somniat in mari

Это был обычный июньский вечер. Солнце дарило городским пейзажам Йокогамы последние лучи. Золотые и красные блики перебегали от здания к зданию, касались веток деревьев и, слепящими глаза огоньками, оставались на воде, то и дело перепрыгивая с волны на волну. Теплый бриз нежно касался лица, сдувая с него непослушные пряди черных волос. Море сегодня штормило чуть больше обычного, поэтому всплески воды и ненавязчивый шум волн не давали пробиться на набережную звукам вечернего города. Люди, тихо сидящие в прибережных кафе, тоже не мешали прогулке. Именно этого и искал Федор, приходя сюда поздно вечером. Идти одному на городскую набережную, чтобы поразмышлять. Может такой ход и был слегка опрометчивым в разгар войны организаций, но нигде, кроме как вблизи моря, Федору не могли приходить действительно толковые идеи. Запах соли, водорослей и песка защекотал ноздри сильнее по приближению к воде. Привычка размышлять сидя на остывшем песке была у Федора с ранних лет. В детстве он так же сидел на берегу Финского залива, позволяя порывам ветра охлаждать лицо и перекидывать с места на место пряди темных волос. Парень скинул с себя плащ и постелил его прямо на остывший песок, попутно разминая затекшие плечи. Неловко плюхнувшись на импровизированную подстилку, Федор уставился на воду. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, поэтому лишь Луна и находящиеся поодаль фонари освещали то, как волны равномерно перекатывались взад-вперед, оставляя на песке мокрые следы. Около четверти часа Федор сидел и зачарованно смотрел на воду, отбросив любые размышления. Голова приятно опустошилась, наступило долгожданное после тяжелого дня расслабление. Покоя не давал только разгорающийся между организациями конфликт, рассчитывать в котором «крысам» приходилось только на себя. Вооруженный конфликт — дело затратное и, для людей, привыкших скрываться, наблюдая за всем из-за кулис, был совершенно бесполезен. Ни контроль порта, ни власть над Йокогамой, ни связи с правительством Японии и других государств — ничто из этого не интересовало Федора так сильно как книга. Любому непосвященному покажется, что такие размышления абсурдны. Что какой-то кусок переработанного дерева идет в сравнение с портом или даже целым городом. Однако, владей ты хоть всеми портами мира или имей связи с любыми правительствами, никакой реальной власти ты не имеешь, пока не контролируешь сознание людей, живущих там. Города, регионы, страны — все это создано и регулируется людьми, живущими там. Ни одно правительство не имеет власти, пока его не признают. Портовая мафия заслужила это признание кровью. Подобная беспощадность заставила жителей Йокогамы поверить в то, что подчинение ее воле — единственный способ остаться в живых. Люди грешны и глупы, однако все равно всеми конечностями цепляются за свою бессмысленную и бесцельную жизнь. Видимо они задумываются над своими мотивами меньше, чем над выбором начинки очередного пончика к кофе перед работой. Работой, которая также нужна им лишь для поддержания своего существования. Казалось бы, зачем нужна книга, чтобы управлять толпой таких серых и пассивных существ? Зачем изменять их сознание таким сложным образом, когда кажется, что достаточно элементарного внушения? Но увы, не все так просто. То, что однажды попало в их голову, выбить почти невозможно. Особенно если убедить их в том, что до этого додумались они сами. Разорвать логическую цепочку, которую человек построил в голове якобы сам почти невозможно. В большинстве случаев правительства, главы организаций, крупные боссы рассуждают о людях как о ресурсе. Однако вы вряд ли встретите человека, который будет воспринимать ресурсом себя. Каждый считает себя особенным и отличающимся от других. Однако одинаковые системы ценностей и образы мышления говорят сами за себя… На середине размышлений Федора прервал противный звук телефонного звонка. Возвращение в реальность было похоже на пролитый на лицо стакан воды рано утром. Поморщившись, Федор принял звонок, даже не посмотрев, кто может беспокоить его в столь поздний час. Ало, — слегка сонным голосом едва успел проговорить Федор. Ах, какая чудесная ночь, Дос-кун! Неужели вам приятно проводить ее не разделив ни с кем?— проговорил задорный голос из трубки. О Господи! Николай, какого черта ты звонишь мне, не имея никаких срочных дел, — прорычал в ответ Федор, намереваясь сбросить трубку. - Как грубо!— промурлыкал Гоголь,— Дос-кун, неужели вы не считаете желание провести время с дорогим другом за срочное дело! - Хочу лишь поинтересоваться, с каких пор мы друзья? — осознавая, что Николай уже не отвяжется, пробормотал Федор. Я уже около часа наблюдаю за вашим сидением на морском берегу. Ах, как таинственен и прекрасен ваш образ! Мне захотелось присоединиться, — игнорируя вопрос, с прежней бодростью и задором продолжал о своем Гоголь. Федор таким рвением не отличался, но выбора у него явно не было. Он повесил трубку и откинул голову назад, глядя на мерцающие высоко в небе звезды. Времени задуматься о смысле их появления и существования не было. А ведь эти же звезды, эту же Луну видели все известные миру гении, литераторы, рабы, воры — каждый человек, когда-либо видевший ночное небо. Думали ли они хоть о чем-то, глядя на эти безмолвные газовые шары, находящиеся в миллиардах километров отсюда? Федор прикрыл глаза, наслаждаясь последними мгновениями тишины. Пару минут спустя ухо Достоевского уловило звук чьих-то бодрых шагов. Подшвыривая носами ботинок песок и гальку, к нему приближался непрошенный компаньон. Глубоко вздохнув, Федор принялся рассматривать его внешний вид. В образе клоуна день ото дня ничего не менялось. Вся одежда была двухцветной: штаны в черно-белую полоску, жилетка с разного цвета половинами, даже плащ — неизменный элемент его гардероба, был белым сверху и черным внутри. Только обе перчатки на его руках были черные. Золотого цвета коса спускалась до самого пояса, выбившиеся из нее пряди красиво обрамляли лицо, а на макушку была надета белая слегка нелепая шляпа-цилиндр. — Стоит заметить, твой образ довольно символичен. Во имя светлых помыслов ты творишь грех, убивая, едва ли разбирая кого. Не важно: враг он тебе, друг, предатель, прохожий. Ты так же грешен, как и все остальные, но твое существование, пусть и бессмысленное, но все же не бесцельное, — переводя взгляд в пол и пытаясь разглядеть едва ли заметные в темноте песчинки, сказал Федор. — Ах, Дос-кун! Не заставляйте меня разочаровываться в Вас! Неужели даже ваш изощренный ум не в состоянии понять смысл моей жизни, когда я прямым текстом выдаю его каждой жертве!— воскликнул Николай, подкидывая камень острым носом ботинка. — Но я ведь не твоя жертва, давай же, расскажи и мне. — Ну раз господин Достоевский так просит, то я сделаю милость, — сказал клоун, расплывшись в широкой улыбке,— Так вот, все невероятно просто. Свобода. Единственное, чего я хочу, это свобода. Я хочу понять ее суть и сущность. Что есть человек, перед которым нет границ ни закона, ни нравственности. Мой смысл — это создание мира, в котором все, в том числе и я, будут поистине свободны. Где понятия «границы» не существует. Где можно творить любой произвол и не нести наказания, не чувствовать вины. Я ведь все еще человек, продукт общества, где все сковано кандалами. Я осознаю, что мои убийства жестоки. Я слышу крик, мольбы, просьбы о милости, но не могу понять, почему им так хочется вернуться в клетку? Но я смеюсь, смеюсь громко и радостно, ведь я-то знаю, что выполняю свой долг и свой смысл — я дарю им свободу. Закончив свой монолог Гоголь хихикнул и, сняв с плеч плащ, постелил рядом с Достоевским. Федор молча разглядывал песок и камни под своими ногами, осмысляя слова Николая. В этих словах была своя правда, но людская кровожадность не имеет границ. Свобода — это своего рода власть, власть над своей жизнью. А разве можно давать власть глупым людям, не знающим, что им делать даже тогда, когда перед ними готовая модель. Да и в принципе подобная мысль утопична, потому что люди попросту не смогут не мешать свободе друг друга. Пока Федор тонул в собственных размышлениях, Гоголь, хитро улыбнувшись, лег на свой плащ, уютно устроившись головой на коленях Достоевского, и принялся разглядывать в небе исчезающие с рассветом звезды. Федор, слегка удивившись подобной наглости, все же позволил клоуну устроиться на своих ногах. Уже светало. Ночь уступала место утру. По воде забегали розоватые блики. Ветер все так же нежно ласкал лицо, сдувая с него непослушные черные пряди. Впервые за долгое время Федор почувствовал голод, отдающий тянущей болью в желудке. — Стоит пойти выпить чаю с чем-нибудь, — сказал Достоевский, опустив голову и заглянув в широко распахнутые глаза клоуна. — Верно, я тоже проголодался, — широко улыбнувшись сказал Гоголь, мгновенно подорвался с колен Федора и закутался в плащ, — вперед! — воскликнул клоун, протягивая вперед руку в элегантной черной перчатке. Федор молча принял протянутую руку, попутно стряхивая с плаща песок. Затем они тихо пошли вдоль набережной в поиске ближайшей открытой чайной. Федор молча брел, любуясь тем, как перекатываются взад-вперед волны, освещаемые первыми розоватыми лучами. Все это слегка навевало тоску по родному Петербургу и таким же волшебным водам Финского залива. Гоголь шел рядом, подбрасывая плоский камешек острым носом ботинка. Обоим было нечего сказать друг другу. Но это никак не портило красоту утра.