, меня тут совсем не уважают!» «да не кипятись, у мальчишки просто нюх на победителей», — усмехнулся Иваизуми. «тебе просто повезло, что я сегодня был не в духе», — фыркнул Тоору, чуть вздёрнув подбородок. «вы так говорите, будто не командами играли, а вдвоём против друг друга», — зевая, заметил Иссэй, проходя мимо. «как дети малые», — согласился Ханамаки и, дав пять Такеру, пошёл вслед за другом, не слушая, что Ойкава раздраженно говорил ему в спину. «как насчёт мороженого?» «не откажусь», — как-то обреченно вздохнул Тоору, слегка наклонив голову набок. «я у мелкого вообще-то спрашивал», — усмехнулся Хаджиме, смотря на друга. «ой, да какая разница, идёмте! сегодня всё за счёт победителя» «и кто это так решил?» «я» Радостно дергая Иваизуми за уши, Ойкава-младший увлечённо ест шоколадное мороженое, периодически говоря о том, как классно Хаджиме играл сегодня. «отдай мороженое, ты его не заслужил», — фыркает Тоору, кусая своё фисташковое, — «и вообще ты весь измазался, грязнуля» «не ревнуй», — Иваизуми легонько толкает капитана в плечо, крепко вцепившись в ноги мальчика, чтобы тот при этом не свалился. Такеру смеётся. Вслед за ним начинает смеяться и Хаджиме. А потом, словно нехотя, к ним присоединяется и Ойкава. И всё хорошо. В этом моменте всё действительно хорошо. Иваизуми аккуратно снимает со своих плеч мальчишку и крепко берет его за руку. Тоору, следуя его примеру, берет вторую, смотрит в глаза другу и улыбается, а тот улыбается ему в ответ. Чисто, искренне и тепло. Улыбается так, словно закутывает в плед холодным зимним вечером. Улыбается так, словно держит за руку не Такеру, а самого Ойкаву, невзначай переплетая их пальцы. Так, словно вытирает слёзы и целует в лоб, обещая, что скоро всё наладится. Обещая, всегда быть рядом. Дышать становится легче. Вязкое тепло заполняет внутренности. Нежность. Он чувствует нежность. В каждой клеточке тела. И если бы сейчас Иваизуми сказал, что любит, Ойкава поверил бы. Впервые в жизни так просто взял и поверил бы этим словам. «а дядя ива останется у нас?» «во-первых, он не твой дядя! а во-вторых, у меня сегодня остаёшься ты, достаточно гостей для одного раза» «почему у меня не может быть двух дядь?», — абсолютно проигнорировав вторую часть, спросил Такеру. «потому что Иваизуми мне не брат и не муж» «разве? а ведёте себя как женатая пара» «ах ты ж мелкий—» Ойкава схватил племянника и, оторвав от земли, начал раскручивать, топчась вокруг своей оси. Раздался заливистый ребяческий смех, который звоном колоколов отразился внутри от каждого ребра. Семья. Да, наверное, именно так это слово и ощущается. Так странно, так непривычно. Забавно. Хаджиме криво улыбнулся и отвёл глаза в сторону, чувствуя себя не причастным к всеобщему веселью. «я, наверное, пойду» «куда?» «домой, поздно уже» «если ты не останешься, эта мелочь пузатая того и гляди разноется, так что сегодня ты спишь у меня» «эй!», — Такеру сам не знал, чему возмутился сильнее: словосочетанию «мелочь пузатая» или тому, что его считают нытиком. Да ещё и позорят перед самым крутым волейболистом префектуры! кхм, одним из. «сегодня ты часть нашей маленькой семьи», — Иваизуми вздрагивает и резко оборачивается на Ойкаву на этих словах, а тот непринужденно щекочет племянника, кажется, думая, что это наказание, и не смотрит на друга, у которого внутри только что всё перевернулось с ног на голову. «ура!», — кричит Такеру, убегая от Тоору, который носится за ним вокруг темноволосого парня. «ты даже не скрываешь, что любишь его больше, чем меня, засранец!» Мальчик вцепляется в ногу Иваизуми и, выглядывая из-за неё, показывает язык своему дяде. Хаджиме давно не чувствовал такого спокойствия. Впервые за долгое время вопросов и сомнений в животе парня наступает штиль. Никаких бабочек, только тёплые дуновения летнего ветра. И сейчас Иваизуми наконец готов сказать, что любит. Не пылко, не страстно, не как какой-то страшный, отягощающий факт, который должен все разрушить, а как что-то простое, очевидное, что-то само собой разумеющееся. Как что-то, что он обязан был сказать давным давно. Да, сейчас он был готов вернуть Тоору то, что задолжал. «идём домой?» Иваизуми растерянно кивает на вопрос друга, потому что он уже, он уже дома. Пока Такеру носился по кухне с небольшим игрушечным самолетиком, — который он первым делом положил с собой в рюкзак и уж только потом запихнул туда же трусы и зубную щетку, — Хаджиме помогал Ойкаве готовить ужин. Тот всячески пытался отпираться, говоря, что он и сам прекрасно справится, но Иваизуми был непоколебим. Он хотел проявить заботу, хотел хоть чем-то помочь другу, словно это могло искупить всю его вину перед парнем. Не могло. Но он пытался. При каждом неловком столкновении плечей Тоору едва заметно вздрагивал, будто раньше никогда и не касался Хаджиме. Будто всё, что было между ними ещё недавно — не больше чем сон, странный, глупый и совсем неправдоподобный сон. В реальности же им приходилось заново учиться быть рядом так просто, так непринужденно, будто между ними нет, да и не было никогда никаких недомолвок, будто они просто хорошие друзья и оба в это действительно верят. Во время ужина Такеру, практически не затыкаясь, говорил про волейбол, про свои планы и мечты. «вот вырасту и обязательно буду играть за сборную Японии!» «меньше говори и больше ешь, чемпион», — усмехнулся Тоору. «я хочу, быть как иваизуми. вот так по мячу бам, бам, и чтобы все противники меня боялись» Ойкава уже собирался возмутиться, почему мальчишка не хочет брать пример с него, но Хаджиме вставил слово первым: «волейбол — это не единоличный вид спорта. тут очень важна команда. каждый игрок на площадке выполняет свою функцию. как винтики в механизме все спортсмены работают на общее благо, чтобы каждый смог реализовать свой потенциал и помочь команде придти к победе», — Иваизуми в поучительном жесте помотал туда-сюда палочкой в своей руке, придавая своим словам больший вес, — «нет более и менее важных игроков, однако во многом успех всей команды зависит от связующего. как раз он и просчитывает, когда и какой игрок может наиболее эффективно разыграть свою партию, принеся команде очко. он лучше других должен понимать по какой стратегии идёт игра и как обернуть слабости противника в своё преимущество. ни на секунду связующий не может позволить себе расслабиться и потерять концентрацию. пожалуй, именно на нем лежит самая большая ответственность, пускай собственноручно он редко забивает мячи, поэтому наверное не смотрится на площадке так эффектно как, например, ас» «ого, так значит, ойкава тоже крут?» «да что за!», — вновь ущипнул племянника Тоору. «ага, ещё как крут», — выронил смешок Иваизуми, опустив взгляд в стол. «но почему тогда его команда сегодня проиграла?» «мы играли в непривычном составе. у связующих есть свои отработанные связки, которые они используют тогда, когда хотят добиться сто процентного результата. шигеру привык играть с кьётани, у них выходит очень органичный дуэт, а вот у ойкавы с ним играть не выходит, из-за этого возникают сложности. мне легко подстроиться под другого связующего, а кьётани слишком темпераментный, с ним играть непросто. от его расположения зависит большáя часть игры. плюс, в команде с тоору играли первогодки, а у нас были и ханамаки, и маццукава, да и я, все гораздо более опытные игроки. как я и говорил, каждый игрок на площадке важен. так что как бы гениален не был ойкава, один он победить никогда не смог бы» «и ты тоже?» «и я тоже. честно говоря, я привык играть с тоору, поэтому не мог выложиться на полную сегодня, видя его по другую сторону сетки» «так это ещё не всё, на что ты способен?!» «о, прошу, ива-чан, замолчи, а то ты совсем затмишь меня!», — Тоору в отчаянии вскинул руки, и попытался поскорее сменить тему, пока его племянник не решил обклеить всю свою комнату плакатами с Иваизуми. Пока Ойкава мыл посуду, Такеру утащил Хаджиме куда-то наверх по ступеням, уговаривая его поиграть. Когда Тоору, спустя какое-то время, поднялся за ними следом, то обнаружил, что им и без него было очень даже весело. Именно это он и сказал. А потом сел за стол в комнате и, если бы у него были длинные волосы, обязательно показательно махнул бы ими. «рад, что вы так хорошо подружились» Хаджиме бесшумно подполз к другу на коленях, слегка оттерев кожу о ковёр, и посадил ему на колени старого плюшевого динозавра, которого однажды в детстве забыл у Ойкавы в один из разов, что приходил к нему в гости поиграть. Тоору несколько раз потом пытался вернуть мальчику его игрушку, но тот всё отмахивался и говорил, что он ему уже не так уж сильно нравится, так что Ойкава может оставить его себе. Таким странным образом Хаджиме подарил другу половину своей коллекции карточек с черепашками ниндзя, полумертвого тамагочи, нераспакованную коробку конфет, футболку с покемонами и новенький йо-йо. Тоору до сих пор хранил все эти вещи, а с плюшевым динозавром перестал спать лишь совсем недавно. Иваизуми сгорбился, частично прячась за игрушкой, и будто от ее лица, кривляясь голосом, сказал: «а разве дядя тоору не будет играть с нами?» «дяде тоору нашли замену», — фыркнул парень, стараясь скрыть улыбку. «неправда, этот глупый иваизуми никогда не сможет заменить единственного и неповторимого дядю тоору» «думаешь?» «конечно» «ну не знаю, мне кажется, я тут никому не нужен» «неправда», — Хаджиме внезапно заговорил своим обычным голосом, высунув голову поверх динозавра, и в этот момент Ойкава не мог не отметить некоторого сходства между ними, — «мне очень нужен. и такеру тоже, да?» Мальчик немного испуганно кивнул головой, когда на него устремились две проницательные пары глаз. Судя по всему, Тоору удовлетворили эти слова, потому что он тут же повеселел и слез со стула, забрав игрушку из рук друга. «ну что? во что играем? предлагаю нашествие инопланетян» «и почему мне влетело за то, что я сказал, что вы ведёте себя как женатая пара?», — немного обиженно проговорил себе под нос мальчик, очевидно не понимая, в чем он был не прав. Когда Такеру начал зевать, игру пришлось закончить на словах Ойкавы: «так, всё, кое-кому пора ложиться спать!». Племянник тут же завозмущался, слезящимися от усталости глазами, говоря, что он вовсе не хочет идти в постель. Тоору не поддался этим уговорам, подхватив мальчика руками и уложив его себе на плечо. «а ну отпусти!», — Такеру задергал ногами и начал бить руками по спине старшего, хотя, совсем не сильно. «спокойной ночи», — неловко помахал рукой Иваизуми, когда Ойкава вынес мальчика из комнаты, и коротко улыбнулся. «спокойной ночи, ива-чан!», — раздалось писклявое, но уже приглушенное расстоянием. А затем следом более низкое, но не менее эмоциональное: «какой он тебе ‘ива-чан’!» Иваизуми рассмеялся, представляя выражение лица Ойкавы в этот момент, и громко зевнул. Он и сам уже очень устал, всё-таки день был довольно изнурительный, да и времени было уже много. Приняв душ и почистив зубы, парень расстелил себе гостевой футон в комнате Тоору, прекрасно зная, где он хранится, как и, кажется, всё в этом доме. Хозяин комнаты вернулся в неё лишь спустя какое-то время, и на его лице читалась знакомая усталость. «наконец уложил спать этого маленького гаденыша» Тоору упал на футон друга, совсем не обращая внимания на возражения. «ты был бы отличным родителем», — Хаджиме усмехнулся и аккуратно присел на край постели у босых ног шатена. «дети явно любят тебя больше, чем меня! что за бестолковые создания» «хватит ворчать», — Иваизуми легонько ущипнул друга за пятку, снова проронив смешок из-за звучного «ай!», — «и это неправда. во всяком случае, твой племянник очень тебя любит» «да-да», — фыркнул Тоору и закатил глаза. «а ну двигайся, я себе тут расстелил», — Иваизуми улёгся рядом с Ойкавой, сильно потеснив его толчком в плечо. Футон стал заметно мал для них обоих. В детстве они без всякого стеснения могли спать на нем, даже не прикасаясь друг к другу, если бы им захотелось. Но несмотря на это они всё равно вечно жались друг к другу, забрасывали ноги, руки, голову на другого человека, словно места совсем не было, словно если не вжаться в друга со всей силой, можно было упасть, провалиться в бескрайнюю бездну, разверзшуюся вокруг постели. Сейчас же плечо Иваизуми покоилось поверх плеча Тоору лишь как вынужденная мера. Это ничего не значило. Но даже если бы футон был бы размером со всю комнату, Хаджиме все равно бы прижался к Ойкаве, и если бы тот спросил, то ответил бы, что это вышло случайно. Но не отодвинулся бы. Потому что чувствовать чужое тепло сейчас было необходимостью. Чтобы продлить эту сказку, чтобы ещё хоть на чуть-чуть задержаться в этой иллюзии, в которой они с Ойкавой самая настоящая семья, а это их дом, самый настоящий, в который возвращаться всегда радостно, в котором тебя всегда ждут, в котором нет бесконечных ссор и холода, невыносимого сковывающего холода. «знаешь, что сказал мне твой сорванец?» «м?» «чтобы я не смел тебя обижать. иначе, даже несмотря на то, что я ему очень нравлюсь, ему придётся меня побить» «и что ты ответил?», — Ойкава закусил губу, прожигая взглядом бесконечно мрачный потолок перед собой, надеясь найти там отблеск надежды. «ничего», — Иваизуми смотрел в том же направлении, но ничего в темноте не искал. Смирился с тем, что никакой надежды там нет, — «я хотел пообещать ему, что никогда и ни за что не причиню тебе боль. но я точно знаю, что это не так. как бы я ни старался, из раза в раз я раню близких людей, и я точно знаю, что рано или поздно это произойдёт снова» «ты не можешь ранить меня», — как-то совсем невесело усмехнулся Тоору. Иваизуми рывком сел на футоне и потянулся к футболке Ойкавы, невозмутимо задирая ее вверх. «эй, что ты делаешь? такеру в соседней комнате спит!», — ошарашено выкрикнул парень, но не попытался остановить чужие руки. Хаджиме ничего не ответил. Поднял футболку до уровня груди и замер, а затем аккуратно подушечками пальцев прикоснулся к давно потускневшим отметинам, зажившим ранам и едва различимым синякам, которые уже практически полностью покинули кожу, но всё ещё напоминали о боли своего появления. Пальцы невесомо скользили по рёбрам, оглаживали живот, зависали у тазовой кости, едва выглядывающей из-под шорт. «это другое», — Ойкава внезапно дёрнулся и приподнялся на локтях, параллельно оттянув футболку обратно вниз. «разве?» «я сам просил тебя быть грубее» «даже без этого, я знаю, что не смог бы сдержаться», — Иваизуми слегка отодвинулся, тем самым съехав с футона, и отвернул голову в сторону, — «мне сносило голову, и я не контролировал себя, а потому, даже если бы ты не просил, я бы все равно причинил тебе боль. это приносило мне удовольствие. во всяком случае, поначалу» «но ведь и мне тоже» Тоору нервно прохрустел каждой косточкой в ладонях и по примеру Хаджиме повернул голову к окну, нахмурившись. «наверное, я должен извиниться перед тобой» «за что?» «я использовал тебя» Иваизуми тяжело сглотнул, но ничего не ответил. «порой, мне бывает очень тяжело. слишком много всего давит на меня со всех сторон, но в первую очередь я давлю на себя сам. мне вечно кажется, что я недостаточно хорош, недостаточно ловок и умён, недостаточно стараюсь, не заслуживаю своего места в команде, не заслуживаю хороших оценок в табеле. и в моменте, когда это чувство вины, ущербности, слабости становится слишком велико, мне хочется избавиться от него. хочется наказать себя самого и тем самым получить прощение, получить освобождение», — Тоору все ещё смотрел в окно на темные силуэты деревьев в иступленном отчаянии бьющих по стеклу, и чувствовал на себе пристальный, вероятнее всего встревоженный взгляд, но повернуться не решался. Это игра в гляделки, но наоборот. Игра в кошки-мышки, но никто удовольствия от погони не получает, — «но вероятно я просто трус, а скорее ещё и эгоист, потому что сам разобраться со всем этим я не мог, а потому использовал тебя, чтобы заглушить собственных тараканов в голове, чтобы дать им то, чего они хотят. со связанными за спиной руками я наконец мог выдохнуть, потому что я не мог ничего контролировать, а значит, все неудачи происходили не по моей вине. царапины, синяки, отставленные твоими руками казались хорошей альтернативой селфхарма. я получал освобождение, временное, но такое приятное. и я каждый раз надеялся, что вот-вот ты выдрешь из меня всю печаль своими ногтями, но через открытые раны ее просачивалось лишь больше. и мне хотелось большего. чаще, жёстче, дольше. в какой-то момент я перешёл черту, знаю. в эти моменты мне действительно было плевать нравится ли происходящее тебе, получаешь ли ты удовольствие. потому что я получал. и лишь в моменты нашей близости мне становилось легче», — Ойкава резко обернулся на друга, но посмотрел будто куда-то сквозь, — «так что прости, получается, что услуга была невзаимной» «мне часто снится один и тот же сон», — совершенно не в тему и как-то уж слишком непринужденно сказал Иваизуми, ложась обратно на футон. Тоору недоуменно посмотрел на него, ожидая какую угодно реакцию на это признание, — которое вообще-то далось ему ой как не просто, — но явно не этого. Явно не…безразличия? игнорирования? «мы вдвоём ходим по краю того уступа у океана, на котором любили сидеть, когда ещё были детьми. ты идёшь вдоль самого края, совсем не осторожничая. я едва ли успеваю идти за тобой. кажется, ещё чуть-чуть и ты просто возьмёшь и побежишь. я же слишком боюсь сделать неаккуратный шаг и упасть вниз, а потому неотрывно смотрю себе под ноги и переступаю совсем не спеша, каждый раз вздрагивая, когда из-под моих ног сыпется земля» Парень поджал губы и в момент в комнате стало так тихо, что шум ветра за окном стал оглушительным. «этот сон всегда заканчивается одинаково. ты всегда оступаешься, а я оказываюсь слишком далеко, чтобы тебя поймать, и ты падаешь вниз, а я тут же просыпаюсь, не успевая почувствовать ни страха, ни горя, ни ужаса. знаешь, говорят мы всегда просыпаемся от кошмаров в момент, когда нас убивают, потому что мы не знаем, как выглядит смерть, что будет после неё. вот и я не знаю, как выглядит жизнь без тебя. я не знаю даже, что буду чувствовать, если тебя однажды не станет. не знаю, и никогда не хочу узнать» «послушай, хаджиме, я…», — Тоору помотал головой, все ещё не понимая, к чему это было сказано, всё ещё не в силах принять всю серьезность этих слов, но Иваизуми поспешил всё разъяснить. «я люблю тебя» Вот так просто. «я люблю тебя» Только и всего. «я люблю тебя» И стоило из-за этого так страдать? «я люблю тебя» Стоило. Конечно, стоило. «что?», — Ойкава ошарашено дёрнулся, садясь на постели, и посмотрел на друга такими испуганными словами, словно только что произошло что-то ужасное, непоправимое, а сам Хаджиме даже не осознавал этого, — «нетнетнет. забери свои слова обратно!» «я не могу» «нетнетнет», — Тоору схватился за голову и теперь уже с отчаянием и мольбой в глазах посмотрел на парня, — «умоляю, скажи, что я всё не так понял» «мы же оба знаем, что это не так» «но ты не можешь любить меня» «но я люблю» «нет, не любишь!» «люблю» «замолчи» «ты не сможешь меня больше затыкать. я должен это сказать, а ты должен меня услышать» «но ты не любишь меня. ты ведь даже не знаешь, что это такое» «возможно» Иваизуми сел на колени и обхватил одной рукой запястья Ойкавы, не придавая никакого значения его попыткам вырвать их из хватки. Вторую руку он поместил на затылок парня и спокойным и уверенным взглядом заглянул ему в глаза, заставив Тоору наконец посмотреть не сквозь него, а внутрь. Чтобы он поверил. Чтобы он попытался понять. «ты моя весна. ты мое лето. ты моя осень и зима. ты — все то, что я так ненавижу, и все то, что я люблю. я ненавижу себя в тебе, и без ума от тебя во мне. только ты можешь сделать мне так больно, и только с тобой мне может быть так хорошо. даже если бы я захотел, я не смог бы от тебя отказаться. но я и не хочу. если ты позволишь, я буду с тобой и в радости, и в печали, как бы тяжело не было. и я останусь, даже если все уйдут. и буду любить тогда, когда ты сам не будешь. когда вдруг забудешь, что ты имеешь право любить и быть любимым. когда забудешь, насколько на самом деле удивителен» «я буду любить тебя, чтобы это, блять, ни значило. потому что я живу, пока держу твою руку в своей руке, пока слышу твой голос и твой смех, пока смотрю как ты улыбаешься. я не хочу причинять тебе боль и не хочу, чтобы ты думал, что ее заслужил» Чужие руки мирно покоятся в горячих ладонях. Говорить легко и приятно, и Иваизуми говорит, пользуясь возможностью. Говорит без остановок, практически не дыша, натыкаясь словами на слова, путаясь в мыслях, и в итоге совершенно переставая думать. Он копил эти слова долгие годы. Он, как скряга, складывал их в сундук, на котором спал, ел и молился Богу о чуде. Но на потолке никакой надежды нет. Она есть в глазах. В этих блестящих опалах, что смотрят на него сейчас с таким трепетом, с такой благодарностью, с такой нежностью, с такой верой, какую Хаджиме никогда не находил в своих сложенных ладонях. «я обязательно поймаю тебя, если ты вдруг оступишься. я ни за что не дам тебе упасть. потому что если и падать, то только вместе, крепко взявшись за руки» Вкус соли на губах. Запах океана. Поцелуй приливной волны. Летний бриз в голове, долгожданный штиль в сердце. И он тонет, тонет, тонет, падает в бездну. И пусть. Пусть на самое дно, пусть в рай, пусть в ад, пусть на два метра под землю. Главное — держать его за руку. И никогда не отпускать. «ты плачешь», — Тоору держит лицо парня в своих ладонях, слегка надавливая большими пальцами на щёки. «разве?» «это ничего страшного. нет, вернее, это даже хорошо, потому что я тоже» Иваизуми впервые разрешает себе чувствовать, по-настоящему чувствовать и не бояться это показать. А Ойкава этому радуется. По-глупому радуется, сцеловывая слёзы с чужого-родного лица. «ты плачешь» «да, кажется, да» Слёзы неконтролируемо бегут вниз по щекам, а Хаджиме хрипло смеётся, не пытаясь вытереть их или скрыть. «я— я давно догадывался, но всё никак не мог в это поверить. не мог поверить, что меня и вправду можно любить, зная так хорошо, как знаешь ты» «заткнись, или я тебя сейчас ударю!» Снова поцелуй. Снова руки на руки, грудь на грудь, глаза в глаза, но в этот раз всё по-другому. В этот раз всё по-честному, в этот раз все взаправду. Объятиями крепко вжимаются в друг друга двое мальчишек: один, что никогда не знал, что значит любить кого-то и другой, что никогда не знал, какого это быть любимым. Гораздо позднее на каком-то интервью Тоору, уже став всемирно известным спортсменом, на вопрос журналиста о природе увлечения спортом скажет, что любил волейбол всю свою жизнь. Но это совсем не так. Он всю жизнь любил только одного человека, а любовь к спорту стала лишь последствием. Всю свою жизнь он любил Иваизуми Хаджиме.