somniat in mari

Волны, своим размеренным, как и тысячи лет назад, движением приковывали к себе две пары зачарованных глаз. Запах соли и водорослей щекотал ноздри. Высоко над водой, там, где небесная и морская голубизна разделялись лишь линией горизонта, кружились чайки. Птицы, издавая сдавленные гортанные крики, то взмывали ввысь, оглядывая зоркими хищными глазами окрестности, то камнем летели вниз, в последний момент раскрывая крылья едва ли не коснувшись воды белой пернатой грудью. Птицы свободы, никогда не знавшие клеток и подчинения, они не подкупались едой с человеческих рук, так и манящих пойти за ними, не были похожи на тех упитанных раскормленных голубей, долгие годы разносивших письма и покорно подставлявших свои крылья под обрезание. Никогда не доедали падаль за крупными хищниками, будто стервятники. Чайки не терпели подобного унижения, самостоятельно рассекая воздух в поисках добычи, борясь за свою свободу до последнего вздоха. Николай, не отрывая глаз, любовался этими гордыми, ни на кого не похожими птицами, которые полагались лишь на себя среди бесконечных потоков холодного солоноватого воздуха, так и стремящихся сбить с курса. Его поражала власть, которую они имели — власть над собственной жизнью и временем. Как раз то, что каждый раз, будто песок, только попав в руки ускользало через пальцы. Лицо Дазая выглядело более равнодушно: глаза расслаблено моргали, плавно переходя с одного объекта на другой, уголки губ были слегка опущены, скулы не напряжены, а брови выражали абсолютное спокойствие. Тело полностью повторяло за лицом: расслабленные спина и плечи, мягкое покалывание проходило через все конечности, включая кончики пальцев, погруженные в мягкую ткань карманов плаща и зарытые в множество чеков и фантиков. Ему не хотелось думать ни о чем, а лишь каждой клеткой своего тела ощущать то, как никотин наполняет все его существо, помогая покинуть окружающую действительность. В этот момент тишины, когда каждый мог либо задуматься о своем либо оставить любые раздумья на потом, мужчины представляли собой две группы людей: одна постоянно думает, что не так в их жизнях, бесконечно выясняя самые неочевидные причины и последствия, а кто-то даже понимая, что что-то не так, откладывает размышления на потом. Однако объединяет одно — никто из них так и не сдвинулся с места. Все перемены, причины, последствия, итоги, теории и философии так и уходят за авторами в могилу, не давая никаких плодов. Сколько гениальных мыслей не пришло на ум человеку, ни одна не воплотится в жизнь, пока он не сдвинется с места. Однако сейчас ни одного из мужчин не занимали подобные рассуждения. Прошло около десяти минут, пока они молча любовались сине-зелеными гривами волн, то выползающих на прибрежный песок, то снова возвращающихся назад, смешиваясь с остальной водой, однако каждая из этих минут ощущались будто полноценный час. Первым заговорил Николай. — Который час? — спросил он, повернувшись к Осаму. — А? — спустя секунду, не расслышав слов Николая, переспросил Осаму. — Который час? Мы должны вовремя вернуться, чтобы господин Достоевский не прикончил меня, — дополнив свои слова, повторил вопрос Николай. — Час козы, — пожал плечами Дазай, даже не взглянув на часы. — И как ты это понял? — раздражённо скривившись, поинтересовался Николай. — Мы были на вокзале в районе 11, а с тех пор прошло пару часов, — улыбнувшись, слегка скучающим тоном объяснил Дазай. — Нам пора возвращаться, — вздохнул Николай, протянув Осаму облаченную в красную бархатную перчатку руку. Принимая жест, Дазай крепко ухватился, сильно, даже немного болезненно сжав пальцы Гоголя. — Ближе подойди, — театрально закатив глаза, вздохнул Николай, извлекая из-под одежды флакон с порошком. На секунду замешкавшись, Осаму выполнил просьбу, делая пару неловких шагов навстречу Гоголю, продолжая крепко держать его руку. Вырвав ладонь из цепкой хватки детектива и мастерски откупорив зубами флакон, Николай нанес порошок. Несмотря на обилие запахов, переносимых веющим с моря бризом, приторный, тошнотворный аромат порошка перекрыл все. Осаму почувствовал, как знакомый ком медленно подошёл к горлу, вызывая головокружение. Тем временем Николай, стараясь не терять ни секунды, лёгким движением руки крепко сжал талию Дазая и накрыл обоих мягкой тканью плаща. Свет замелькал перед глазами, создавая узоры прохожие на цветную мозаику. Ком все сильнее перекрывал горло, не давая вздохнуть. Ощущение пространства и времени потерялось за тошнотой и головокружением, было совершено не понятно, сколько минут или часов прошло, на сколько метров или километров они уже отдалились от морского берега. Наконец кошмар закончился, и мужчины оказались в спальне подземной квартиры. Не успев расслабиться после резкого приземления на кровать Николая, оба вдруг почувствовали под собой шевеление. — Да вашу ж мать! — испуганно подскочив с места и тем самым скинув незваных гостей, по-русски завопил Федор. Все трое упали на пол, и спустя секунду, едва ли разобравшись в чем дело, Дазай и Гоголь начали смеяться, глядя на то, как Федор, потирая ушибленную спину, попытался встать. — Осаму, это очевидно твое негативное влияние, он начал материться, — на секунду сделав серьезное лицо, произнес Гоголь и снова взорвался от приступа смеха. — Так он ещё и матерится у тебя, — смеясь покачал головой Дазай, — какой бы утонченной не была крыса, ей все равно не чужда помойка. — О милостивый бог! Хватит! — ущипнув себя за переносицу и опустив голову, воскликнул Федор, — вы оба просто невыносимы, — добавил себе под нос Достоевский, и, продолжая потирать спину, направился к выходу. — Дос-кун! Простите, мы не со зла! — мгновенно подскочив, прокричал Николай. — Я и не злился, — скучающе протянул Федор, бросив на клоуна снисходительный взгляд, — меня просто раздражает постоянный шум и разговоры. И в момент, когда я наконец смог заснуть на удобной постели вы вернулись. — Но вы же сами сказали...— дрожащим голосом начал было Николай. — Знаю я, — резко оборвал того Федор, закатив глаза. —Немного прерву вас, — вмешался в их диалог Дазай, — Федор, ты отправил мое маленькое послание в агентство? — сладким голосом растягивая слова, пропел Осаму. — Отправил, — строго ответил Федор, — однако сейчас я смущён тем, как ты про это спрашиваешь. Наталкивает на мысль, что ты не так прост, каким хочешь показаться. Разумеется твое прошлое мафиози наложило свой отпечаток, ты подобен змею, убить которого можно лишь отрубив голову. Однако даже ее сначала нужно найти. — Время нас рассудит, — улыбнулся Осаму, поднимая на Федора сощуренный взгляд. Николай так и не смог найти слов, чтобы влиться в беседу, уж слишком плавно шел диалог. Фразы были будто давным давно прописаны для каждого из оппонентов, а сейчас они лишь играли на сцене свою роль. Однако роли безусловно им подходили, сочетались с каждой деталью их образов, не было ничего лишнего, что могло бы заставить сомневаться в неправдоподобности игры. Подобная обстановка угнетала его, заставляла чувствовать себя неравным им, марионеткой, за ниточки которой дрались два кукловода, фигурой на шахматной доске, которая не знает, куда ходить без руководства руки игрока. Только одно было очевидно — обоим он нужен. Однако зачем? У него не было ни выдающихся способностей, ни знаний. Тем не менее тогда, ещё на университетской скамье, Федор выбрал именно его. Они не сходились характерами, часто ссорились, но всегда возвращались друг к другу. Хотя стоп... почему "Федор выбрал", это ведь они вдвоем выбрали друг друга. Теперь пазл в голове Николая начал складываться: в их отношениях не было ничего сверхчеловеческого, каким бы отвлеченным от всего мирского не казался Федор, его с ним связывала самая обычная дружба. А может нечто большее? Николай так и стоял столбом посреди спальни, даже не заметив, что Фёдор с Осаму ушли на кухню, откуда доносились их голоса: раздраженный, с лёгкой хрипотцой, у Достоевского и смеющийся, переливающийся будто звон маленького колокольчика, у Дазая. Николай поймал себя на мысли, что даже здесь, в, казалось бы, такой мелочи, они гармонировали друг с другом, дополняли друг друга. С лёгким чувством тревоги Гоголь двинулся в направлении кухни. Он сам не мог объяснить, почему каждый сделанный шаг отдавался ему глухим ударом в ушах, заглушающим все вокруг. Сердце застучало чаще, а дыхание сбилось будто при неожиданной пробежке. При входе на кухню перед глазами Николая открылась картина: на одном из стульев сидел Федор, который обеими руками придерживал футболку, обнажая покрытую синяками и шрамами спину. На другом стуле сидел Осаму, в одной руке он сжимал тюбик, из которого выдавливал желто-зеленый пахучий гель, а второй рукой бережно наносил его на спину Федора. — Откуда столько повреждений? — аккуратно проводя пальцем по одному из самых толстых и заметных рубцов, спросил Осаму. — У меня было не самое счастливое детство, — скривившись от подступивших воспоминаний, ответил Федор. — Понятно...— задумчиво протянул Осаму и мягко коснулся губами рубца, который только что так пристально рассматривал. Когда теплая, слегка шершавая, кожа губ детектива прикоснулась к грубому чувствительному рельефу шрама, глаза Достоевского резко распахнулись от испуга и недоумения, а спина дернулась в сторону. — Что ты делаешь?! — в унисон воскликнули Николай и Федор. — Не знаю...— все тем же отстранённым, задумчивым голосом протянул Осаму, — мне просто показалось, что если раньше эта спина чувствовала столько боли, то ей стоит подарить немного приятных ощущений. Стоящий в дверном проходе Гоголь на секунду обомлел, он почувствовал, будто в этот самый момент его сердце разбивается на миллионы осколков, а на глаза наворачиваются слезы. Рыдания будто бы не давали вдохнуть, вызывая желания без оглядки убежать куда-нибудь далеко отсюда и спрятаться туда, где никто не потревожит. Фёдор лишь молча сидел в оцепенении, пытаясь принять произошедшее. В это состояние его ввело даже не то, что Дазай сделал, а то, как он это преподнёс. Неужели и впрямь можно так просто подчиняться мимолётным желаниям? Достоевский перевел взгляд на Николая, надеясь, что хотя бы реакция друга прояснит происходящее, однако здесь его ждало разочарование. Лицо Гоголя не выражало ни единой эмоции, только заглянув под пушистые ресницы можно было разглядеть, как в уголках обычно светящихся от радости глаз собирались слезы. Повисшая в воздухе тишина с каждой секундой начинала напрягать все сильнее. Рука Дазая, все ещё, будто заведённая, массировавшая одно и то же место на его спине, заставляя мурашки то и дело разбегаться в разные стороны по обнаженной коже. Предплечья и кисти напоминали о себе постоянной ноющей болью. Внезапно затекшие пальцы разжались, отпуская край футболки. — Ой, — на одном дыхании рефлекторно выдал Федор, продолжая смотреть в ту же сторону. От неожиданности Осаму резко одернул руку, приходя в себя. Оглядев все вокруг, он не находил слов. Было ощущение, будто он сделал что-то непоправимое, разрушил то, что строили очень долго. — Ты...это... прости если что, — ели шевеля губами, произнес Осаму. Ответа не последовало, слова будто оттолкнулись от стен и эхом множество раз повторились в голове каждого. Обстановка сводила с ума, внутри себя Осаму тысячу раз пожалел о том, что так неожиданно, даже для себя, сделал. Каждый думал о своем, создавая эту давящую и угнетающую тишину. — Так вот оно значит как... — едва слышно пробормотал Федор, — никогда со мной не происходило подобного, — одними губами продолжал он, — но здесь нет ничего особенного...я представлял себе это чувство по-другому. — Какое чувство? — в лёгком недоумении спросил Дазай. — Когда тебя целуют, — стеклянным взглядом смотря вперёд прохрипел Федор. — То есть тебя никогда...— хором начали Николай и Осаму, как и не закончив фразу. — Ну да... — хмыкнул Федор, глядя на искаженные удивлением лица товарищей. — Да не может быть, — на выдохе произнес Николай, — за тобой же столько девчонок в университете бегало, и ты ни одним шансом не воспользовался?! — глядя Федору прямо в глаза, в недоумении продолжал восклицать Гоголь. — У меня другие ценности, — пожал плечами Достоевский, — давай без осуждения, ты же знаешь, как я отношусь к подобному. — Я никогда даже не спрашивал, потому что был уверен, что с твоей популярностью ты точно..., — не мог смириться Николай. — А может ты не из-за ценностей шансами не пользовался, — хитро сощурившись, поинтересовался Дазай, влезая в диалог. — Твои версии, — скептически настроено приподняв бровь, ответил Федор. — Нууу, — делая вид, что задумался, протянул Дазай, — я думаю, ты понял намек. — А ты произнеси это вслух, Николай вот например не понимает, о чем ты, — бросая взгляд на растерянное лицо Гоголя, криво усмехнулся Федор. — Может женщины тебя не интересуют? — закатив глаза, нехотя выдавил Осаму. — Я так и думал, что ты это спросишь, — хмыкнул Николай. — Ну раз вопрос задан в лоб, то я отвечу, — вздохнул Федор, — я никогда не думал об этом с особенной серьёзностью, поэтому без понятия, привлекают меня мужчины или женщины. — Ты назвал мужчин первыми, — усмехнулся Дазай. — Да это...! — мгновенно вспыхнул Федор, заливаясь красным. — Да не оправдывайтесь, господин Достоевский, мы все понимаем, — задыхаясь от смеха, сумел выдавить Николай. — А если серьезно, то как ты пережил подростковый возраст и не понял этого? — спросил Осаму, обращая внимание Федора на себя. — Я был по шею в учебе, на такие размышления времени не было, — подал плечами все ещё красный от смущения Федор. — И все равно мне слабо верится, — хмыкнул Дазай, искривляя губы в усмешке. — И всё-таки вы только что перевернули мой мир, Дос-кун, — восстанавливая дыхание, произнес Гоголь. — Да я не гей! — вспылил Фёдор, со злобой глядя на Николая, — заниматься таким вне брака грех, а жениться я не собираюсь, — продолжал кричать он и, взглянув на саркастическую улыбочку Осаму, добавил, — замуж тоже. — Жаль, — усмехнулся Николай, — хотя кто тебя такого замуж возьмёт: готовить не умеешь, живёшь в пыли, всю квартиру ладаном прованиваешь. — И правда, кроме тебя никто, — засмеялся Дазай, глядя на мгновенно смутившегося Николая. — Придется взять ответственность на себя, — скрывая смущение за улыбкой парировал Николай, — да и вообще, мне это говорит тот, кто поцеловал мужчину из-за спонтанного желания. Так кто же здесь гей? — А я отрицал разве, — усмехнулся Осаму, — только поправочка: бисексуал. Меня привлекают оба пола. — То есть ты хочешь сказать, что..., — удивлённо округлив глаза начал Федор. — Не совсем, — прервал Осаму, — ты меня не привлекаешь, — надменно хмыкнул детектив. — Не больно то и хотелось, — закатил глаза Федор, краем глаза замечая облегченный выдох Николая. — Не хотите пообедать? — уловив, что Фёдор что-то подозревает, перевел тему Гоголь. — Давай, — пожал плечами Осаму. Николай подошёл к кухонному столу и, достав из холодильника кастрюлю с вчерашним борщом, включил газ. Федор молча изучал лицо Осаму, как будто хотел что-то спросить, но не мог сформулировать вопрос. — Я чуть не забыл спросить. Где вы были? — начал говорить Достоевский. — Просто прогулялись, а что? — непринужденно ответил Осаму. — От тебя сигаретами воняет, — демонстративно сморщив нос, сказал Федор. — Мне казалось, мерзкий запах твоего порошка перебивает что угодно..., — подперев рукой подбородок, скривился Осаму. — Этот запах я чувствую и узнаю сразу, — ответил Федор. — А очень смущает? — парировал Осаму. — Навевает неприятные воспоминания, — глядя в пол, неразборчиво пробормотал Федор. — Например, — нахмурился Осаму. — Мы не настолько близки, — отрезал Федор. — Я и не настаиваю, —пожал плечами детектив, — просто учти, что бросить я не могу и не хочу. — Я и не заставляю, — раздражённо буркнул Федор, — только будь добр пойти и вымыть руки. Молча поднявшись со своего стула, Дазай удалился вглубь квартиры, направляясь в сторону ванной. — Николай, — слегка дрожащим голосом произнес Федор, обращаясь к Гоголю, молча помешиваюшему борщ. — А? — отстраненно кивнул Николай. — Ты ничего не хочешь сказать? — боясь задеть за живое, спросил Федор. Николай поджал губы и зажмурил глаза, ему не хотелось принимать, что его друг догадался. Всего за несколько минут разговора на эту тему его раскусили. Неужели такому как Федор настолько легко раскрыть любые замыслы? — Да ничего...вроде, — прекрасно осознавая, что ему не поверят, пробормотал Николай. — А мне кажется, что тебе есть, что говорить, — стараясь придать голосу уверенности, продолжал Фёдор. Николай молчал, нервно перемешивая суп в кастрюле и стараясь не смотреть в глаза друга. — Я...не давлю...но, возможно это и есть то, почему ты не чувствуешь себя свободным? — подойдя к Николаю и положив руку ему на плечо, дрожащим голосом спросил Федор. Пальцы Гоголя отпустили ложку, а выплеснувшиеся капли кипящей жидкости обожгли руку, но мужчина даже не заметил этого. Зрачки расширились до размера рублёвой монеты. В ту самую секунду его осенило: Федор с самого начала знал, почему он не чувствовал свободы с момента их знакомства. В голове крутилась тысяча вопросов. Почему он не сказал раньше? Зачем ждал так долго? Почему ничего не предпринимал? Неужели истинная свобода — свобода от чувств? Теперь всё стало ясно, пазл сложился. Николай понял, что связывало его руки все это время, что не давало вздохнуть полной грудью многие годы. Оказалось, что чтобы сбросить с себя кандалы морали, человечности, закона, устоев нужно просто оставить чувства. Только оставив чувства человек наконец станет свободным. Однако останется ли он при этом человеком? Этот вопрос не занимал Гоголя, он наконец пришел у тому, что долго искал: чтобы обрести свободу нужно прекратить изображать эмоции, будто актер на сцене, нужно избавиться от привязанностей.