somniat in mari

В глаза ударил яркий дневной свет, заставляя недовольно скривиться, пытаясь спрятать взгляд. Лёгкий прохладный ветер продул тонкую ткань плаща, и Дазай с непривычки поежился, потирая руками предплечья, которые снова и снова покрывались мурашками. Легкие, привыкшие к тяжёлому, слегка спертому, наполненному запахами ладана, выпечки и резины от многочисленных проводов, воздуху квартиры наконец наполнились кислородом, заставляя голову кружиться. Стоявший рядом Николай ущипнул себя за переносицу, слегка наклонившись вперёд, его состояние после долгого нахождения в квартире тоже оставляло желать лучшего. Вот они оба и вырвались на желанную свободу, могли расслабиться и вздохнуть полной грудью. Солнца не было, серые облака, больше похожие на дождевые тучи, затянули небо, почти не оставляя чистых голубых просветов. Район не был похож на обычный квартал Йокогамы, он больше напоминал пригород с его беспорядочно разбросанными унылыми многоэтажками и выцветшими вывесками супермаркетов. Асфальт лежал не везде, большинство дорог были гравийными, с бесчисленным количеством промоин, которые за долгие годы без ремонта превратились почти в полноценные овраги. Пахло сыростью, однако нос не улавливал привычного запаха морской соли, столь свойственного Йокогаме, даже если находишься далеко от набережной. Дазай смутился от окружающей его действительности, это не было похоже не только на Йокогаму, но и на Японию в целом. Однако он ошибался, это и правда был пригород Йокогамы, один из самых дешёвых и тихих спальных районов. Это место никогда не светилось в криминальных новостях, здесь никогда не происходило ни драк, ни ограблений, ни убийств. Люди, живущие здесь, словно роботы вставали рано утром, шли к станции пригородных поездов, ехали на работу, семьянины шли в магазин и спешили домой на ужин, холостяки заворачивали в ближайшую забегаловку, чтобы перекусить фастфудом и забыть этот день с помощью саке. Все было настолько однообразно и серо, рутинно и долго, что навевало сонливость, попав в этот мир ты, будто приставшая к колесу соломенка, начинал вращаться вместе с ним. Это как раз то, что объединяет все страны мира, где бы ты не жил, через время рутина схватит тебя своими цепкими когтистыми лапами, подчиняя своим скучным законам. Мужчины переглянулись между собой, взгляд Дазая выражал непонимание, а Николай спокойно оценивал окрестности. — Что происходит? Где мы? — в недоумении спросил детектив, с надеждой на внятный ответ глядя на Николая. — Мы находимся в нескольких улицах от той, где находится наша квартира. Это пригород Йокогамы, — ответил Гоголь, с усмешкой взглянув на Осаму, — ну как тебе Таймс сквер? — хохотнул Николай. — Неплохо, крыса, как всегда, обо всем подумал, спокойный район с достаточно лёгким доступом к порту и достаточно далёким от мафии расположением. Да и если Огай возьмётся за серьезные поиски, то начнёт как раз не отсюда. Первым делом под подозрением будут криминальные зоны и трущобы, пока они будут тратить время там, вы как раз успеете переехать в уже прочесанное место. Умно, я и сам бы так сделал, —проговорил Осаму, поглядывая на Николая, — однако меня интересует другое. Как эта квартира была построена? Явно не Федор ее откопал под фундаментом дома, — вопросительно глядя на Гоголя, хмыкнул Дазай. — Ну, это было очень просто, — усмехнулся Николай, — абсолютно всю планировку с помощью способности создал Иван, проводку разместил уже Федор, а большинство деталей интерьера были по моей части, разве что свой кабинет Дос-кун оформлял сам. — И иконы в спальне твои, — засмеялся Дазай. — Нет, но перемещал их из дома бабушки Фёдора я, — засмеялся Николай, мечтательно глядя вверх, предаваясь воспоминаниям. — Занимательная способность у того, кто создал планировку...видимо управление горными породами, я прав? — хитро прищурив коньячные глаза и обольстительно улыбнувшись, спросил Дазай. — Может быть, — хмыкнул Николай, — помнится, ты что-то хотел, — растянув губы в улыбке проговорил клоун. — Верно, зависимость не даёт забыть ни на секунду, — вздохнул Дазай, — веди меня навстречу мечте! — одной рукой хватая Николая за предплечье, а вторую вытягивая на манер указателя, воскликнул Дазай. — Пошли, табакерка за поворотом, — засмеялся Николай, — как хорошо, что я бросил пять лет назад. — Постой, а во сколько ты начал тогда? в десять? — удивлённо округлив глаза и повернувшись к Гоголю, спросил Осаму. — Нет, в пятнадцать, а бросил в двадцать один, — глядя, как ещё шире становятся глаза Дазая, сильнее захохотал Николай. — Постой...это значит, что тебе... двадцать шесть. Не может быть, — приложив руку ко лбу воскликнул Осаму, — я думал, что ты младше меня. Николай продолжал смеяться, глядя на то, как к его новому дружку приходит осознание действительности. А Осаму, все так же держа руку на лбу, стоял не в состоянии пошевелиться. Первым успокоился Николай и, делая рукой пригласительный жест, параллельно восстанавливая сбившееся дыхание, произнёс: — Пошли уже! — Как скажете, сэмпай! — делая шутливый реверанс, ответил Дазай и завернул за угол. — Брось, терпеть не могу, когда меня так называют, я чувствую себя ответственным взрослым, — догоняя уже успевшего отойти Дазая, ответил Николай. — Ты и есть взрослый, — хмыкнул Дазай, — иконки в дом тащишь, курить бросил, супчики варишь, осталось научиться вязать, и ты образцовая бабушка, — добавил Дазая, наблюдая за тем, как выражение лица Николая меняется на обиженное. — Я рос с бабушкой, вот и перенял множество привычек, ничего больше, — насупился Гоголь, — а ты больше напоминаешь проблемного подростка. — Мне двадцать два, я и есть подросток...да и учитывая сколько проблем я в свое время доставил Огаю, — задумался Осаму, посмотрев куда-то наверх. — Переросток ты, а не подросток, — хмыкнул Николай, — да и помнится ты думал, что я младше тебя, — через секунду добавил клоун. — Мы, кажется, уже пришли, — переводя тему, сказал Дазай, указывая забинтованной рукой на выцветшую, когда-то кричаще-желтую, вывеску ларька с надписью «Табакерка». Мужчины подошли чуть ближе, и Осаму осторожно, даже с некоей боязнью, постучал по мутному стеклу окошка. Продавщица, тучная японка лет 50 с ярким макияжем глаз и собранными в пучок на макушке блестящими черными волосами, между которыми поблескивала седина, отодвинула дверцу. В руках женщина держала книгу, на вид какой-то дешёвый детектив или бульварный роман, она выглядела настолько стереотипно, насколько только можно себе представить, от чего Николая, стоящего чуть поодаль, пробило на смешок. — Три пачки Golden bat, — слегка пригнувшись, чтобы быть ближе к окошку, попросил Дазай. — Паспорт, — стеклянно глядя на мужчину, отрезала продавщица и снова опустила глаза на страницы книги. — Неужели я похож на малолетку! — сделав такое лицо, будто стал свидетелем измены любимой жены, воскликнул Дазай. Николай за его спиной сложился пополам, задыхаясь в новом приступе смеха. — Молодой человек, недалеко отсюда старшая школа, я подобного рода концерты каждый день наблюдаю, либо покажите паспорт, либо идите, куда шли, — исподлобья взглянув на Осаму, скучающим тоном проговорила продавщица и снова уткнулась в книгу. — Вот он ваш паспорт, — рыкнул Дазай, напряжённо порывшись в карманах и вытащив красную, украшенную цветком золотой хризантемы, слегка потрепанную книжицу. — Хорошо, с вас 552 йены, — положив сигареты на стойку, буркнула продавщица. Молча расплатившись и забрав покупку, Дазай отошёл от ларька, попутно ища глазами Николая. Заметив товарища, Осаму подозвал его рукой, и оба мужчины двинулись дальше по этой серой и угрюмой пригородной улице. В этом месте все было до безумия унылым, даже золотая, обычно ярко сияющая надпись «Golden bat» на пачке, была какой-то тусклой. Без долгих прелюдий Осаму изящным движением тонких длинных пальцев вытащил сигарету и вложил между губ, мгновение спустя, пошарив в кармане плаща, мужчина достал красную пластиковую зажигалку и закурил. — Ах наконец-то! — сладко затянувшись, пропел Дазай и закашлялся. — Не помри мне только тут, — съязвил Николай, — я не объясню твою смерть господину Достоевскому. — Можешь трактовать как самоубийство, — с блаженным выражением лица повернувшись к Гоголю ответил Осаму, — ах, как же мне хорошо! Такое чувство, будто сейчас полечу к звёздам! — кричал на всю улицу детектив, не прекращая кашлять. — А у меня такое чувство, будто один любитель дерьмового табака сейчас откинется, — раздражённо заметил Николай. — Теперь я хочу на море! — хватаясь за плечо Гоголя, воскликнул Осаму. — Пойдем, я не буду опять использовать порошок, поэтому поедем на поезде, — смягчившись ответил Николай. — Тогда веди меня на станцию, — ещё крепче цепляясь за плечо Николая, сказал Дазай. Весело смеясь и болтая ни о чем, мужчины двинулись в сторону станции, оставляя следы на многолетней пыли гравийных дорог и нарушая мертвый покой призрачных улиц. Невдалеке от железнодорожных путей, среди растущих придорожных деревьев, мужчины заметили небольшую сероватого цвета постройку, напоминающую домик. «Kanagawa station» гласила надпись на голубой табличке, расположенной над входом. Все на этой станции было таким же, как и везде, сколько не старался, Дазай не мог заприметить в этом месте ничего оригинального, оно будто сошло со страниц книги стереотипов, если бы таковая когда-либо существовала. Видимо уникальность этого вокзала, улиц, дорог и ларька была именно в том, что в них не было ничего примечательного, ни малейшей детали, по какой их можно запомнить. Купив билеты и пристроившись на первых попавшихся местах плацкарта, мужчины двинулись по железной дороге, наслаждаясь мерным постукиванием колес и лёгкой убаюкивающей тряской вагона. Обстановка будто бы сама подталкивала обоих к беседе, однако никто не хотел начинать разговор первым, а просто сидел, разглядывая предметы вокруг, однако и здесь не за что было зацепиться глазами. К потолку была прикреплена лампа, освещающая плацкартное купе мягким белым светом, плохо вымытое окно было прикрыто лёгкой белой занавеской, а под окном к стене был прикреплен складной столик темного цвета, хранивший на своей крышке узор из белых пятен, появившихся из-за кружек с горячим чаем, которые ставили пассажиры. Беседу решил начать Дазай, его с самого утра мучал один вопрос, и наконец обстановка позволила его задать. — Почему рядом со мной ты ведёшь себя более открыто и честно, чем рядом с Федором? — резко повернувшись к Николаю, быстро спросил Осаму. — А...ч-что..? — покидая свои мысли, дрожащим голосом ответил Николай. — Почему рядом со мной ты ведёшь себя более открыто и честно, чем рядом с Федором? — спокойно повторил вопрос Осаму. — Боюсь, я не смогу сказать тебе, потому что сам не знаю ответ, — начал Николай, опуская взгляд на острые носы своих ботинок, — просто рядом с Федором я каждый раз волнуюсь и выбираю выражения и жесты, хотя прекрасно знаю, что он примет меня. Почему-то мне тяжело открыться ему и снять маску. Он всегда такой угрюмый и безэмоциональный, так хочется его развеселить. Я люблю, когда он мимолётно растягивает губы в улыбке от моей шутки, однако он тут же прячет любые проявления своих чувств, поэтому и я стал скрывать их. Так не хочется ощущать себя ничтожным, однако рядом с таким человеком, который во много раз умнее тебя и знает все ходы наперед, тяжело не чувствовать себя таковым. В итоге я — человек вечного веселья и праздника, а он — «демон» хладнокровия и рассчетливости, — сказал Гоголь, так и не оторвав взгляда от своих причудливых ботинок. — Ты не ответил на вторую часть вопроса. Почему ты доверился мне? — спокойным и решительным тоном произнес Осаму. — Ты совершенно не знаешь моего прошлого, поэтому тебе проще судить обо мне настоящем, — пожал плечами Николай, — ты почему-то вызываешь доверие, да и я же не делюсь с тобой государственной тайной, я просто говорю о своих чувствах, — хмыкнул Гоголь, повернув голову и уперевшись глазами в Дазая, пытаясь в глубине его темных зрачков разглядеть то, что находится в мыслях у детектива. Однако у них с Федором была похожая черта, сколько не сверли взглядом их лица, никогда не будет ясно, что у тех на уме. Николаю никак не удавалось достичь того же эффекта, что бы не изображало его лицо: радость, горе, безумство, удивление или счастье — другим, если, конечно, они не были парализованы страхом, всегда было известно, настоящее это чувство или очередная маска клоуна. Однако все мысли Дазая сейчас вертелись вокруг одной спонтанно возникшей идеи: а что если не Достоевский ведёт эту игру? Возможно он всего лишь пешка, которая, завидев край поля, воображает себя ферзем, а игрок куда менее заметен. Что если и Федор, и он сам— фигуры Гоголя? Осаму не доставало информации, чтобы понять мотивы клоуна, дабы подтвердить свою теорию, однако она словно волчок вилась у него на уме. С равной вероятностью существовало два варианта: Николай — гений, заставивший лидера крыс и его самого плясать под свою дудку, или душевный парень, мечтающий обрести свободу. — О чем задумался? — выводя Дазая их транса, скучающе спросил Гоголь. — Да так, о ерунде, — отмахнулся Осаму, — мы скоро приедем? — На следующей выходим, — безразличным тоном ответил Николай. То, как отвечал Гоголь, натолкнуло Дазая на тревожную мысль о том, что тот раскусил его догадки. Поэтому, бросив на товарища осторожный взгляд, Осаму решил перевести тему. — А помнишь, ты говорил, что ощущал себя свободным на Родине, а где это? — улыбнувшись, спросил детектив, двигаясь поближе к Николаю. — В Украине. Далеко отсюда, в глубине материка, у Черного моря, — с загоревшимися глазами ответил Николай. — А расскажи подробнее, как ты оказался в Японии? Где познакомился с Федором, он ведь русский? Откуда так хорошо знаешь японский язык? — заинтересованно начал забрасывать друга вопросами Осаму. — Эта история банальнее, чем ты думаешь, — пожал плечами Николай и продолжил, — Я родился и все детство провел в Украине. Жил как все обычные дети, ходил в школу, валял дурака во дворе с ребятами, замазывал двойки в дневнике, в общем на вид был самым обычным, ничем не выделяющимся ребенком. Однако было во мне кое-что, что отличало от других...ты наверняка подумал про способность, но дело вовсе не в ней, свой дар я успешно прятал от всех на свете. Мое отличие было в том, что меня воспитывала бабушка, родители постоянно работали и не успевали заниматься мной в детстве. Казалось бы банальнее некуда, но дети жестоки: меня начали травить за все, что я делал. В мою сторону постоянно летели плевки и насмешки, рюкзак регулярно навещал женский туалет, а косу какой-нибудь умник так и норовил отстричь ножницами прямо во время урока. Маленькая деталь прослужила толчком к тому, чтобы сделать меня козлом отпущения, — на секунду Николай замолчал, пытаясь собраться с мыслями, и спустя мгновение, собрав волю в кулак, продолжил, — я решил покончить со всем этим. У меня был всего один выход — переезд. Насилу дождавшись выпускного, я наконец смог поступить в Петербург. Как ты мог догадаться, я поступил на востоковедение, в этом и секрет моего знания японского языка — четыре года изучения на профессиональном уровне. Федор был в моей группе в университете, однако общаться мы начали не сразу, а лишь спустя пару месяцев. Казалось бы взрослые и осознанные студенты оказались ничем не лучше школьников: не успел я и рта открыть, как меня начали травить за украинский говор. Однако на этот раз под удар попал не только я, на Федора напали за его пуританский нрав и манеры, но в отличие от меня, он лишь фыркал в их сторону, говоря, что те подобны крабам в ведре: цепляются и стаскивают друг друга, чтобы добраться до верха, однако ни одному из них не суждено выбраться. Федор был особенным студентом — учился одновременно и на востоковеда, и на программиста. Я каждый раз удивлялся, как ему это удавалось, когда мне было тяжело тянуть всего одну специальность. Ещё и выручал часто, писал за меня конспекты, когда я засыпал на парах. Славные были деньки. Почти все время мы проводили вместе, часто даже не говоря друг другу ни слова, просто каждый занимался своим делом. Когда спрашивал Федора о том, зачем ему нужны две специальности, он говорил, что у него есть цель — создать организацию, которая будет действовать в Японии, поэтому все эти навыки необходимы ему как воздух. Первое время я с долей цинизма относился к его словам, однако сейчас мы едем в поезде в Японии, а у Дос-куна своя организация. — Конечная! — послышался роботизированный голос из конца вагона. — Выходим, — все ещё пытаясь переварить услышанное, пробормотал Дазай. Мужчины встали со своих мест и направились в сторону выхода. Поезд привез их к самому берегу моря. В пасмурном небе кричали чайки, нос улавливал знакомый запах морской соли, а слух ласкал шелест листвы и шум прибоя. Под ногами рассыпался песок, попадая в ботинки и неприятно впиваясь в стопу, однако обоим некогда было думать об этом, они просто любовались красотой пейзажа, раскинувшегося перед ними. Это было воплощением мира, любви и тепла. — Знаешь, а я всё-таки хочу вернуться в Украину, — произнес свою мысль вслух Николай, — а Федор тоскует по Петербургу. — Но почему, здесь же вы оба наконец вырвались и спаслись от бесконечной травли? — в недоумении спросил Дазай. —Навіть повітря там інше, яке в груди набирається легше, — по-украински произнес Гоголь и улыбнулся, — однако у моря моя тоска уходит, здесь я могу ощутить себя так же, как там. — Это нужно ощутить, чтобы понять, — снисходительно улыбнулся Дазай, засовывая руку в карман и вытаскивая сигарету и зажигалку. Дующий от воды лёгкий прохладный бриз долгое время не давал детективу раскурить, однако спустя минуту, Осаму с наслаждением затянулся, набирая в лёгкие горьковатый горячий табачный дым. Отдаленно детектив был знаком с тем, о чем говорил Николай. Тоска по морю часто наполняла его сердце, и прогулка по набережной была истинным наслаждением, которое не сравнится ни с чем другим. Однако ощутить это в полном масштабе он вряд ли когда-нибудь сможет. Местом, где он провёл юность была Портовая мафия, где жестокость, ложь и предательства были обыденностью. Этот отрезок жизни было тяжело назвать детством, ведь детство — это беззаботное время, а годы в мафии беззаботными назвать не поворачивался язык. Потому в альма-матер его не тянуло, скорее наоборот, хотелось бы никогда больше, даже в воспоминаниях, не возвращаться обратно. Здесь, в ВДА, ему не нужно было регулярно доказывать свой авторитет прибегая к жёсткости и грязи, дабы напомнить подчинённым, с кем те имеют дело. Здесь же все равны, нет необходимости бесконечно подтверждать свою ценность, она и без того определена. Сигарета между пальцев Осаму истлела, и, бросив окурок в песок, детектив притоптал его ногой. — Засранец, — не отрывая глаз от горизонта, соединявшего две синевы одной ровной линией, сказал Николай. — В смысле? — смутился Осаму. — Мусоришь, — пожал плечами Гоголь. — А...ты об этом, — усмехнулся Осаму, — здесь нет урны, давай лучше просто насладится моментом, не отвлекаясь на мелочи жизни. — Может ты и прав, — хмыкнул Гоголь. Закончив свой короткий, отчасти бессмысленный, диалог, оба замерли, приковав взгляд к бесконечному движению волн взад-вперед.