somniat in mari

Наступило утро, однако, не взглянув на часы, понять это было невозможно. Отсутствие окон в квартире полностью убивало ощущение времени. День и ночь смешивались во что-то однородное и не имеющее границ. Возникало ощущение, будто мира снаружи просто не существовало. Была только эта квартира со странным интерьером, уже ставшим привычным, запах ладана и трое парней. Совершенно не верилось, что с момента их знакомства прошло не больше суток. Осаму лениво разомкнул веки. В спальне все так же стоял полумрак. С кухни доносился приятный аромат, звук шкворчания чего-то на раскаленной сковородке и звон посуды. На несколько секунд детектив ощутил сильный прилив тепла. Сколько не старался, он не мог вспомнить такого же утра в своем детстве. Но прямо сейчас он ощущал себя маленьким мальчиком, у которого нет ни забот, ни планов, ни потерь, ни недопонимания. Будто сейчас его усадят на колени, поцелуют в лоб и расскажут о том, как прекрасен и огромен мир. У Осаму никогда не было такого, но он ощущал этот прилив тепла и уюта каждой клеткой своего тела. Окутанный этими приятными ощущениями, Осаму нехотя спустил ноги с кровати. Волосы детектива были взъерошены и смешно торчали вверх. Бинты на шее и руках размотались и сползли. Голова слегка болела после долгого сна. Потянувшись и потерев заспанные глаза, детектив неловко встал на ноги и, на ходу поправляя футболку, которую Николай по доброте душевной отдал ему вчера вечером, поплелся в кухню. Осаму, морщась от неприятных ощущений, доставляемых холодным бетонным полом, вышел в коридор. — Так какой дальше план, господин Достоевский, он остается? — спросил как всегда бодрый голос Николая. — А ты как хочешь? — скучающим тоном задал встречный вопрос Достоевский. — Оу, как приятно, что вы интересуетесь моим мнением, — радостно воскликнул Николай, — я бы хотел, чтобы он остался, вы все время работаете, а с ним я могу провести время, — пожал плечами клоун, откидываясь на спинку своего стула. — Хочешь сказать, что со мной скучно? — взвился Федор, мгновенно сделав обиженное выражение лица, — тебе, между прочим, тоже не помешало бы работать, я регулярно выполняю за тебя твои обязанности. — Ах, простите, мой господин, — смеясь сделал реверанс Гоголь. — Всегда бы так, — ухмыльнулся Федор, — что насчет детектива, то он знает слишком много, чтобы отпустить его. — А ты действительно думаешь, что я уйду? — засмеялся Дазай, появляясь в дверном проеме, — меня вкусно кормят, укладывают спать, не заставляют писать отчеты и вставать по утрам на работу. По-моему, отличная причина, чтобы остаться. Если еще на свежий воздух выводить будете, то я вообще никуда никогда не уйду. — Ага, — буркнул под нос Федор, — только никого из вас я в кабинет пустить не могу, а спать на диване — настоящая пытка, — скрещивая руки на груди, сказал Достоевский. — Ты сам загнал себя в эту ловушку, — хмыкнул Осаму, поглядывая на Николая, который накладывал на тарелку горячие, источающие пар, блинчики и поливал их сладким малиновым джемом. Пряные, сладкие, душистые и дурманящие ароматы смешивались в воздухе кухни, вызывая тянущее чувство под языком. Николай подал Осаму тарелку и налил чай. — Спасибо, — улыбнувшись Николаю сказал детектив, — а ты сам ешь вообще? — с легким недоумением спросил Осаму. — Я предпочитаю что-то более легкое, но люблю готовить, поэтому делаю это для других. Мне больше нравится смотреть, как ты и Дост-кун едите, чем есть самому, — улыбнулся Николай. — Возьми меня замуж, — с набитым ртом проговорил Осаму. — Я успел раньше, — надменно фыркнул Федор. — Что? — чуть не поперхнулся Осаму, обращая округлившиеся от удивления глаза в сторону Николая. — Спокойно, — глядя на обалдевшего Осаму, засмеялся Николай, — мы часто шутим, что я его жена, потому что выполняю ее традиционные обязанности, но на самом деле никаких романтических отношений между нами нет. Он просто тебя испугать хотел. Разве я полез бы вчера к тебе в кровать, если бы был в отношениях, — усмехнулся Николай, краем взгляда замечая, как округлились после его слов глаза Федора. — Вспоминая этот случай, я тоже сейчас напрягся, — бросив быстрый насмешливый взгляд на Федора, хмыкнул Осаму. — А я сейчас вообще ничего не понял, не говорите, что-то, о чем я сейчас подумал, правда, — состроив трагически-недоумевающее лицо, вздохнул Федор. — А ты ревнуешь? — сощурился Осаму. — А так постоянно! — всплеснув руками воскликнул Николай, — стоит мне привести кого-то или рассказать о том, с кем я провел ночь, он тут же заводится! Мы же друзья, что в этом такого, — возмутился Гоголь. — Ууу, Федя, — складываясь пополам от смеха, провыл Осаму, глядя на то, как лицо Достоевского наливается краской до самых ушей. — Ведешь себя как глупый мальчишка, хотя тебе уже за двадцать, — фыркнул Федор, — и вообще, нечего себе надумывать, — встав со своего стула и двинувшись в сторону двери, ответил Достоевский. — Да ладно вам, Дост-кун, — обнимая из-за спины мужчину руками за талию, протянул Николай, — не злитесь, вам больше идет улыбка, — усмехнулся Гоголь, сильнее прижимая к себе Достоевского, готового провалиться сквозь землю от смущения. — Кстати, я бы хотел подышать свежим воздухом, от этого ладана можно задохнуться, — потягиваясь и с насмешкой поглядывая на мужчин, протянул Осаму. — Исключено, — снимая с себя руки Николая, отрезал Федор. — Ну почему, — заныл Осаму, — я правда никуда не уйду. — Уходить-то ты может и не собираешься, но передать информацию можешь вполне. — Мне пока что нечего передавать, просто напишу Куникиде о том, что заболел и не смогу прийти на работу, — пожал плечами Дазай. — У меня нет причин тебе верить, — отрезал Федор. — Давай я дам тебе записку, ты прочитаешь и лично отправишь. А меня с Николаем отпустишь погулять, он проследит, чтобы я не отправил ничего больше, — сложив руки как для молитвы и опустив голову законючил Дазай. — Даже не знаю, — протянул Федор, — ты вполне себе можешь попытаться обмануть Николая. — Да как ты вообще мог обо мне такое подумать! — драматично всплеснув руками, воскликнул Осаму, — Мы друзья! — Ладно, — выдохнул Федор, — но не приближайтесь к порту и зданию агентства. Записку свою при мне напишешь прямо сейчас. — Отлично! — воскликнул Осаму, подскочив со своего места. — Тут сиди, сейчас бумагу и ручку принесу, — вздохнул Федор. Спустя пару минут Достоевский вошел, держа в руках чистый белый лист и черную шариковую ручку. — Пиши, — становясь над душой вздохнул он. Дорогой Куникида! Я Управы, Конечно, Родненький, найти не могу Совсем, шок. Очень болит нога у лентяя. Если не издохну — явлюсь, как ни в чем не бывало, — нацарапал на листе Дазай, специально скосив несколько букв, и передал листок Федору. — Долго придумывал? — взглянув на листок хмыкнул Федор, — первыми буквами написать «я у крыс», какая банальщина. — Ну вот, ты меня раскусил, — грустно вздохнул Осаму, — не будешь отправлять? — Да нет, — пожал плечами Федор, — отправлю. Сказав это, мужчина положил листок в конверт и плотно заклеил, лично записав адрес. Внутри себя Дазай с облегчением выдохнул. Федор не заметил еще один шифр, записанный в сообщении: Дорогой Куникида! Я уПравы, кОнечно, рОдненький, найти не могу совсем, ШОК. Очень Болит Нога У Лентяя. Если Не Издохну — Явлюсь, как ни в чем не бывало. На этих буквах он чуть сильнее нажимал на ручку, заставляя буквы приобрести рельеф на обратной стороне листка. Обычный человек никогда бы не придал этому значения, но для идеалиста-Куникиды это было причиной, чтобы заставить переписать отчет. Мысленно Осаму молился, чтобы напарник понял его сообщение, потому что если не поймет он, то не дано и никому другому. Детектив проводил Достоевского взглядом, а затем переключил внимание на скучающего Николая. — Ну что, куда пойдем? — спросил Осаму. — А ты куда хочешь? Не просто так же ты предложил выйти. Ежу понятно, что тебе куда-то надо, — лениво размешивая сахар в чае, ответил Николай. — Я хочу покурить, — усмехнулся Осаму, — у себя я могу это делать прямо в комнате, но здесь наш священник мне скальп по сантиметру срежет, если я хотя бы достану. Поэтому хочу сходить за обычными и электронкой. Зависимость дело известное, а каждый час меня отсюда никто выпускать не будет. — Ох, не дай Бог Дост-кун от тебя почувствует этот запах, — смеясь протянул Николай, — я однажды пришел, так он меня так мочалкой натер, что вся кожа два дня горела. — А прям лично помоет? — хохотнул Дазай. — Ему этот запах напоминает о какой-то серьезной травме из детства, как и запах алкоголя. Поэтому ни то, не другое на дух не переносит, — на полном серьезе ответил Николай, — так что постарайся избавиться. — Ладно, — вздохнул Дазай, — постараюсь не сыпать ему соль на старые раны. Тогда сходим еще к морю, я так скучаю по его запаху и шуму. — Но Дост-кун же сказал не приближаться к порту, — скучающе ответил Николай. — Так кто говорит о порте? Можем пойти куда-нибудь вроде дикого пляжа. — Даже не знаю, — протянул Николай. — Я обещаю ни с кем не связываться, я совершенно не хочу доставить тебе неприятностей, — заверил его Осаму. — Наверное мне придется пойти на уступку, раз ты так просишь, — улыбнулся Николай, заглядывая внутрь карих глаз детектива, и замечая в глубине его темных, чарующих зрачков радостную искру, — но я хочу взять с тебя слово, что ты и вправду мне друг и не собираешься создать проблем, — становясь чуть серьезнее и протягивая Осаму руку, сказал Гоголь. — Спасибо тебе огромное! — ответил Осаму, крепко пожимая протянутую руку и, между делом, замечая, насколько она изящная и в то же время сильная. Несмотря на то, что Николай встал раньше всех и приготовил завтрак, выглядел он очень опрятно и по-домашнему. Роскошные белые волосы были заплетены в тугую косу, а шапка волос у лица причесана и уложена. Он стоял босиком на деревянном полу, одетый в спортивные штаны и слегка растянутую объемную футболку. Образ скрывал все достоинства его грациозного и изящного и в то же время мужественного тела, однако совершенно его не портил. Осаму на его фоне выглядел совершенным неряхой. Хотя, чего греха таить, не мылся и не приводил себя в порядок он пару дней точно. Он сидел на стуле, одетый в одну футболку Николая, едва ли доходившую ему до середины бедра, со слегка отросшей щетиной и накручивал на палец прядь взъерошенных и торчащих волос. Внезапно Осаму ощутил на себе пристальный взгляд Николая. — Что? — слегка нахмурился детектив в ответ. — Да я тут подумал, — смущенно протянул Гоголь, — может мы тебе штаны поищем, у вас с Дост-куном почти одинаковый размер. — А тебя это так смущает? — пожал плечами Осаму, — Мы оба парни, в этом нет ничего такого. Сейчас оденемся как на прогулку. — Не знаю, просто я не привык, наверное, — пожал плечами Николай. — Странно, что ты удивляешься такому, учитывая, как беспардонно Федор скинул при мне футболку вчера вечером, — хмыкнул Осаму. — Пожалуй, я воздержусь от вопросов, — прокашлялся Николай, — давай лучше провожу тебя в ванную, приведешь себя в порядок. Дазай молча кивнул и пошел за Николаем в комнату, дверь в которую находилась под ковром в спальню. Что было странно, ведь в туалет вела дверь, находящаяся на одном уровне с остальными комнатами. Однако Дазай решил не сильно утруждать себя вопросом санузлов в этой квартире и спустился в ванную по удобной деревянной лесенке. Николай в это время улегся на свою кровать, листая сборник стихов Высоцкого. — Две синевы у горизонта скрещены. Не правда ли, морской хмельной невиданный простор сродни горам в безумье, буйстве, кротости: седые гривы волн чисты, как снег на пиках гор, — прошептал про себя знакомые слова Николай, пытаясь во время произнесения прочувствовать каждый звук. Эти строки так сильно навевали воспоминания о Родине и детстве. Он в жизни видел множество красот. Но ни одни горы не были милее родных Карпат, ни одни реки не были мощнее Днепра, ни одно море не шумело так же убаюкивающе, как Черное, ни одни люди не были так же милы и гостеприимны. Но дороги назад не существовало. Те места никогда не подарят ему былых чувств, это осталось лишь в воспоминаниях, греющих душу в холодный зимний вечер. Этот мысленный островок был местом бесконечного тепла, бесконечной любви, бесконечной свободы. Туда, закрыв глаза и закутавшись в плед, Николай мог сбежать из кандалов, давящих на шею, перекрывая воздух, сжимающих запястья и лодыжки, оставляя болезненные синяки от любой попытки вырваться. Хотелось кричать и рыдать во весь голос, но цепь на горле позволяла только хрипеть и мычать. Любой, даже самый незаметный на первый взгляд, звук извне мог вырвать Николая из того состояния, когда он снова становился ребенком. Его глаза горели яркими зелеными огоньками, из косы торчали цветы и соломинки, смех был задорным и искренним, книжные герои казались такими умными и взрослыми, а дождливые дни тянулись так медленно. Он делал все, что душе угодно, и ощущал ту самую свободу, которую до сих пор не мог описать. Он был свободным несмотря ни на что. Никакие насмешки, плевки и побои не тушили огонь в его изумрудных глазах. Все эти дети еще не успели оторваться от материнской юбки, а уже были закованы в кандалы. Поток мыслей Николая прервал звук шагов вошедшего Федора. Оценив взглядом ситуацию, Достоевский мягко присел рядом с другом. — Ты снова вспомнил о детстве? — глядя в пол, тихо спросил Федор. — Вы как всегда правы, Дост-кун, — глядя в потолок, на выдохе ответил Николай. — Я не знаю, что я могу сделать, чтобы ты почувствовал себя легче, правда не знаю, — все так же тихо пробормотал Федор, — я не смогу вернуть тебя на годы назад. — Я понимаю и не прошу вас ни о чем, вы итак сделали слишком много для меня. — Мне странно признавать подобное, но я будто привязан к тебе, — продолжая смотреть в пол и заливаясь краской проговорил Федор, — всю жизнь я считал, что любая близость навредит мне, что я выше всего этого. Но, видимо, я все еще человек, который поддается слабостям, — дрожащим от неуверенности голосом продолжал Федор. Николай не видел его таким, наверное, никогда раньше. «Демон Федор», одержимый своими теориями и идеями безумный гений, куда-то исчез. На его месте вдруг появился маленький мальчик, морщащий и прячущий нос от мерзкого запаха перегара и в страхе закрывающий заплаканное лицо руками. Мальчик, который, впервые побывав в церкви, поверил, что Бог любит его и вцепился в эту любовь зубами и когтями. Это стало единственным светом в его жизни. Казалось, что этот мальчик давно исчез, затерялся где-то в прошлом, был заточен в ледяную броню. Но вот он снова появился. Появился таким, будто и не исчезал никогда. Николай был глубоко поражен таким нежным и уязвимым Федором. Глаза клоуна быстро задвигались в попытке поймать взгляд Достоевского. Этот момент сближения каждый из парней ощущал каждой клеточкой тела. Между ними будто устанавливалась та связь, которая должна была установиться уже давно, но так и не получала шанса. Не сговариваясь, парни мягко обняли друг друга. Достоевский почувствовал, как его плечо стало намокать. — Простите, — всхлипнул Николай. — Ничего, — прижимая его крепче, прошептал Федор. — Простите, что смеялся над вами. Я не знаю, почему был так жесток, вы ведь так мне дороги. А я не по наслышке знаю, как это больно, — не прекращая вздрагивать от рыданий, шептал Николай, — я умоляю, простите. Я слишком далеко зашел в своих поисках свободы. — Я вовсе не держу зла, я и сам относился к тебе слишком пренебрежительно. Обманывал сам себя. Пытался строить из себя наместника божьего, но я… я не справился, — все сильнее обмякая в объятиях Николая, шептал Федор. — Вы справились. Богу, если таковой существует, не чужда любовь. Вы, наоборот, лишь приближаетесь ко всем разгадкам. Это и вправду серьезный шаг. Достоевский молчал, пытаясь переварить произошедшее. Мысли бешено крутились в голове, создавая ощущение, будто сейчас она взорвется, раскидав по спальне осколки черепа. Внезапно хлопнула дверь и из ванной вышел свежевыбритый, чистый и пахнущий цитрусами Дазай. Он был в той же футболке, что и утром. На предусмотрительно наброшенное на плечи полотенце с мокрых волос стекали капли воды, оставляя за собой извилистую дорожку. Руки были туго перемотаны слегка несвежими бинтами, однако вид это нисколько не портило. — Ну что, Николай, готов выйти из этой дыры? — задорно начал он, однако его взгляд остановился на заплаканном лице Гоголя, — Что у вас случилось? — обращаясь к Федору, с легким недоумением спросил детектив. — Думаю, он сам тебе все расскажет, — поднимаясь с кровати, произнес Федор. — Дело во мне? — растерянно спросил Осаму. — Ничуть, — хмыкнул Федор, выходя из комнаты. Постояв пару секунд в полном замешательстве, Осаму сел на свою кровать, молча уставившись на происходящее. Протерев лицо краем футболки, Николай тепло улыбнулся. — Давай сделаем вид, что ты ничего не видел, — сказал Гоголь, поднимаясь с кровати, — пойдем одеваться, помнится, ты хотел на море. Твои вещи под подушкой, плащ в коридоре. — Николай, — позвал Гоголя Осаму, — если ты не готов делиться, то ничего страшного, я не собираюсь давить. А если готов, то я выслушаю тебя во время прогулки. — Спасибо, — по-доброму моргнув и тепло улыбнувшись, прошептал Николай. Через десять минут оба парня были готовы. В руках Николая материализовался крохотный стеклянный флакончик, закрытый кусочком бутылочной пробки. Внутри был белый, с рубиновыми вкраплениями, порошок. Николай бережно высыпал себе на ладонь небольшое, не больше щепотки, количество и растер. В воздухе запахло так же странно, как и в первый раз. Осаму поморщился и провел рукой по горлу, предотвращая рвотный позыв. Николай положил флакон с остатками порошка в нагрудный карман и, приобняв Дазая за талию, накрыл его плащом. — В добрый путь! — воскликнул он, с помощью способности перемещая их на улицу.