somniat in mari

«Нужно избавиться от привязанностей, нужно избавиться от привязанностей», — как мантру, повторял себе под нос Николай. Смысл этих слов постепенно доходил до него, все сильнее укрепляя на своих местах детали сложившегося пазла. Дрожь в руках и ногах никак не могла уняться. Эмоции нахлынули так резко, что справиться с ними оказалось непросто. Сбившееся дыхание никак не восстанавливалось. Картинка перед глазами то разрывалась, то снова приобретала четкие границы. Невидящий взгляд со стороны выглядел жутко, заставляя задуматься: человек ли перед тобой? Однако сомнений быть не могло — Николай все ещё был человеком. По крайней мере несколько секунд назад. Сейчас он все ещё состоял из плоти и крови, его колени и пальцы мелко тряслись, но то, что творилось в голове тяжело было назвать человеческим. Он же и раньше все это знал. Озвученная истина одновременно и не была новой, и несла в себе что-то, что помогло ему открыть глаза. Возможно дело было в том, кто это произнес? Что делать дальше неизвестно. Однако как раньше уже не будет. Теперь смыслом жизни стало избавиться от всех чувств и привязанностей. Но как это сделать? — С тобой все хорошо? — стараясь скрыть свою взволнованность, спросил Федор. — Д-да, — едва шевеля губами, пробормотал Николай. — Сядь, — беря Николая за плечи и подводя к стулу, усилием рук усаживая друга, твёрдо произнес Федор. — В-все в-в порядке… — пытаясь совладать с собой, заикался Николай. — Да что с тобой? Неужели на тебя на так повлияла одна моя фраза?! — недоумевал Федор. — Я и сам не знаю, — пробормотал Николай. — Я же говорил тебе это множество раз! —разводя руками, восклицал Федор. — Однако только сейчас я тебя услышал. — Понятно все с тобой, — вздохнул Федор. — Так выходит у нас одна и та же цель… — бормотал Николай, — боже, какой я идиот… — А вот здесь ты не прав. Я хочу понять природу чувств, чтобы с их помощью управлять людьми, а ты обрести свободу, — пытаясь по глазам Николая понять, о чем тот думает, сказал Федор. Однако взгляд Гоголя ни о чем не говорил. Зрачки колебались из стороны в сторону, не глядя на Федора. Кончик носа слегка подрагивал от движений губ, бормочущих что-то про себя. Федор стал внимательнее вглядываться в черты лица друга. На первый взгляд он совершенно не изменился с их первой встречи. Все так же мечтает о свободе, рассматривая чаек в небе, все та же белоснежная, блестящая, слегка растрёпанная, коса спускалась по крепким широким плечам, однако на обеих щеках появились едва заметные морщины, лоб тоже рассекала тонкая, заметная только сблизи, полоска, скулы и линия подбородка были такими же острыми и очерченными, как и в день первой встречи. Телосложение, которому Федор, даже боясь признаться самому себе, завидовал, напоминало античные статуи. Линии мышц и сухожилий были похожи на работу искусного скульптора. Внезапно осознав, что уже несколько секунд в упор разглядывает своего друга, Федор отвёл взгляд. Однако глаза как магнитом тянуло обратно, будто с помощью способности Николай обращал их взгляд на себя. Не сумев побороть это притяжение, Федор уставился прямо на губы Гоголя. Мягкие, без единой трещины, они выглядели так, будто каждый день их мазали маслом или бальзамом. Слева на нижней губе красовался небольшой кровоподтёк. Федор догадывался о его происхождении, но думать об этом сейчас не хотелось. Одолевало ранее незнакомое чувство, у этим губам так и хотелось прикоснуться своими. Противоречия не давали покоя: принципы или желания? Федор облизнулся, на секунду в голове промелькнула мысль о том, что его собственные губы сухие и тонкие. Однако сейчас это мало беспокоило. Хотелось просто не разорваться между двумя огнями. Федор бросил последний, решающий, взгляд на Николая, глаза которого были направлены куда-то в стену, не замечая душевных терзаний друга. Выбор сделан. Сейчас или никогда. Как это было непохоже на Федора, он и сам себя не узнавал. Но наклонился и положил ладонь на затылок Николая. Выходя из мыслей, Гоголь поднял на Федора непонимающий взгляд, однако губы того резко накрыли его собственные. Глаза Николая широко распахнулись от удивления, секунду, тянувшуюся вечность, он не понимал, что делать дальше, что это значит. Целоваться Федор не умел, поэтому просто держал свои губы крепко прижатыми к губам Николая. Понимая это, Гоголь взял ситуацию в собственные руки: он аккуратно положил одну ладонь на затылок, притягивая ближе, а второй принялся нежно поглаживать по щеке Федора, заставляя того расслабиться и приоткрыть рот, тем временем медленно, как бы прощупывая почву, проводя языком по его зубам. В этот момент он забыл обо всех рассуждениях, свобода была в том, чтобы целовать человека, любовь к которому жила в нем многие годы. Неужели она была взаимной? Федору перестало хватать воздуха, поэтому нехотя он разорвал поцелуй, внутри себя сетуя, что имеет такие слабые лёгкие. Глядя на то, как Достоевский пытается отдышаться, Николай снисходительно улыбнулся, не убирая рук от его лица и затылка, краем глаза он заметил, как Федор неуклюже скрестил ноги, пытаясь скрыть не то чтобы новые, но непривычные для себя ощущения. Николай и сам чувствовал требующее внимания напряжение внизу. — Как далеко ты готов зайти? — обращая взгляд Федора на себя, спросил Николай. — О… боже…— краснея и закрывая глаза от нахлынувшего смущения, выдохнул Федор, — настолько далеко, насколько ты хочешь, — на одном дыхании выпалил он, пряча глаза. — Тише, не стоит так смущаться, — мягко поглаживая Федора по щеке, произнес Николай, — у нас ничего не выйдет, если ты так сильно будешь бояться, — продолжил Гоголь. — Х-хорошо, просто это все грех и…— начал Федор — Чшшш, — прикладывая ему палец к губам и лукаво улыбаясь, произнес Николай, — давай на этот раз мы оба уступим своим принципам. — Ладно, — выдохнул Федор, — я не знаю, зачем я на это соглашаюсь, но пусть сегодня все будет так. — Только перед тем, как мы начнем, ты должен кое-что узнать… у меня не было опыта с мужчинами раньше, — борясь с собой, произнес Николай. — Но… ты ведь знаешь, что надо делать? — робко поинтересовался Федор. — Примерно знаю, — согласился Николай, — однако предупреждаю сразу, если ты почувствуешь даже лёгкую боль, говори мне, ни в коем случае не терпи, — серьезным тоном произнес Николай. — Хорошо, — кивнул Федор. Ничего не говоря дальше, Николай притянул его с себе, мягко целуя. Федор просто отдал себя, совершенно не сопротивляясь. Ему было до боли приятно от сильных рук на своем лице, мягких губ на своих губах и тянущей тяжести в паху, привлекающей к себе все больше внимания. Резким движением Николай усадил обмякшего Федора к себе на колени, не разрывая поцелуй. Он одновременно старался быть нежным, беря в расчет неопытность партнёра, и не мог надышаться им, желая прикасаться губами к каждому сантиметру его тела. Смущение не давало покоя Федору. Щеки были алыми, будто намазанные свеклой. Человек, который живёт и дружит с ним много лет, прямо сейчас целует его, усадив на колени. И им обоим это нравится. Да чего уж просто нравится, Федор буквально таял в руках Николая, поддаваясь каждому его наклону и движению. Губы Николая перемещались теперь по всему лицу, оставляя мягкие приятные поцелуи на щеках, скулах, лбу и веках. — Приподними голову, — попросил Николай, нежно держа партнёра за подбородок. Федор послушно приподнял голову, обнажая шею. Губы Николая приятно щекотали и оставляли мокрые, красноватые следы на нежной жилистой коже. Федор хотел похвалить партнёра, но не мог проронить и слова, и, пытаясь совладать с новыми ощущениями, тяжело дышал, глядя наверх. Внезапно хлопнула дверь, и в коридор вышел ничего не подозревающий Дазай. Он двинулся в направлении кухни, параллельно краем уха замечая странные звуки, исходящие оттуда. Резко завернув в дверной проем, детектив увидел перед собой картину: мечтающий освободиться от чувств Николай целует девственного, до чёртиков религиозного, Федора. — И-извините, — резко разворачиваясь к выходу, воскликнул Осаму. — Постой, будь другом, возьми то, что лежит у меня под матрасом и принеси сюда, — нехотя отрываясь от своего дела, окликнул его Николай. — Окей, — усмехнулся в ответ Осаму и быстрым шагом двинулся в спальню, — все было верно, им просто нужен был спусковой крючок, — усмехнулся про себя детектив, одной рукой поднимая скрипучий матрас, а второй доставая голубой тюбик смазки и ленту из нескольких презервативов, — лови! — крикнул он на входе в кухню, швырнув вещи Николаю. С помощью способности Гоголь положил все на стол, продолжая целовать сгорающего от стыда Федора. — М-мы. можем перейти в мой… кабинет, — прерываясь на вздохи, проговорил Федор. — Ого, даже так, — искренне удивился Николай, — обними меня покрепче, я занесу, — улыбнулся он, прижимая к себе Федора. Ощутив крепкую хватку Гоголя на своей талии, Федор плотнее прижался к нему, обнимая руками и ногами. Понимая, с какой лёгкостью партнер поднимает его на руки, Достоевского окутало чувство защищённости и спокойствия. Было до безумия приятно осознавать, что сейчас этот человек будет стараться доставить лишь удовольствие, не причинит боль. — Я люблю тебя, — в порыве чувств, прошептал Федор. — Я тоже люблю тебя, — пытаясь понять, спит он или бодрствует, будто в бреду ответил Николай. Полумрак кабинета помогал расслабиться, ощутить себя в безопасности. Николай бережно положил партнёра на диван, оставляя на шее ещё несколько нежных поцелуев. Член в штанах, казалось, ещё немного и прорвет ткань. — Готов? — заботливо спросил Николай, оттягивая пальцами резинку домашних спортивок. — Да, — стараясь придать тону максимальную уверенность, ответил Федор. Нельзя сказать, что он врал, но и особого понимания того, что произойдет дальше у него не было. Однако взгляд и движения Николая были такими обнадеживающими и внушающими доверие, что хотелось узнать, что будет дальше. Гоголь медленно, будто при каждом своем движении спрашивая разрешения приподнял футболку Федора, обнажая худой, подтянутый живот и любуясь v-линией, концы которой скрывались под резинкой штанов. Садясь между ног и нависая над партнёром, Николай принялся гладить пальцами и целовать каждый сантиметр кожи, оставляя мокрые дорожки от слюны. Испытывая возбуждение, Федор тихо заскулил и заелозил бедрами по дивану, требуя внимания в этой области. — Потерпи немного, — игнорируя собственный болезненный стояк, улыбнулся Николай, — чем сильнее ты возбудишься, тем приятнее будет. — Мне уже больно, сделай что-нибудь — захныкал Федор. — Скоро будет приятно, — целуя в губы своего капризного любимца, усмехнулся Николай, — но сначала мне нужно тебя растянуть, чтобы не навредить. — Где растянуть? — не понял Федор. — Ну… сзади, — удивившись вопросу, ответил Николай, — ты вообще в курсе, что я сейчас собираюсь делать? — на всякий случай переспросил он. — Приблизительно, — честно признался Достоевский, отводя взгляд. — Ясно все с тобой, — вздохнул Гоголь, — если без лишних прелюдий, то я собираюсь засунуть палец тебе в зад. — Это я и предполагал, — облегчённо вздохнул Федор, — можешь продолжать, — притягивая к себе лицо Николая и целуя его в губы, добавил он. — Хорошо, — начиная стягивать с партнёра штаны, ответил Гоголь, любуясь тонкими, покрытыми незаметными темноватыми волосками, изящными ногами, — какой ты красивый, — целуя нежные бедра Федора, выдохнул Николай. — С-спасибо, — ответил Достоевский, едва формулируя речь. Наконец и трусы были сняты и откинуты на пол рядом с диваном. Николай выдавил себе на пальцы немного смазки и принялся растирать в руке. — Ты хочешь видеть меня во время процесса? — неуверенным тоном спросил Гоголь, глядя на истекающий предэякулятом член партнера, и неловко сглатывая слюну. — Да, — смущённо ответил Федор. — Хорошо, согни ноги в коленях и разведи в стороны. Если будет больно, сразу же говори, — стараясь сохранить рассудок и не накинуться на партнёра, ответил Николай. Федор послушно выполнил просьбу, в глубине души радуясь, что полумрак комнаты позволяет ему скрыть смущение. Николай принялся обильно смазанными пальцами водить по промежности партнёра, медленно вводя внутрь первую фалангу, наблюдая за реакцией. Твердые, узкие стенки не хотели поддаваться, выталкивая палец наружу. — Быстрее, — позабыв про стыд и совесть, проскулил Федор, мечтая избавиться от боли в эрегированном члене. Улыбнувшись, Николай ввел палец полностью, слегка подвигав взад-вперед, пытаясь доказать партнёру, что спешка вызовет боль. Однако в ответ послышались лишь довольные стоны. Осознавая, что первый палец двигается довольно легко, Николай добавил ещё один, получая звуковое одобрение своим действиям. С каждым новым движением стенки становились все более податливыми, позволяя входить легче и глубже. Николай развел пальцы на манер ножниц, внимательно следя за реакцией партнёра. Впиваясь пальцами в обивку, Федор прогнулся в спине, шумно выдыхая. — Все хорошо? — останавливая движение, спросил Николай. — Да, продолжай, — восстанавливая дыхание, ответил Федор. — Уверен? — на всякий случай переспросил Гоголь. — Да, — начиная ёрзать бедрами, как бы торопя партнёра, ответил Достоевский. — Ну ладно…— протянул Николай, продолжая движение пальцами, разводя их и сводя снова. Фёдор не мог до конца осознать происходящее. Ощущения не были похожи на что-то, с чем можно было бы сравнить. До конца не было понятно: приятно ему от самого процесса или от того, что это делает Николай. Хотелось большего, истекающий смазкой член уже нешуточно болел, требуя прикосновений, однако партнёр все медлил. — К-коля, пожалуйста... — проскулил Федор. На секунду Николай обомлел, его никогда не называли так раньше. А сейчас Достоевский, которого он обычно полушутя именовал господином, лежит перед ним, раздвинув ноги и позволяя делать все. Зрелище сводило с ума. Член в штанах Николая ещё никогда не требовал внимания так сильно. Обычно Гоголь заботился лишь о своем удовольствии и решал эту проблему быстро, но сегодня не было возможности убежать в уборную, этому человеку хотелось показать все. Чуть глубже просунув пальцы и слегка согнув первую фалангу, Николай наконец нашёл, что искал. Шероховатая, чем-то напоминающая шишку, железа была прямо под подушечкой пальца. Взглянув на всякий случай на лицо Фёдора, пытаясь осознать его готовность, Николай надавил. — Коля! — с придыханием вскрикнул Федор, мгновенно изливаясь себе на живот. — Божечки, я же тебя ещё даже не трахнул, — усмехнулся Николай. — Не произноси имя господа всуе, — раздражённо буркнул Достоевский, откидываясь на диван. Смеясь, Гоголь мягко вынял пальцы и подошёл к столу за салфетками, вытирая партнёра и давая ему время на передышку. Параллельно подмечая, что скорее всего Федор не готов к ещё одному заходу. Собственный член не давал покоя, ещё немного, и он кончит прямо в штаны. Единственное, чего хотелось, это убежать в ванную, чтобы решить проблему. — А тебе, это, не нужна помощь? — робко поинтересовался Федор, пялясь на пах Гоголя. — А ты готов предоставить мне свою задницу снова? — усмехнулся Николай. — Давай попробуем, — неловко пролепетал в ответ Федор. — Ну раз сам предлагаешь, — хмыкнул Гоголь, нависая над партнёром и стаскивая с себя штаны вместе с трусами. — Твою ж...— прошептал про себя Федор, взглянув на член Николая. Достоевский никогда особо не рассуждал: большой у него или маленький, просто считал, что какой есть, такой и пойдёт. Но, взглянув на Николая, он понял, что возможно поторопился с предложением войти в себя. Послышался шелест пачки, Гоголь ловким движением надел презерватив и нанес дополнительную смазку. — Будь, что будет, — подумал про себя Федор, — я ведь могу остановить его в любой момент, если мне станет больно. — Готов? — будто отвечая на его мысли, спросил Николай. — Да, — с притворной уверенностью ответил Федор. Головка члена Николая мягко вошла внутрь его промежности. Федор ощутил покалывание от натяжения, но говорить не стал, не мог же он обломать партнёра, не дав ему ни грамма удовольствия. Член вошёл глубже, Достоевский выгнул спину и крепко закусил губу, чтобы не выдать факт, что покалывание постепенно переходило в жжение. Николай входил медленно, стараясь не причинять дискомфорта партнеру, хотя желание ускориться просто сносило крышу. Не наблюдая признаков боли у Федора, Гоголь ввел до конца, получая в ответ то ли одобрительный, то ли жалобный скулеж. — В-все н-нормально, — предвидя вопрос, выдавил Достоевский. Николай решил просто довериться Фёдору так же, так он доверяет ему, перестав волноваться и разглядывать тело партнёра, пытаясь уловить признаки боли. Федор чувствовал себя так, будто его промежность намазали перцем. Жгло просто невыносимо. Он знал, что это серьезное растяжение тканей, которое может привести к разрывам, но игнорировал этот факт. Хотелось сделать приятно Николаю, который столько терпел ради его комфорта. Гоголь чувствовал себя так, будто сейчас сойдёт с ума. Движение внутри нежных, эластичных стенок казалось раем на земле. Сколько лет они потеряли, хотя могли, как сейчас, наслаждаться телами друг друга. — Я-я сейчас... кончу, — тяжело дыша, едва смог проговорить Николай. — Можешь в меня, — подрагивая от сводящей спину и таз боли, проскулил Федор. Спустя секунду Николай излился и, тяжело дыша, вытащил член. Он взял из стопки пару салфеток, бережно обтирая партнёра и параллельно любуясь видом. Внезапно, несмотря на стоявший в комнате полумрак, Гоголь заметил на салфетке что-то красное. Страх вспышкой промелькнул перед глазами. Взяв чистую салфетку, он снова провел по промежности партнёра. Все было в крови. — Твою ж мать...— чуть ли не плача, выдохнул он. — Что такое? — скрывая дрожь в голосе, спросил Фёдор. — Я же просил сказать, если будет больно, — пустым, с нотами разочарования, голосом сказал Николай. — Прости, я хотел, чтобы тебе было приятно, — с виноватым видом ответил Федор. — Ты меня за животное принимаешь что ли? Как мне может быть приятно, когда мой партнёр стонет не от удовольствия,а от боли и ждёт, когда я наконец закончу? — Прости... — Тут не у меня извинений просить надо, у тебя кровь, — показывая салфетку, прорычал Николай. — Так у меня был первый раз, так же вроде и должно быть, — пролепетал Федор. — О...боже, — выдохнул Николай, — как можно быть гением и одновременно такой темнотой! Запомни раз и навсегда: крови не должно быть никогда и ни у кого. Секс должен быть приятным для обоих. — Хорошо, в следующий раз я учту, — приподнимаясь и целуя Николая, промурлыкал Федор. — Хах! Знаешь, сколько тебе ещё ждать до следующего раза с разрывами, — приподнял бровь Николай. — Ну мы вроде и не торопимся. — Пойдем, горе луковое, в душ, посмотрю хоть при нормальном свете размах трагедии, — натягивая штаны, пробурчал Гоголь. Закутавшись в плед, Федор обнял Николая за шею, намекая, чтобы тот отнес его на руках. — Постой, не так быстро, — аккуратно снимая его руки со своей шеи, ответил Николай, — я хочу чтобы ты сам сделал хотя бы несколько шагов, нужно убедиться, что ты сможешь нормально ходить. — Да, ладно, не может быть все так критично, — закрепляя на бедрах плед протянул Федор. — Ну давай, — пожал плечами Николай. Достоевский уверенно стал на ноги и сделал несколько шагов. Ходить он мог, но каждое движение ногами вызывало в заднем проходе такую боль, что хотелось свернуться калачиком. — Все ясно, — глядя на подгибающиеся колени, вздохнул Николай, беря Федора на руки, — этого я и боялся. Великий гений господин Достоевский натрахался так, что не сможет самостоятельно дойти до своих собраний. — Не беспокойся об этом, я скажу, что не смогу присутствовать, и понаблюдаю с экрана. — А Дазай в соседней комнате ушки руками прикроет и сидеть будет, — закатил глаза Николай. — Ну сводишь его куда-нибудь, — капризно скрестил руки на груди Федор, — ты ему скажи: "пойдём покурим", и он полетит за тобой, — пробубнел Достоевский, и внезапно мысль будто пика пронзила его голову: Дазай был здесь все это время. — Что-то ты притих, — вынося Федора в коридор сказал Гоголь. — Задумался. Дазай лежал на своей кровати, лениво, без особого интереса, перелистывая страницы книги о способах самоубийства. — О, вы уже закончили, — улыбнулся он, убирая книгу. — Вот только не начинай, — скривился Николай, параллельно усмехаясь тому, как Федор уткнулся ему в шею, пряча взгляд. — О боже, ты серьезно думаешь, что человека, который живёт в общежитии, можно смутить тем, что кто-то трахается в соседней комнате, — приподнял бровь Дазай. — Резонно, — открывая дверь ванной, пожал плечами Николай. — Стесняшка, не парься если что, я даже вспоминать не буду, обещаю — подмигнул Осаму, обращаясь к Федору. — Угу, — буркнул Достоевский, не отрываясь от шеи Николая. — Мы пошли, — усмехнулся Николай, закрывая дверь ванной. Свет здесь конечно тоже оставлял желать лучшего, но все же был лучше, чем в кабинете. Ставя Федора на ноги и заставляя опереться руками на бортик ванной, Николай заглянул партнёру между ягодиц. — О боже, как стыдно, — чуть ли не зарыдал Достоевский. — А не выполнять простую просьбу, придуманную ради твоей же безопасности было не стыдно, — скривился Гоголь. — Я больше не буду так, просто останови эту пытку, — продолжал всхлипывать Федор. — Так вот, что надо делать с холодными и неприступными, чтобы они превратились в нормальных людей, — усмехнулся Николай, параллельно оценивая, факт, что на проходе была небольшой разрыв, с счастью не уходящий глубоко, кровь из которого не прекращала идти. — И что там? — начиная смиряться со своим положением, вздохнул Федор. — Ничего хорошего, у тебя разрыв. Будешь следить за домом и Дазаем, пока я быстро куплю медицинский клей. Предупрежу сразу, процедура заживления будет не из приятных. — Откуда ты все это знаешь? — поинтересовался Федор. — У меня уже был такой случай, только с девушкой, она тоже считала, что кровь это норма, вот ничерта не норма, как оказалось. — Ясно, — вздохнул Достоевский, жалея, что вообще принял такое глупое решение. Судя по всему, теперь эта унизительная процедура осмотра будет проходить каждый день. Николай вынес Федора из ванной, уложил на кровать и, чмокнув в щеку, исчез с помощью способности. — Вот уж и подумать не мог, что у вас все так быстро закрутится, — хмыкнул Осаму. — В смысле? — не понял Фёдор. — Нужен был всего один поцелуй в спину от другого человека, чтобы вы осознали свои чувства друг к другу, — ухмыльнулся детектив. — Так ты заранее все это знал? — Ну разумеется, ты же сам прекрасно понимаешь, как работает подобное. — Но зачем тебе нужны наши отношения? Чтобы дать агентству и мафии больше времени? — раздражённо осыпал Осаму вопросами Федор. — Ты можешь думать все что угодно, — равнодушно пожал плечами Дазай. — Учти, моей работе ничто никогда не мешает, — прорычал Федор. — Ага, именно к этому выводу я пришел, глядя на то, как ты не можешь ходить, — хохотнул Осаму. — Я по большей части ничего не делаю, крысы обитают по всему городу и собирают для меня информацию, я могу даже не выходить из дома. — Мяу-мяу, — ухмыльнулся Осаму. — Ну, тебе не понять, что значит быть боссом организации. Обычно мелкие сошки думают, что это невероятно здорово, просто принимать отчёты и рапорты. — Однако это большая работа и ответственность, бла бла бла, — перебил Осаму, — я все это слышал и неоднократно. — Однако ходить мне в любом случае никуда не надо, а голова не пострадала, и не с таким функционировал. — Ты сейчас о своём детстве? — Ага, — печально хмыкнул Федор. — У меня тоже детство было не сахар, поэтому свалил в 15. — Разве у тебя были родители? — нахмурился Федор. — Ну разумеется были, я ж здесь сижу. Значит двое каких-то рандомных людей... — Не начинай, — перебил Федор, — я про родителей в плане людей, которые растили. — Таких не было. Однако Огай забрал меня под свое крыло довольно рано. Не то чтобы я считаю его своим отцом, но что-то есть. — Понятно, — пожал плечами Федор, — верно, воспитание в мафии не может быть мягким. — Так и есть, — усмехнулся Осаму и растянулся на кровати. Они больше ничего не говорили друг другу, просто лежали, каждый думая о своем.