Пристанище

      Всю неделю до Нового года ходили слухи о скором загадочном мероприятии. Никто не понимал, что именно ожидалось и имело ли оно отношение к приближающемуся празднику, но кто бы что не думал, доводы сводились к просмотру фильмов в вечер заканчивающегося года.       Помимо праздника надвигалось и наказание Ведром Кэмбелла и Грейса, которые теперь хранили гробовое молчание, точно и впрямь набрав в рот ледяной воды. Даже всесильному Тревору, обычно заряженному дешёвой бравадой, теперь едва хватало сил на ухмылку в сторону всего, что движется.       Как-то раз Томас застыл у входа в столовую, поражённый открывшейся картиной. Тот стоял в углу, прислонившись к стене, словно побитая собака, и бесцельно сжимал древко швабры. Взгляд его был пуст и устремлён в никуда, ему явно не было дела ровно ни до чего. Но самое пугающее было на его лице: цветущий багровый синяк, захвативший полщеки, кричал о недавней жестокости красноречивее любых слов. Тревора избили, и делали это со всего размаху.       В этом избитом лице на миг мелькнуло что-то для него несвойственное: пронзительная, почти невыносимая человечность. Такая, какая бывает у людей, задающихся вопросом о смысле жизни. (Неужели осознал? — пронеслось в голове у Томаса. — Его наконец-то гложет совесть?), — но окно в его душу захлопнулось мгновенно в следующую секунду, когда Кэмпбелл скривил губы в улыбке, обнажил жёлтые зубы и, через всю столовую и гул голосов, отточенным жестом показал Томасу средний палец. И от этого ожидание его неминуемого наказания только усилилось.       В промежутках между днями приходилось корпеть над вопросами от Хорхе — такими замысловатыми, тяжкими и мудрёными, что от них кружилась голова и, несмотря на кричащую запись: «Пытайтесь отвечать на все вопросы честно и с умом!», хотелось отложить всё это навсегда, лишь бы больше не вникать в пучину психологии, принуждающих копаться в себе.       Томас долго гипнотизировал лист. Вопросы выглядели издевательством, а не заданием: ни один нормальный человек не станет делать эту чушь. Разве что сам Хорхе. Конечно, тот хотел как лучше, попытался пролить свет на их жизнь, но получится ли, если он, Томас, окажется единственным, кто вообще принесёт ответы?       Скрипя зубами и ёрзая на месте, юноша заставил себя схватить ручку и читать список вопросов. Нужно побыстрее намалевать ответы и отложить их. Ничего сложного.       Что мне нужно перестать делать?       Он закатил глаза, всеми силами удерживая себя в сидячем положении. Определённо нужно перестать делать эту домашку. — вздохнул он.       — Ладно, нужно просто начать. Что мне нужно перестать делать… Перестать доказывать всем подряд, что я прав. — Томас дёрнул воротник свитера, а вскоре и вовсе скинул его на спинку стула. Первый же вопрос уже душил: последние дни он только об этом и думал, и вот опять. Словно кто-то свыше подслушал его размышления и подкинул ему нервотрёпки с заданием.       О чём мне нужно перестать думать?       О том, что я мешаю всем вокруг. Засоряю эту жизнь мыслями об утешении в банке окси. Но если прекращу об этом думать — не стану ли я ещё большей обузой?       «О себе?»       Мои неудачи похожи друг на друга?       «Да. Все одинаковые: я пытаюсь вырваться, найти правду, но остаюсь ни с чем».       Какова моя самая дерзкая цель?       Вопрос заставил замереть на мгновение. Кончик ручки, который он только что нервно покусывал, замер между зубами. Необдуманный ответ так и рвался с языка — лишь бы поскорее отделаться. Он снова уткнулся в бумагу, внутренний голос велел выдержать паузу, пропустить через себя эту внезапную волну торопливости и выдать не первое, что пришло в голову, а нечто взвешенное. Все же Хорхе желал им лучшего, и стоило перестать воротить нос.       — Дерзкая цель? Вытащить правду наружу. Про дом, про систему, про подозрительного Дженсона. Пусть это звучит как безумие, но другой цели у меня нет…       В строке он оставил короткое: «Не остаться дураком».       Если я смогу встретиться с собой, но на пять лет моложе, что я посоветую себе?       Пять лет назад ему было всего двенадцать лет. Тогда он жил в знойном штате, среди бескрайних полей пшеницы, частых ферм и навоза.       Терпеть. Но и не молчать. Как ни странно, оба совета сразу.       И… взять нож и пару ломтиков хлеба в тот чёртов знойный день летнего солнцестояния, когда любимый сводный братец Рэнделл, заманил его в сектор откорма скота и щёлкнул замком свинарника, где поджидали неделю не евшие свиньи. День тогда был долгим, а ночь еще хуже — в ожидании, что жирные свиньи взберутся на чердак, где он прятался.       Я счастливый человек?       «Может быть, я всё ещё могу им стать, если доберусь до конца».       В чём смысл моей жизни?              Хорхе, серьёзно?       «Правда. Знания. Даже если за них придётся… умереть».       Я могу смотреть людям в глаза?       «А куда ещё смотреть?».       Что я вижу в глазах людей?       Примет ли Хорхе ответ — «глазные яблоки?» или он не оценит новаторства?       Что можно увидеть в глазах?.. Зрачок? Недавно он заметил у Скотта необычный цвет глаз. Тогда он смотрел на Томаса с сожалением, с грузом на плечах, искал дружеской поддержки. Может, это то, что нужно?       Люди справедливы ко мне?       «Я не хочу ныть».       Жизнь справедлива ко мне?       …       А я сам к себе?       …       Если я то, о чем я думаю, то — что я?

      «Кусок дерьма».       Не хочу ли я сбежать подальше от этого мира, стать отшельником?       «Моя мечта».       А отшельничество — не побег от реальности?       …       А я вообще люблю себя?       «Хотел бы научиться».       Я когда-нибудь любил? Кого?       «Нет. Маму».       Кто любил меня?       …       Ну и бред. — Томас нацарапал для каждого вопроса короткие ответы, чувствуя, как утаивание делает движения кисти неловкими и неестественными. Он отложил ручку. Лист казался исписанным его собственной кровью, а не чернилами.       И всё же, глядя на строчки, юноша не мог до конца понять: был ли он честен с собой? Ответы казались одновременно его собственными и чужими, словно их диктовал кто-то другой. Этот нелепый опросник, от которого он сперва хотел отмахнуться, в итоге заставил его почувствовать себя странно уязвимым, будто раздвоенным.       Хорхе, чёрт возьми, ты планируешь вскрыть нам черепа?       — Всё, хватит. Домашка готова.       Он отмахнулся от записей, и пошарил по столу, ища Голдинга, в надежде спрятать этот ужас подальше от глаз и сдать сразу два предмета для Хорхе. Но книги не оказалось ни на столешнице, ни в ящиках, ни в тумбочках, ни даже на комоде. Томас заглянул внутрь него, будто мог по ошибке закинуть туда, проверил каждую щель. Пусто.       Неужели оставил у Галли? Где-нибудь у него на столе или у кресла? Но он не видел её, когда приходил последний раз. Да и когда мог её оставить… Эти мысли неприятно кольнули, что он тут же вскочил и без промедления вылетел из комнаты.       У Галли на кровати по-хозяйски развалилась Бренда. Заметив его, она лениво приподнялась на локте и сообщила:       — Он ушёл к своим железякам.       Томас даже не спросил, откуда она там взялась. Мысль о том, что девушка оказалась в его комнате без спроса… или всё же он сам впустил её? — обожгла изнутри. Он отогнал её, почти крикнув на самого себя: Господи, о чём я вообще думаю?!       Томас двинулся по первому этажу, пытаясь воззвать к интуиции: где парни могли установить тренажёрку? В подвале? Вряд ли. Возможно, в одном из классов? Знал бы, если бы не мышь и не биполярка Минхо.       Он обошёл около десятка дверей, слыша из каждой разговоры и смех, пока до него не донеслись звуки клацающего металла и тяжелого дыхания из крохотной щели.       Юноша придвинулся ближе, совсем немного, чтобы не выдать себя и одним глазом оглядел помещение. Парты сдвинули к стенам, освобождая место для тяжёлых, видавших виды тренажёров, занявших всё пространство вплоть до центра комнаты. Вдоль продольной стены, между окнами, растекалось зеркало.       В эпицентре этого хаоса был Галли. Его старая, растянутая футболка безнадёжно прилипла к спине, но он, вопреки привычке, был не один. Рядом с ним, у стойки с гирями и гантелями, высилась знакомая фигура Винса — преподавателя физкультуры, чьё присутствие здесь выглядело так же естественно, как и стук железа. Он говорил ровно и мало, но голос его был весомее любых рукоплесканий. Судя по всему, после помощи с тренажёрами, они нашли общий язык.       — Ещё раз.       Галли только что закончил подход с гантелями, его плечи тяжело вздымались. Со скрещенными руками Винс сдержанно следил за его действиями, и его оценивающий взгляд выдавал в нём преподавателя, даже когда он молчал.       — Локти, — произнёс Винс ровным, лишённым эмоций голосом. Галли опустил снаряды и вопросительно посмотрел на него. — Ты их разводишь. Не нужно.       — Куда тогда?       — Вдоль корпуса. Прижми. — Винс не жестикулировал, лишь слегка продемонстрировал движение собственным локтем. — Как поршень. Прямая траектория. Вверх, вниз. Ты не дверь распашную открываешь.       Галли молча кивнул, взял гантели чуть полегче и сделал несколько пробных подходов, вглядываясь в своё смутное отражение в запотевшем окне. Мускулы на его спине напряглись, вырисовываясь под мокрой от пота футболкой.       — Так? — бросил он коротко, не прерываясь.       — Так, — подтвердил Винс, и его взгляд, казалось, сканировал каждую мышцу. — Теперь предплечье не заламывай. Кисть — продолжение руки. Не всей спины, но ты должен чувствовать, как сводятся лопатки. Вот здесь.       Галли скорректировал хват, его лицо оставалось сосредоточенным. После нескольких идеально ровных повторений он на выдохе констатировал:       — Бицепс не включается как надо.       Винс наконец оттолкнулся от тренажёра и сделал шаг вперёд. Он не прикасался к Галли, но его присутствие стало ощутимее.       — Потому что круглишь спину в нижней точке. — Он указал пальцем на свою собственную ключицу. — Грудь вперёд. Расправь плечи и замри. Почувствуешь жжение.       Галли застыл в нижней точке амплитуды. Он мысленно искал нужное положение, и по едва заметному изменению в его стойке было видно, что он схватывает указания.       — Вот эта кость, — голос Винса по-прежнему был сух, но в нём появилась отчётливая нота вовлечённости. — Должна быть всегда направлена в потолок. Чувствуешь разницу?       Галли медленно, с новой осознанностью, выполнил ещё одно повторение. Его глаза сузились, улавливая новые мышечные ощущения.       — Да. Давление другое.       Уголок губ Винса дрогнул, составив партию едва уловимой тени улыбки.       — Другое. Так точно. Продолжай.       Он не вернулся на своё место у стенда, а остался стоять рядом, наблюдая, как Галли начинает новый подход. Тишину зала нарушал лишь ровный лязг металла, дыхание Галли и их сдержанное, полное взаимного понимания молчание, а Томас будто врос в пол. Он стоял в проёме, прислонившись к косяку, и наблюдал за тем, как Винс вёл этот тихий спарринг. Как Галли, всегда такой буйный и несдержанный, внимал ему с непривычной сосредоточенностью, впитывая каждую поправку, каждое замечание.       Темнота давала уникальную возможность — наблюдать безнаказанно. В ней таилась соблазнительная мысль: даже в жизни можно стать невидимым наблюдателем. Сколько всего можно было бы увидеть, например, чью-то жизнь со стороны! Главное — не выдавать себя и соблюдать осторожность. Но Томас с этим не справился, ведь в следующий миг голубые глаза врезались в его сознание, непременно разыскав во мраке, в запотевшем зеркале. В них мелькнуло живое, лёгкое, почти незаметное удивление. Движения едва ощутимо сбились: траектория стала резче, гантель чуть качнулась в сторону, и только упорство помогло удержать ритм. Томас сразу заметил эту маленькую осечку. Он пропустил через себя странное колющее чувство, смесь изощрённой радости и неловкости. Радости, потому что был замечен; неловкости, потому что это колючее внимание проникало под кожу.       Галли не отвёл взгляд. Его глаза задержались на отражении, словно возобновляя Рождественский диалог и неловкие благодарности за самый лучший подарок. Ни жеста, ни фразы за этим не последовало. Галли вернул лицо в привычную сосредоточенность и стиснул зубы, намеренно доделывая подход, будто выдерживал внутреннюю паузу, тем самым игнорируя его внимание или… позволяя смотреть.       Железо мерно задвигалось вверх-вниз. На этот раз каждое движение давалось чуть напряжённее, чем прежде, и Томасу казалось, что часть усилия уходила вовсе не на гантели, а на то, чтобы не сорваться с места и не прервать этот странный контакт.       Наконец, Галли закончил, опустил железо с глухим стуком, выпрямился и, тяжело выдохнув, провёл ладонью по влажной от пота шее. Его грудь вздымалась часто, но взгляд оставался ясным.       Он развернулся к Томасу, и теперь уже без зеркала, прямо, встретил его глазами.       — Чего ты там застрял?       И Галли, и Винс, теперь оба, вгляделись в темноту коридора. Юноша неуверенно, но всё же решительно шагнул вперёд, словно переступал через невидимую черту.       — Я хотел узнать, — начал он, на полуслове позабыв, что именно хотел спросить. — Про… книгу.       — Книгу?       — Книгу.       — Поди сюда, не стой в дверях. — Винс сделал ленивый жест рукой, призывая подойти ближе. Его взгляд, тяжёлый и опытный, будто насквозь прощупывал Томаса, выискивая в нём слабину. Что-то выцепив, мужчина хрипло усмехнулся. — Погляди-ка.       Что именно Томас должен был заметить, было неизвестно, но Винс обращался к Галли.       — Говорил же про весовые категории? Нельзя брать сверх меры, как ты хотел. Можно брать вес, к которому ты обязан быть готовым.       Винс забрал у него гантели и протянул её Томасу.       — Встань вот так, парень. Ноги твёрже, корпус напряги. Руку держи ровнее, почувствуй напряжение и медленно — медленно! услышал меня? — тяни к груди. Не гонись за скоростью.       Мало того, что было тяжело, но и приходилось держать лицо. Первые два подхода были терпимыми, но вопреки всем стараниям, рука начала предательски дрожать, и Винс кивнул в сторону Галли.       — Видишь? Это не его вес, — Винс вернул ему гантелю. — Его предел меньше. Это твой вес. — Он хлопнул Галли по плечу. — С ним пока и занимайся. Нарастишь базу — тогда и поговорим о большем. Продолжай в том же духе, доделай до конца. Помни, пять подходов по двадцать раз. А я пойду стрельну. Закончишь раньше — обязательно закрой дверь.       После его ухода в зале стало непривычно тихо. Только дыхание Галли и мерный скрежет железа. Парень, не теряя ритма, тут же развернулся к нему спиной. Кулак сжался на гантеле, мышцы плеча напряглись, потянулись, перекатываясь под медной кожей.       — Не знал, что этот чувак даёт частные уроки, — сказал Томас, смахивая пот и пользуясь случаем, что они не видят лиц друг друга. — Ты ему платишь?       Ответа не было. Только тяжёлый выдох. Галли доделал повтор, потом ещё один. Лишь через несколько секунд буркнул:       — Тебе бы тоже не помешало, а то скоро совсем сдуешься.       Томас скривил губы.       — Ну спасибо, приятно слышать.       — Это просто факт. — Галли отыскал его глаза в зеркале.       — А он… он тебе вообще кто? Наставник? Тренер?       Тот пожал плечами, не сбавляя темпа:       — Типа того. Просто мужик, который… помогает.       — Никакого почтения. И ты прямо-таки его слушаешься?       — А ты думаешь, я никого не слушаюсь? — уголок рта Галли дёрнулся.       — Не знаю. Думаю, ты из тех, кто спорит даже со своим отражением. Тебе только повод дай.       Тот хмыкнул, но ничего не сказал. Только дыхание стало чуть более шумным и порывистым. И, пожалуй, стоит перестать акцентировать на этом внимание.       — Возьми гантели.       — Чего?       — Возьми гантели. Посмотрим, не растерял ли ты то, чему я тебя учил, когда мы гоняли вокруг дома.       Томас резко усмехнулся:       — Но ты только что слышал, что сказал Винс. Это не моя весовая категория.       — Поменяем. — предложил Галли. — Иди сюда. — Он оттолкнулся от стенда, нашёл другой тренажер. Он был схож с креслом, над которым висел небольшой гриф, подвязанный к контрольному грузу.       — Да я ж давно… у меня всё… — юноша замялся, понимая, что оправдания звучат слабо.       — Тем более, — отрезал Галли. Он вертел в руке контроллер веса. — Давай. Покажи себя.       Взгляд его был пристальным, цепким и не сулил ничего хорошего. От его слов во рту пересохло. Томас шагнул вперёд, едва сумев побудить себя решимостью прикрыть растерянность.       — Ты решил поиздеваться надо мной?       — Не отнекивайся.       — И что, мне просто сесть?       — Сначала сожми это, — Галли встал слишком близко, но лишь для того, чтобы опустить гриф до уровня лица. Поднимать голову было опасно, поэтому пришлось притворяться, что пол намного интереснее.       Пальцы легли на холодный металл, сжались на шершавой поверхности. Он потянулся и сразу понял: тяжело. Слишком тяжело. Мышцы, отвыкшие от нагрузки, предательски дрогнули.       — Стой. Сделаю груз меньше.       Галли снова сделал шаг ближе, встал позади, в слепую зону, и от неизвестности его внимания Томаса бросило в жар.       — Дыши медленнее.       Он смотрел строго перед собой, нашёл очередной узор на противоположной стене, и всё было бы хорошо, если бы не чужие пальцы, вдруг коснувшиеся спины и будто намеренно мазнувшие вдоль позвоночника. Они, фиксируя, направляя движение.       — Не дёргайся, расслабься. Держи спину, своди лопатки.       Томас стиснул зубы, чувствуя, как горят плечи, как жар пробегает по венам. И при этом — как сильно он ощущает его рядом. Запах мыла, чуть влажной ткани, аромат кожи, тепло руки, удерживающей равновесие. Твёрдость мышц, сила, затерявшееся в ворохе одеял доверие.       — Ну вот, — тихо сказал Галли. — Не так уж плохо.       — Я сейчас сдохну, — прохрипел Томас, едва переводя дух.       — Значит, оттаскивать придётся.       — Еще чего, сам будешь этим заниматься? — пропыхтел он.       — Ты видишь здесь кого-то ещё? — Галли наконец отнял руку от его спины, но не ушёл.       Томас резко выдохнул и опустил гриф. Мелькнула одна секунда, и зал словно наполнился звоном в ушах, грудь заходила ходуном. Он хотел откинуться спиной назад, но рядом стоял Галли, и потому пришлось оставаться собранным.       — Чёрт, — пробормотал Томас, обтирая лоб рукавом. — Ну и гадость.       — Это не гадость, — возразил тот спокойно. — Это дисциплина.       — Ага. Она нормальна только для тех, кто привык к ней.       — К бегу ты привыкал. И здесь привыкнешь.       Томас наконец повернулся к нему: тот стоял близко, прислонившись к холодному столбу и наблюдал за ним с нейтральным выражением, тем, которым Томас видел очень редко, но к которому, к своему удивлению, оказался так привязан. Он ожидал увидеть его каждый раз, потому что только этот Галли был мягок, как глина, согретая солнцем.       Поймав его взгляд, парень будто спохватился и тут же добавил с насмешкой:       — Ну, если, конечно, не сдохнешь раньше.       Томас глянул на него из-под бровей — взгляд получился дерзким, почти вызывающим.       — А тебе-то что?       — А мне, — Галли чуть приподнял подбородок, — неохота таскать тебя на руках, если ты окончательно загнёшься.       Томас фыркнул, но не удержался от улыбки.       — Смешно. — А сам не смог не представить эту сцену, поцарапавшую сознание: даже если бы Галли и поднял бы его, то это случится только на смертном одре. Может, стоит проткнуть себя кухонным ножом, чтобы на его руках добраться до лазарета? Всё это, разумеется, лишь шутки, но картинку, подкинутую воображением, юноша спрятал глубоко в подсознание.       — Ну ладно, я пойду. Из-за тебя мне теперь нужно идти в душ… — его голос прозвучал глухо, с фальшивой, напускной усталостью, призванной скрыть неловкость.       Он уже развернулся к двери широким, немного театральным жестом, всем видом показывая, что разговор окончен. Но в следующее мгновение одно малейшее, почти невесомое действие застало его врасплох, парализовав на полпути. Те же пальцы, что касались его, резко закатали ему футболку на спине, обнажив кожу под внезапным прикосновением прохладного воздуха.       — Не смей! — его протест вырвался резко, почти по-детски обиженно, и он тут же, порывисто, с раздражением дёрнул ткань вниз, возвращая её на место, стараясь сохранить остатки показного равнодушия.       Галли лишь усмехнулся уголком рта, а Томас почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Ему будто нагло и без спроса заглянули под кожу, а этот ещё и ухмыляется! Его голос прозвучал сдавленно:       — Зачем ты так?       — Иди в душ.       Он отвернулся, делая вид, что ищет следующую гантель.       — Зачем ты это сделал?       — Просто так. — Плечи Галли дёрнулись в универсальном жесте полного безразличия.       За окном поднялся ветер. Юноша поежился, обняв себя одной рукой. Как же здесь, оказывается, холодно. Чтобы заниматься, придётся накидывать что-то толще одной футболки.       — Ты же, вроде как, за книгой приходил, — бросил тот через плечо, водя пальцами по ряду гирь.       — Никогда так не делай.       — Да понял я, чёрт возьми! Чего заладил? — вдруг Галли с силой швырнул мокрую от пота тряпку на ближайший тренажёр.       — Я мог оставить ее у тебя. — Они переместились по разные стороны комнаты. Галли с хрустом взялся за гриф гантели. — Не видел?       — Это твоя книга. Ты и должен знать, где она.       — Я помню, что обычно она лежала у меня на тумбочке у кровати. Сейчас её там нет.       — Кто в этом виноват? — пробурчал Галли, и его спина взмокла от нового усилия. Томас не выдержал. Он резко закрыл расстояние между ними и встал прямо перед полусклонённым корпусом Галли, так что его взгляд упёрся в его влажную от пота макушку. Галли резко втянул воздух, его бицепс дрогнул: последний подход почти сорвался из-за внезапно затрясшейся руки.       — Тебе встать негде? Отойди к стене. — Он не поднял глаз, продолжая смотреть на железо.       Проглотив ком ледяной обиды, Томас скрестил руки на груди.       — Ты контролировал и давал указания. А мне просто постоять нельзя?       — Я опытен в этом деле. А ты мне кто? Тренер?       — Ха! А ты мне кто?       Галли медленно разогнул руку с гантелей и исподлобья стрельнул глазами. В них, ранее таких спокойных и насмешливых, заплясали жёлтые искры чего-то настоящего и неподдельного. Они прожигали насквозь, и впервые за весь день он почувствовал не его спокойствие вперемешку с раздражением, а нечто иное: живое, горячее и опасное. Заинтересованность.       Неужели причина в этой несчастной книге? — промелькнуло у юноши в голове. Или в том, что я вломился сюда, в его железное святилище, прервал тренировку и теперь беспощадно наматываю его нервы на кулак?       Можно было оправдываться чем угодно — забытой книгой, духотой в комнате, собственной раздражительностью. Но правда, которую Томас боялся признать даже самому себе, была в другом. Он ждал этого. Ждал, когда эта каменная маска треснет. Ждал, когда в глубине этих глаз что-то дрогнет, вспыхнет и взорвётся. Чтобы хоть какая-то часть Галли — даже ярость — отреагировала на него по-настоящему. Он провоцировал, наседал, лез под кожу именно для этого, чтобы перестать быть никем, пустым местом, вызвать реакцию, которая уже летела в его сторону огненным шаром. Он видел, как сжались челюсти Галли, как напряглись мышцы на его шее. Дыхание стало чуть громче, тяжелее, тишина — плотной, липкой, наполняясь невысказанностью. Даже ветер за окном затих, затаившись в ожидании.       — Что, не любишь, когда тебя трогают?       Томас выстоял и не отвёл взгляда, хотя собственное сердце уже колотилось где-то в горле, а ладони взмокли. Это была проверка на прочность, игра на грани, где ставкой было что-то гораздо большее: что-то раздирающее его в клочья от невозможности находиться так близко и одновременно дико, животно влекущее обратно.       Он заметил, как взгляд Галли медленно сполз вниз, осмотрев его с головы до ног, а потом так же медленно поднялся обратно. Что он выискивает? Что-то знает? О чем думает?       В воздухе повисло молчание. Густое и сладкое, как патока. Отвернувшись от него и от своих мыслей, юноша бросил:       — Мне нужная моя книга.       Он прошел вдоль зеркала. Нужно уходить отсюда, это не контролируется, голова взрывается от ощущений, от мыслей, нужно уходить…       — Подождёшь, пока я закончу. Потом посмотрим в моей комнате.       Он фыркнул:       — Там вообще-то лежит Бренда. Она могла бы глянуть.       — Разве она хозяйка моей комнаты? — отрезал Галли. — Ей невдомёк, где мои вещи.       Эта мысль, что Бренда обладает каким-то особенным доступом в личное пространство Галли, вновь неприятно кольнула Томаса, вызвав горячую волну. Она может быть у него в комнате, может прикасаться к его вещам, лежать на его кровати со стерильно чистым и выстиранным постельным бельем, и он ей это позволяет. «Ей невдомёк, где мои вещи», — так сказал Галли. Но Томас мысленно возразил: женщины всегда осведомлены обо всём, особенно если это касается их возлюбленных.       Ему пришлось ждать Галли недолго, но вид на стену и тяжелые вздохи со спины растягивали время. Когда они пришли, Бренда чмокнула парня в щеку и принялась о чем-то рассказывать, тот кивал, но безмолвно искал книгу, выворачивая ящики.       — …Кажется, ты был прав, и мне нужно было оставить его у кого-то из друзей. Он так привязывается, просит внимания, а я, дура, сглупила…       — Бывает, — бросил Томас, не глядя на неё. Его пальцы сами потянулись к верхнему ящику комода, который Галли ещё не проверил.       Он раскрыл его. И не удивился. Внутри ровными, идеальными рядами лежали сложенные квадратики одежды, каждый уголок к уголку. Всё дышало педантичным, почти армейским порядком. Но в отделе с носками, нарушая стерильную гармонию, лежала внушительная чёрная пачка презервативов. На ней жирно и вызывающе были выведены золотые слова: «Trojan Magnum. Для больших размеров».       Он не слышал больше голоса Бренды. Он видел только кричащую надпись. Мозг лихорадочно пытался совместить образ человека, который хранит носки с математической точностью, с тем, кому требуется продукция такого… калибра.       — Как ты смотришь на то, чтобы встретить Новый год вместе? Если Зарт согласится отвезти нас в ближайший городок, я его расцелую в обе щеки! — весело щебетала Бренда. — Мы сможем собраться той же компанией. Я не рассказывала, что Хорхе планирует устроить для ребят настоящий пир? Кажется, он собирается заказать еду с доставкой. Когда он озвучил цену, я чуть в обморок не упала: во-первых, сумма большая, а во-вторых, еды будет столько, что её привезут на грузовике!       Томас судорожно сглотнул, стараясь сохранить каменное выражение, и резко захлопнул ящик с таким глухим стуком, что Галли наконец оторвал взгляд от своих поисков и уставился на него тяжело и вопрошающе.       — Там ничего нет, — хрипло выдавил Томас, отходя от комода и чувствуя, как горит его лицо.       — Сейчас приду, — бросил Галли через плечо Бренде, на ходу сжал локоть Томаса и решительно вывел из комнаты. Его пальцы впились чуть крепче, чем необходимо. Он тут же отпустил, оставив на коже покраснения, такие же болезненные, как невысказанные претензии Бренды, что тлели в соседней комнате.       Он не объяснил, почему вдруг сорвался. Но Томас узнал ответ, едва они переступили порог двести четвёртой комнаты.       — Если я найду её здесь, то придушу тебя! — Галли пронзительно осмотрел помещение, словно ища скрытые угрозы. Его взгляд методично скользил по комнате, вдоль и поперёк, пока не остановился на одной точке под кроватью.       Под кроватью.       Под. Кроватью.       Сердце Томаса дрогнуло и ушло в пятки.       — Постой! Я… я сам достану, — голос его дрогнул, выдав внутреннюю панику, которую он тщетно пытался задавить.       Он рванулся вперёд, чтобы перекрыть собой то пространство, ту щель между полом и пружинным основанием, однако чужая рука придержала его. Галли молча присел на корточки, его движения были выверенными, почти механическими. Он не копался, не искал, а просто протянул руку и извлёк на свет злосчастного «Повелителя мух».       — Не утруждайся, — вдруг, чересчур повеселев, сказал Галли. — Если мне нужно что-то кому-то доказать, я сделаю это сам.       — Но… Как она здесь оказалась? — хотел спросить Томас, но тут же остановил себя. Он понимал, что Галли обязательно найдёт, что ответить. К тому же он явно наслаждался ситуацией — это было видно по гаденькой улыбке, которой играло его эго, словно скрипкой.       Томас мог бы быстро выкрутиться, и Галли, возможно, оставил бы его в покое, ткнув книгой, как в несмышлёного котёнка. Однако тот выбрал бездействие и продолжал стоять на коленях у его кровати.       — Но почему ты не сказал, что её у тебя нет? Я так набросился на тебя… — Томас прикусил язык: от своих же слов ему стало стыдно.       — Потому что я брал её, — отрезал Галли, его взгляд стал тяжёлым и непроницаемым. — Просто не в этот раз. А раньше.       Зачем? — пронеслось в голове у Томаса, и ответ пришёл мгновенно, единственный, самый нелепый и оттого единственно возможный.       — Ты хотел её…       — Вернуть. Скотту, в библиотеку, — парировал Галли, но его голос прозвучал на полтона выше, сбивчиво.       — …Научиться читать?       — Ты оглох, что ли? Я же сказал! — вспыхнул тот, но в его глазах мелькнула паническая искорка.       — Ты бы не стал возвращать её сам, а поручил бы это мне. Как всегда. — с воодушевлением возразил Томас, зная, что это правда.       — Значит, верни её сам, раз такой умный.       — Думаю, если я это сделаю, она так и будет пылиться на полке.       — Делай, что хочешь.       — Говоря подобное, ты развязываешь мне руки… — не удержался Томас. — То есть ты и правда хотел попытаться прочесть ее сам? — Галли резко поднялся, его лицо застыло в непроницаемой маске. Он молча рванул к выходу, всем видом показывая, что разговор окончен.       — Мне пора.       — Ну постой же! — Томас ринулся вдогонку и, проскользнув между ним и комодом, преградил путь.       — Тебе заняться больше нечем? Отойди. Мне нужно работать.       — Ты врешь. У тебя сегодня выходной, — Томас не повышал голоса, но каждое слово било точно в цель. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Я научу тебя.       — За кого ты меня принимаешь?! — голос Галли сорвался на крик, в нём звенела униженная ярость. — Я не тупой! И не нуждаюсь в твоей жалости!       — Разве я это сказал? — спокойно ответил Томас. — Я сказал, что научу. Потому что вижу, что ты действительно хочешь этого, но… боишься попросить-       — Отвали от меня.       — …И ты не тупой!       — Я нашел твою книгу. Наслаждайся своим кретинизмом без меня. Отойди-       — …Просить это не слабость! Слабость — притворяться, что тебе всё равно, когда это не так. Слышишь? И я помог бы тебе, даже если бы ты не просил. Я бы помог тебе в любом случае. Потому что так делаешь ты. Ты помогаешь мне, и не требуешь ничего взамен. Никогда.       Они замерли друг напротив друга. Слова Томаса повисли в воздухе, вновь и вновь проникая в их головы, будто он не просто сказал это, а крикнул.       Галли сжал зубы так сильно, что на скулах выступили белые пятна, а в висках застучала тупая, яростная волна, словно вся кровь разом рванула вверх. Что-то глухое и тёмное кольнуло его под рёбра, заставило сердце биться неровно и часто, будто оно не выдерживало давления собственных стенок. Ему не хватало пространства внутри груди, внутри него самого. Нет, все же это была не злость. Злость он знал, умел с ней обращаться, её можно было выплеснуть кулаком, ударом, наслаждением от чужих отработок. Но это… это было другое. Оно скреблось и ныло изнутри, оставляя царапины, и чем сильнее он пытался заглотить его, тем яростнее оно распирало, готовое разорвать его самого. Черт возьми. Блядское чувство проникло в него еще в сентябре, вместе с ним. Оно, словно болезнь, ослабляет его, заставляет видеть себя слабым и уязвимым. Может, сука, он и правда виноват в этом. Виноват.       Всему, что он испытывал, не найти названия. Сложно объяснить. Ни себе, ни этому мальчишке, который смотрел на него так, будто видел насквозь, видел все те жалкие, спрятанные ошмётки его самого, которые он сам боялся откапывать и разглядывать. И оттого ненавидел ещё сильнее.       Томас стоял прямо перед ним, и взгляд его был невыносим. Без насмешки или жалости, но с кое-чем похуже — проклятым, ебаным, честным пониманием. Оно прожигало до костей, обнажая то, что он всю жизнь скрывал от себя. Будто он наспор выпил бензин, а теперь этот ублюдок стоял со спичкой в руке. Он поймал себя на том, что задержал взгляд на его лице, будто хотел запомнить это отвратительное выражение и темные глаза, в которые боялся смотреть дольше положенного. И именно в этот миг мозг подтолкнул к паническому бегу: если он задержится ещё секунду, всё расколется, и он уже никогда не соберёт себя обратно, не сможет ужиться в самом себе.       Инстинкт сработал раньше мысли. Он кинул Томасу что-то про собрание тридцать первого на заднем дворе и, едва не сбив его плечом, рванул прочь. Бежал так, будто спасался от пожара.       Но нет.       Это было не похоже на тот огонь, что ревел и пожирал металл машины, рвал его воспоминания о белом доме с чёрной крышей на клочья. Не на тот, после которого кожа пахла горелым, а уши звенели от скрежета и визга железа. Не на жар, от которого негде укрыться. Сейчас его гнал совсем иной пожар. Он не жёг, а холодил, внутри было будто торнадо, вывернувшее из груди воздух, обдавшее его ледяным ливнем. Пламя ли это было? Или, наоборот, неведомая свежесть, острая, как лёд, пробирающая до самых костей? Странный, изломанный огонь, не горящий, а леденящий, и оттого куда страшнее того прежнего, с которым он делил постель.       Идиот. — пронеслась острая и злая мысль, пока он шагал по коридору, стараясь заглушить топотом стук собственного сердца. — Из-за какой-то книжонки раздул целый спектакль.       Всё проще. Всё всегда проще. Так он пытался убедить себя. Но сердце колотилось, будто насмехалось над ним.       И Томас, чёртов Томас, был всему виной.

---○---

      Вечер тридцать первого декабря был холодным и звёздным, но внутри приюта царило непривычное оживление. Словно по незримому сигналу весь народ стекся на первый этаж, влекомый маслянистым запахом жареного мяса. И каково же было их всеобщее изумление, когда, ввалившись в столовую, они обнаружили не скромный ужин, а настоящее пиршество… пусть и в самом неожиданном виде. Вместо привычных скромных блюд на столах горой лежали яркие, глянцевые картонные коробки и кульки: целая гора узнаваемых красочных этикеток от «Макдональдса», грубо скомканная на фоне скромной праздничной ели. Здесь было всё: и «Биг Маки», и сырные кольца, и разноцветные стаканы с газировкой, от которой щипало в носу, и целые вороха золотистой, невероятно солёной картошки фри.       Хорхе, сияя как ребёнок, громко хлопнул в ладоши, призывая всех к праздничному пиру, которого это место не знало, кажется, целую вечность. Рядом с ним, присланный с улицы, сидел Винс. Тот, закурив, так резко затянулся, что чуть не задохнулся едким дымом. Он выгнул бровь, окинул взглядом это карнавальное безумие и скептически махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошкары собственного удивления. Заиграл старый граммофон, и помещение моментально заполнилось потрескавшимися звуками джаза, утонувшими в гомоне счастливых голосов, даже девушки улыбались шире обычного, и их стол, где уместились и Эрис, и Томас, ломился от громыхающего смеха и шуток.       Томас вцепился зубами в гамбургер, и мир мигом сузился до размера булки с кунжутом. Насыщенный, узнаваемый с первого же куска вкус соуса, солёного огурца и жареной котлеты перебил весь шум, все мысли, все тревоги. Ничто из того, что тут стряпал Фрай или его предшественники, даже отдалённо не напоминало то, что он сейчас держал в руках. Это был вкус свободы.       К пиру постепенно присоединились Минхо, сам Фрай, Зарт и Бен, рассевшись кто на стульях, кто прямо на полу. Но лишь двое выглядели выпавшими из общей картины всеобщего веселья. Галли и Алби, даже не думая гнать их по койкам в столько позднее время, стояли чуть в стороне, с неестественно напряженными позами, и чересчур сосредоточенными лицами. Первый то и дело поглядывал на часы, а его взгляд, скользящий по ликующим лицам, был не праздничным, а бдительным и озабоченным, будто он ждал не боя курантов, а чего-то совсем иного.       Тридцать первое января. Воздух, ещё минуту назад наполненный запахом дешёвой газировки и жареного картофеля, сгустился и стал тяжёлым, как пережаренное мясо с кровью. После этого пира, за тридцать минут до полночи, должно было случиться главное действо. Настоящее зрелище.       Парни дурачились, кидались друг в друга этикетками и коробками от гамбургеров, но находились те, кто был сыт: азартно подталкивая друг друга локтями, они гадали, обсуждали, в их глазах горел голодный огонёк предвкушения. Но Томасу, наблюдая за этим, становилось физически душно. Какой к черту праздник? Это смахивало на скотобойню — на то, как стадо сбивается в кучу в предвкушении, когда вот-вот поведут на убой одного из них, и от этого зрелища кровь стынет в жилах, но отвести взгляд уже не будет сил.       Да, он и сам желал возмездия Кэмпбеллу и Грейсу. Желал яростно и отчаянно, до зубного скрежета, но чем ярче он представлял себе их унижение — бледные, перекошенные страхом лица, дрожь в коленях, их мольбу во взгляде, — тем громче в его собственной голове звучал ядовитый голос: «А ты чем лучше? Ты жаждешь того же. Ты хочешь забить их камнями, чтобы возвыситься на их падении. Ты — из одного с ними стада».       Его тошнило от самого себя. Он готов был уже отвернуться, уйти, заткнуть уши ладонями, признать своё поражение и в трусости, и в жестокости одновременно.       Вся эта трапеза напоминала пир перед жертвоприношением.       Сытые и самодовольные, подростки один за другим выкатывались наружу, оставляя за собой тяжёлые следы, и рыхлый снег под их шагами превращался в серые утрамбованные тропы. Томас задержался, наблюдая, как Кэмпбелл методично собирает мусор. А Галли всё это время стоял на страже, и в его лице не было ни капли жалости.       — Что происходит? Просветите меня? — голос Хорхе раздался совсем рядом; он появился так внезапно, будто вырос из воздуха, с бутылкой газировки в руке. — Все уходят, как под конвоем. Неужели пиршество оказалось не по вкусу?       Томас выдавил из себя улыбку, не отрывая взгляда от выходящих.       — Вы давали мне эссе по «Повелителю мух», — тихо сказал он, и его голос прозвучал странно громко в наступившей тишине. — Там тоже сначала был пир. А потом — судилище. — Он кивнул в сторону очереди, что медленно, но неотвратимо формировалась у выхода. — Они наелись. Теперь идут вершить своё «правосудие».       Хорхе медленно повернулся к нему, его обычно спокойные глаза стали внимательными и острыми.       — И кого же судят, cuéntame?       — Их. — Томас коротко ткнул пальцем сначала в Кэмпбелла, который слишком медленно, с преувеличенной важностью сгребал пустые этикетки, словно пытаясь отсрочить неизбежное, а затем в Грейса, который нервно топтался сбоку, будто чувствуя исходящую от толпы опасность. — Они понесут наказание. То, что в здешних законах считается традицией.       Томас вкратце, сжав зубы, пересказал ему зловещую задумку с Ведром.       — Говоря аналогией Голдинга, Кэмпбелл — не мудрый Саймон, уж поверьте. Он Джек Меридью. Или даже хуже — Роджер. — Томас посмотрел Хорхе прямо в глаза. — Простыми словами — у него едет крыша. И ему, скорее всего, понравится то, что сейчас будет.       Несколько долгих секунд Хорхе молчал, но его маска зашевелилась, когда он заговорил:       — Нравственное обличение водой. Метафорично. Es comprensible. — наконец протянул он, но в его голосе не было одобрения, лишь тяжелое признание чужой, жестокой логики. — Наказание необходимо, чтобы пресечь дальнейшие ошибки. — Он повернулся к Томасу, и его взгляд стал тёмным и серьёзным. — Но всегда, siempre, важно видеть меру. Ту тонкую грань между наказанием… и издевательством.       Он вдруг резко, почти порывисто похлопал Томаса по плечу, больше тревожно, чем ободрительно. И затем, не сказав больше ни слова, учитель развернулся и заспешил прочь, сгребая свои вещи с нехарактерной для него суетливой поспешностью. Он покидал столовую, будто чувствуя, как сгущается воздух, пропитываясь запахом не праздника, а предстоящей расправы.       Надеюсь, он догадается сказать Бренде закрыться в комнате. На всякий случай, — промелькнуло в голове у Томаса.       Он остался стоять один, чувствуя, как в глубине души кристаллизуется холодная, тяжёлая уверенность: новогодняя ночь не будет волшебной. Она будет долгой, тёмной и промозглой до костей.

---○---

      После теплого помещения, пропитанного ароматом мяса, воздух резал как ножом. Он холодил лёгкие, застывая внутри колючей коркой. Но странное дело, Томаса захватывала какая-то неведомая, обволакивающая мощь. Она пронизывала каждую косточку, каждое сухожилие, кожу и нервы острым, пьянящим током. Хотелось смеяться срывающимся, звериным смехом, броситься в безумный пляс, вдохнуть морозный воздух до дрожи в диафрагме, раствориться в этом едином, пульсирующем энергетическом поле толпы.       Минхо, Бен и Галли вынесли шесть больших железных вёдер, и вскоре выудили длинный шланг, идущий прямиком с окна первого этажа. Правила были просты и бесчеловечны: парней ждало по пятнадцать обливаний, пять раз подряд. Сегодня, завтра и послезавтра. Ледяной колодезной водой, при трескучем морозе в минус двадцать. Зрелище обещало быть не из лёгких, но народ жаждал его.       Томас встал чуть поодаль, на возвышении у стены, но ему отлично был виден весь «амфитеатр». Тревора и Магнуса вытолкнули на белую плиту протоптанного снега, в самый центр замёрзшего круга, точно на залитый льдом арену. Вокруг летали тихие аплодисменты смешков, перешёптываний, будто над землёй взвихривался мелкий торнадо из шипящего злорадства и жадного любопытства. Тревор отделался лёгким испугом, а Магнус выплюнул кровь. Кажется, она сочилась с носа. Кто-то уже распустил руки.       — Послушай, Алби, — Тревор закинул руки за голову, притворно-расслабленно расхаживая по утоптанному снегу, будто размышляя о погоде, а не стоя на месте будущей экзекуции. — Я вот о чём подумал. Может, мы с тобой договоримся? По-мужски. Без лишних глаз.       Алби вздохнул, скрестив руки, посмотрел на него, будто на настойчивого голубя на карнизе.       — Хватит об этом.       — Да я серьёзно! — продолжал Тревор, криво ухмыляясь, но в его глазах металась настоящая, неприкрытая паника. — Я понимаю, косяк вышел. Но ты ведь старший здесь, ты должен понимать, что наказание — не всегда выход. Особенно такое. Вёдра, ледяная вода… это уже не исправление, это публичная порка. Казнь.       Удивительно, что это говорит сам Тревор. — подумал Томас.       — Уверен, тебе есть что предложить взамен? — спросил Алби с крохотной, холодной усмешкой.       Кэмпбелл всплеснул руками, его бравада начала трещать по швам, обнажая отчаяние.       — Да что угодно! Да хоть трижды больше убрать снег, хоть весь верхний этаж драить, хоть сортиры чистить зубной щёткой, хоть запретите мне спать. Только не это. Не это, ладно?       Алби не ответил. Он просто перевёл взгляд на блестящий металл за его спиной. Его молчание само по себе звучало как приговор.       — Слушай, ну я ж не из худших тут! — голос Тревора сорвался на визгливую, почти детскую нотку. Он прищурился, пытаясь поймать взгляд Алби. — Да, я немного… экспрессивен. Но я полезный! Вон, я знаю про электропроводку, могу батареи проверить, расчистить вентиляции, помочь с теми… м-м-м, — он замялся, понимая, что вот-вот выдаст лишнее, — …с запасами в кладовке. Чего тебе стоит-то? Отменить эту показуху, а? Ну, Алби?       — Здесь действуют наши правила, — отрезал старший, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения — лишь холодная, неизменная констатация факта.       — У меня есть достойное условие! — выпалил Тревор, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, неигровая нотка.       Алби долго смотрел на него своими чёрными, бездонными глазами, в которых отражалось бледное зимнее небо. Потом, без слов, всё же отвернулся: усталость, проступавшая в каждом движении его спины, была громче и красноречивее любых слов.       — Надеюсь вы закончите этот цирк поскорее. — кивнул он Галли, Минхо и Бену, указал на часы и скрылся. Только отойдя от толпы, Томас заметил как старший куратор садится в машину к Зарту, и они укатывают за центральные ворота.       Надо же, умотал!       — Ха-ха, ну нет… Нет, нет, нет. — Тревор выдохнул плотное облако пара, и его язык на мгновение мелькнул, быстрый и нервный, точно у ящерицы. Теперь он остался на растерзание толпы, без ответственного внимания Алби, который, в момент хаоса, мог бы все прекратить. — Так не интересно.       Он выпустил на волю свою настоящую натуру, ту, что юлила, изворачивалась и притворялась. Страх не брал его снаружи, как это было с Грейсом: тот трясся мелкой дрожью, и слёзы замерзали у него на ресницах. Изнутри же Тревор паниковал так, что под курткой стучало сердце. Он скрывал это как мог — широкой ухмылкой, напускной бравадой, и все вокруг безоговорочно верили в этот спектакль. Однако частые, непроизвольные взгляды на зловеще поблёскивающие вёдра говорили сами за себя.       — Да ну? — усмехнулся Минхо, подняв бровь.       Галли медленно повторил его небрежную усмешку. Лениво оглянувшись, он скрестил руки на груди, и его голос прозвучал громко и чётко, разрезая морозный воздух:       — Давайте скорее, нечего тут яйца морозить.       — Не торопитесь. Забыли? У меня кое-что есть. Условие.       Минхо кивнул Бену со словами: «Врубай кран». В ведро с громким грохотом полилась ледяная вода, которая была холоднее ночного воздуха, холоднее снега под ногами.       — Предлагаю игру! — выкрикнул Тревор, и его голос, сорванный, дикий, резкий, на мгновение захватил внимание всей толпы. — Всё проще простого! — Минхо лишь махнул на это, а Галли наоборот, заострил на Треворе взгляд. — Предлагаю обычные прятки. Добрые и забытые. — Тревор не отводил глаз от Галли, бросая вызов прямо в его спокойное, холодное лицо. — Найдёшь меня за полчаса — ты выиграл. И, так и быть, наказание состоится. А если нет, оно отменяется.       — Что ещё за кошки-мышки? — фыркнул Бен, перекладывая шланг в руках.       Галли испустил смешок и чуть ли откровенно не заржал от его предложения.       — Ещё что? — Томас впервые видел, чтобы Галли смеялся так искренне, и от этого было ещё страшнее.       — Ещё, если найдёшь меня до того, как время истечёт… — взгляд Кэмпбелла дёрнулся, в нём вспыхнул азарт больного хищника. — Одна из девчонок — моя. На вечер.       — Да пошёл ты! — крикнул Томас, и его голос сорвался от ярости. Эта грязь из-под ботинка ещё осмеливается торговаться людьми!       — Уйди отсюда! — Тревор клацнул зубами, точно загнанный зверь, и принялся вглядываться в толпу. Кожа на его лице жирно блестела в лунном свете. — Эй, малышка! — вдруг завёл он гнусавым, подхалимским тоном. — Тебе же по-настоящему понравилось быть со мной. Не хочешь повторить?       Не найдя её среди собравшихся, он поднял голову и уставился на окна второго этажа. И там, в одном из них, в комнате Томаса, обнаружил шесть бледных, испуганных лиц: Гарриет, Сони, Терезы, Эриса и двух кураторов, стоявших на шухере.       Тревор мерзко хихикнул. Его зубы, кривые и жёлтые, как у старой больной собаки, обнажились в оскале. При виде этого Томас почувствовал, как подкатывает тошнота.       — Только попробуй, сука, — прошипел он, сделав шаг вперёд.       Но чья-то рука грубо сжала его плечо и оттащила назад. Это был Минхо.       — Тебе мозги вставить, Кэмпбелл? — лениво протянул он. Ещё чуть-чуть и он точно зевнёт. Его равнодушие Томасу не пришлось по духу: он стряхнул его руку и снова встал на прежнее место, мысленно уже рассчитывая траекторию бега до комнаты двести четыре.       — Ты думаешь, что избежишь порки? — вступил Галли. Его смех мгновенно испарился, сменившись ледяной, металлической холодностью. — Как бы не так, сука, все ждали этого дня не меньше моего.       Кэмпбелл сделал шаг назад, окидывая толпу вызывающим, почти торжествующим взглядом.       — У каждого из нас есть право отстоять себя, разве не так? — его голос звенел фальшивой праведностью.       — Нет у тебя такого права, — снова отрезал Галли.       — Я даже могу ответить на кое-какие вопросы… те, что у тебя здесь, — Тревор ткнул пальцем себе в висок, — гложут и не дают спать.       — Совсем что ли рехнулся? Я уже знаю всё, что нужно, — парировал Галли, но его плечи напряглись под курткой.       — Даже про Ньюта знаешь? — из его рта донеслись едкие слова и повисли в морозном воздухе.       Галли смерил его долгим, непроницаемым взглядом. В его глазах бушевала настоящая буря: холодный расчёт боролся с жарким любопытством. Вестись на провокацию или стоять на своём?       — Про нашего милого Ньютика и его пидорскую тусовку? — продолжал Тревор.       Галли не шелохнулся.       — Меня этим не удивить.       — Хорошо… — Тревор сделал паузу, давая словам набрать вес. — Тогда, может, я сохраню в тайне твою шлюшку, с которой ты трахаешься? — Он похабно облизнулся, и его глаза заблестели грязным торжеством. — Ту, что думает, будто ты её любишь.       Воздух кричал тишиной. Даже Бен замер с шлангом в руках. Все взгляды были прикованы к Галли, ожидая взрыва.       — Она сможет за себя постоять. — ответил Галли.       — А если вот его грязные секретики раскрыть? — Кэмпбелл кивнул на застекленевшего от его слов Томаса, и на его лице расплылась ядовитая ухмылка.       Галли медленно обернулся. Без тени удивления, будто ожидал этого.       — Старайся лучше.       Тревор поморщился, кривя желтое лицо: ему не понравилась реакция смотрителя.       — Знаешь, почему эти клуши до сих пор здесь? — парень указал на Терезу, Гарриет и Соню, чьи бледные лица виднелись в окне. Не размыкая губ, он едко усмехнулся. — Интересно, что они видели такого, чего не должны были?       — Тащите ведро.       — ЭЙ, ПОСТОЙ! Постой! Чего же ты? — Тревор дёрнулся с места, когда Бен перекрыл поток воды и потянулся к ручке ведра. Куратор со вздохом поднял голову: «Что опять?». — Галли, теряешь хватку! Тебе твоя «должность» совсем не к лицу! Даже не узнаешь всего, что я хочу тебе так любезно предоставить? — парень театрально пожал плечами: — Я хотел сказать тебе такое, от чего вы точно прекратили бы эту ебучую поебень, но ты теперь совсем непробиваемый, да? Я подумал, дай-ка поделюсь с ним, это же наш старый добрый Галли, он поймёт! И я, так и быть, поделюсь с ним. Но он же у нас теперь смотритель, и не такой как мы, смертные… Вон, теперь для нас готовит воду, а не сам получает… — он кивнул на воду, в которой отражалось чёрное небо. Сегодня луна пряталась за облаками, не удостоив насильников своим благосклонным появлением. Но по сравнению с заледенелым металлом вёдер Галли готов был взорваться. — А ты, видимо, зассал…       — Что за бред ты несёшь? — не выдержал его болтовни Галли, плюнул в снег и грозно направился в сторону Тревора, чем сильно напугал его, и парень ринулся в сторону. — «Так и быть»! А хуй мой соснуть не хочешь? «Так и быть…»… Тебе никто не давал права выдвигать свои требования!       Тревор кружил вокруг них, скрываясь то за одним, то за другим. На лице его играла наглая, насмешливая улыбка. А Галли, как охотничий пёс, шёл по пятам, настороженный и злой.       — Эй-эй-эй! Я — честный американец! У меня есть свобода слова — и я ею воспользуюсь! — выкрикнул Тревор, отскакивая. — И вообще, ты что, в самом деле зассал? Ха-ха-ха!       — Вот сволочь!.. А ну иди сюда!       Галли взбесился, как от удара плетью, — словно каждое слово било по загнанной злости в груди. Фраза ударила не только его: воспоминания подожгли, как сильная, отрезвляющая пощёчина. Томас сдвинул брови так, что между ними прорезалась глубокая морщина, и с гримасой боли судорожно прикусил губу. Он отлично помнил свою оплошность.       — Я ещё раз предлагаю тебе сделку! — крикнул Тревор, ускользая. — Попробуй найти меня! Только ты и я! Если найдёшь, может быть… Ай, блять!.. — Он споткнулся о собственные ноги, кубарем полетел в снег, но тут же, нелепо дрыгаясь, вскочил и рванул прочь, потому что Галли был уже в полушаге. Они завертели новый круг, хаотичный и сумасшедший. — Ха-ха-ха! Почти поймал! Ну чего ты, Галли? Не устал ещё? Используй мозги! Найди меня, ты ж дом как облупленный знаешь! Подожди-ка, нет! Ты точно меня найдёшь! Да! Только ты, да я!       — И я тоже буду прятаться, раз на то пошло! — вмешался Магнус, с трудом поднимаясь с земли и сплёвывая в снег кровавую слюну. Голос его дрожал от боли и страха, но звучал с отчаянной решимостью.       — Встал на место! — рявкнул Галли, даже не повернув головы. В глазах у него плясали сумасшедшие огоньки. Казалось, он видел перед собой только одну цель.       — Я тоже хочу отвоевать свою свободу! — надрывно крикнул Магнус, сжимая окровавленные кулаки.       Галли сорвался с круга, вбегая в центр, прямо в гущу голодных, завороженных взглядов. Все теперь смотрели только на него, по кругу бегали обрывистые фразы «он прав!», «пусть попробует!», «у него тоже есть право на свободу!».       — У нарушителей не может быть свободы! — Но сам он видел только Тревора — как зверь, выследивший добычу. — Твои выходки продолжаются уже слишком долго. Ты что же, думаешь, что можешь просто нарушать правила и тебе это сойдет с рук? Но на этот раз ты так просто не отделаешься. Ты нарушил правила, и теперь тебе придётся за это расплачиваться!       — Он прав, Галли! Он тоже имеет право отвоевать свою свободу!       — У него есть право на свободу!       — ЗАТКНУЛИ РТЫ!       Главные герои сменились, и теперь толпа накинулась на другого. Одного Томас не понимал: почему не вмешиваются Бен с Минхо? Они стояли чуть поодаль, уставившись на эту сцену с каменными, непроницаемыми лицами, будто наблюдали за спектаклем, а не за реальной расправой. Не выдержав, Томас дёрнул Минхо за рукав резче, чем планировал:       — Эй, Минхо, останови их. Ты же видишь, что это нечестно. Сделай что-нибудь!       Минхо не повернул к нему головы, будто не слышал его.       — Минхо? — Томас потянул его сильнее. — Минхо. Минхо… Ты что, оглох?!       Тот резко выдернул руку и, не глядя, цыкнул сквозь зубы:       — Отстань, Томас. Я ничего не смогу сделать.       — Нет. Не хочешь — это не то же самое, что не можешь. — Томас сказал это низко, сдержанно, и совсем не по-дружески.       Его друг — тот, кто стоял в самом центре, загнанный, одинокий, выставленный на суд толпы, — тяжело дышал, будто с каждой секундой в нём угасала сила. В груди у него будто бы сжималась сталь, и не от страха, а от унижения. Он видел и чётко осознавал: за ним наблюдают, за каждым движением, за каждым словом. И буквально все ждали одного: что он уступит, сделает шаг назад, проглотит обиду и согласится на условия подонка, чтобы тот снова растворился в безнаказанности. Не потому что верили Тревору, но потому что в этом доме каждый, кто прикрывался инстинктами и свободой воли, надеялся: если сойдёт с рук Тревору, то сойдёт и им. Им это было нужно. Им нужен был прецедент.       Томас видел: Галли, возможно, не осознавал этого до конца. Или осознавал, но уже было слишком поздно, чтобы сделать правильный выбор и пойти своим путём, отказаться от давления.       Но сейчас Томасом двигало не желание справедливости и не слепой гнев. Им двигало нечто иное — острое, щемящее чувство долга. Чувство, что если он сейчас отвернётся, то предаст не только Галли, но и самого себя.       Он, стоявший в тени, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не знал, как помочь, но знал, что не может больше просто наблюдать.       — Бен, — голос Томаса дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо. Бен нахмурился, при свете луны проступила горбинка на его носу, сломанном несколько месяцев назад и так и оставшемся кривым. — Хоть ты сделай что-нибудь! Ты же видишь, во что это превращается! Это уже не наказание! Это… травля.       Но и от него не последовало реакции. Ни звука. Тот будто его не слышал. Типичная тактика среднестатистического наблюдателя, решившего не вмешиваться, когда перед ним кого-то истязают.       Но почему, почему же им проще молчать, отводить взгляд, прятаться за спины друг друга, а не помогать? Неужели они не видят, что завтра или через день на этом же самом месте, в центре этого же замкнутого круга, могут оказаться они сами? Разве их собственные горло не сожмётся от того же немого ужаса, и они не будут метать взгляды в поисках хоть капли поддержки? Они поступают так из-за старой вражды с ним? Но вряд ли все они могли испытывать личную ненависть к Галли. Это было что-то иное, более примитивное и куда более страшное. Испытывали ли они животное удовольствие? Смутное облегчение от того, что то были не они на его месте? Что сегодня жертва — кто-то другой. Что собственный страх и унижение нашли выход не в противостоянии бесчинству, а в молчаливом, позорном согласии с происходящим. Молчание было не просто отсутствием помощи. Это было коллективное, невысказанное разрешение на жестокость.       Я не такой.       — Играют все, — Томас шагнул вперёд, в миг привлекая к себе десятки голов, в том числе тех, кого сегодня должны были наказывать. Стараясь игнорировать волну мурашек и одновременно говорить ровно, он продолжил: — Если Кэмпбелл и Грейс хотят отвоевать свою «свободу», у них будет шанс. Но играть будут все.       Он повернулся к толпе, игнорируя тяжёлые взгляды. Кто-то шептался, а кто-то нервно ожидал дальнейших слов.       — Сегодня в доме нет Алби и директора, — произнёс он, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ох и влетит потом… — Преподаватели уже спят. Если и отрываться — то только этой ночью.       — Ты совсем рехнулся? — сквозь зубы процедил Бен, появившись из ниоткуда и грубо хватая его за плечо. — Совсем голову потерял? А ну, марш в постель!       Но в ту же секунду случилось неожиданное: Минхо молча перехватил его руку и отвёл в сторону. Томас успел уловить обрывок фразы, брошенной сквозь зубы: «Пусть спасает его задницу… если сможет». Эти слова добавили Томасу отваги.       Он резко выпрямился, шагнул к Галли и встал с ним плечом к плечу, бросив вызов всей толпе.       — Вставайте в две шеренги! — его голос, к его собственному удивлению, прозвучал громко и властно. — Быстро!       На секунду повисла оглушительная пауза. Мальчишки переглянулись в нерешительности. Кто-то усмехнулся, кто-то дёрнулся, будто хотел выйти, но не решался сделать первый шаг. Они замерли, как стая настороженных птиц, явно ожидая чьего-то сигнала, чьего-то одобрения или приказа. Никто не хотел быть первым, кто нарушит незримое правило безмолвия.       И тогда вперёд вышел парень с клипсами в носу и ушах, тот самый, с отросшей крашеной чёлкой, мелькавшей в коридорах. Без лишних слов, лишь кивнув Томасу, он твёрдо занял место в первой шеренге. За ним другой, с широкой ухмылкой и закатанными рукавами, будто готовился не к игре, а к драке. Ещё через мгновение к ним присоединились ещё несколько: их глаза горели не просто азартом, а тем самым запретным огнём, которого здесь так долго не хватало.       Толпа колебалась, но эти первые смельчаки оказались заразительны. Шеренги начали формироваться, сперва неуверенно, но с каждой секундой все решительнее. И Томас почувствовал, как что-то сдвинулось с мертвой точки — на этот раз их уже было не остановить. Цвет бунтарства и юности вновь начал пробиваться сквозь полуживое пространство, придавленное тяжестью холодного капитализма. И из недр тела, из-под самых рёбер, начало всплывать томящееся удовлетворение. Хоть это и не было бунтом, но все вдруг перестали быть стаей, стали обычными людьми, стремящихся к единению, к общности. Желание не сдаваться что-то определённо в них пробудило.       Кто-то выкрикнул из толпы:       — Ну и кто из нас ищет, а кто прячется?       Вопрос повис в воздухе, озадачив всех. Томас потупил взгляд, но его спас Галли. Тот, будто вдруг уловив суть этой безумной затеи, прошёл вдоль шеренг.       — Вытяните руки, — его голос прозвучал неожиданно собранно. Он обошёл каждого, быстрым движением маркера обозначая на ладонях «ЧЁТ» или «НЕЧЕТ». — Решает жребий.       — А если мы прячемся… — парень из первой шеренги, тот самый с чёлкой, поднял глаза на Галли. — Есть шанс убежать? Или ловить будут до последнего?       Галли замер на мгновение. Мысль о том, что теперь ему придётся бегать за изворотливым, как угорь, Кэмпбеллом по всему дому, явно не вызывала у него восторга.       — Да! Не хотел бы я сидеть сложа руки, — донеслось с конца второй шеренги. — Я буду бороться за свободу и убегу, если меня найдут!       Краем глаза Томас заметил, как по скулам Галли заходили желваки. Он видел, как тот прикидывал риски. Найти и поймать Кэмпбелла в этом лабиринте комнат и коридоров было на грани возможного, а проиграть — значило потерять лицо, власть, авторитет.       Кристально чистый, морозный воздух прорезал безапелляционный голос. Каждое слово громко вылетало из его рта, будто он отдавал приказ целой роте солдат:       — Чётные — ищут. Нечетные — убегают. У вас есть пять минут, чтобы спрятаться. Территория: только главный корпус. Не лезем на крыши, в комнаты сотрудников, в медкабинет. Кто нарушит — штраф и отработка до лета. Каждый ищущий может выбрать себе «мишень», — Галли посмотрел на Тревора, а Томас мельком уловил движение Магнуса. — а потом ловить без разбора. Поэтому, «мишени», убегайте так, будто за вами следуют с топором.       Томас не знал, что поразило его больше: железный тон его голоса, то, как он молниеносно всё продумал, или тот факт, что Галли уверенно оперировал числами. Мог ли Винс быть его наставником и в математике?.. Звучит как бред.       — А что насчет победы? — выкрикнул кто-то из колонны.       —Да, как понять, кто победил?       — ПОБЕЖДАЕТ ТОТ ПРАЧУЩИЙСЯ, ЧТО ПРОДЕРЖАЛСЯ ДОЛЬШЕ ВСЕХ! — заорал Кэмпбелл разводя руки и медленно пятясь в сторону дома. — Не спорь, Галли. Ты знаешь, что это будет честно!       — Запомните! Никакого насилия! — прокричал Бен, но его слова утонули в общем гуле и долетели лишь до ближайших парней. Для тех, кто уже затеял азартную «охоту», его предупреждение прошло мимо ушей. Они уже вошли в раж, их глаза горели азартом, а в головах зрели планы нападения и поимки, пусть и понарошку, но со всей серьёзностью, а Томаса дергала совесть — зря он это затеял.       Галли рявкнул: «Живо прячьтесь! Отсчёт пошёл!» — и, когда «нечётные» бросились врассыпную, повернулся к Томасу. Его глаза были сужены, а взгляд острым, точно лезвие.       — Грейс на тебе. Не подведи.       Он был напряжён так же, как в рождественскую ночь. Кажется, это мрачное настроение будет преследовать его вплоть до серьёзного разговора с Алби о том, как не стоит подстрекать подростков в приюте к массовому бунту.       — Надеюсь, этот придурок не полезет сразу к ним, а то он окажется тупее, чем я думал, — выдохнул Томас, вглядываясь в тёмные окна второго этажа. Лицо Терезы мерцало в лунном свете, а волосы развевались на ветру. Даже отсюда он видел её испуг и полное непонимание происходящего.       Послышался резкий хруст снега.       — Эй, ты куда?..       Галли, не досчитав даже до конца, уже направился к дому, его силуэт чётко вырисовывался на фоне снега. «Чётные» что-то кричали ему вслед, но Томас, обнаружив готовность Минхо помочь, бросил им через плечо: «Ждите сигнала!» — и поспешил за Галли.       — Вот сука такая, не живётся ему спокойно… — чеканил Галли, втаптывая каждое слово в хрустящий снег. — И тебе тоже! — накинулся он на Томаса, едва тот поравнялся с ним. — Устроил тут цирк! Теперь мне расхлёбывать!       Поджав губы, Томас поспешил за ним. Они ворвались в дом, и Галли замер в полумраке холла, его взгляд метнулся по тёмным коридорам, вылавливая малейший шорох или топот ног.       — Галли, а если он блефует? — тихо выдохнул Томас. — Кто с таким… маньяческим лицом говорит о сделке?       Тот резко цыкнул, не отрывая глаз от темноты.       — Сука… Сто пудов блефует. И ты мне проблем добавил со своей игрой… Блять… — Он провёл рукой по лицу, затем рывком выудил из кармана связку ключей. — Ладно, держи. — Он отцепил один, самый потертый. — Они от подвала. Узкоглазый тебе уже проводил экскурсию. Загляни туда, проверь. Два поворота влево. Понял? Иди. Быстро.       — Как он проберется туда без ключей? Там же непробиваемая дверь.       — У меня есть подозрения… — протянул Галли и махнул рукой. — Проверь.       Томас кивнул и уже развернулся в сторону зловещего коридора, ведущего в подвал, но Галли внезапно схватил его за локоть и грубо притянул к себе. От него почему-то несло пивом.       — Постой. — он написал «ЧЁТ» на его ладони и вложил холодный перманентный маркер. — Нужно найти их очень быстро, понял? Как только поймаешь Грейса — неважно как — ткни ему куда-нибудь этим маркером. Чтобы след остался. И сразу беги ко мне. Сразу. Это очень важно. Иначе я могу потерять всё. Всё, что тут имею.       Они снова нервно попрощались и разошлись в разные стороны. Алби ведь даже и не подозревает… Если он узнает о том, что они задумали, будет ли останавливать игру? Конечно, остановит. Он всегда обрывает всё, что идёт не по правилам: здесь нет места тем, кто хоть немного вырывается за рамки. И самое парадоксальное было в том, что Галли с ним согласен. Он всегда был тем, кто эти рамки охраняет. Вот только сейчас он ничего не запретил и сам стал соучастником, хоть и не по своему желанию.       Значит, пока есть шанс — надо брать от него всё.       Шаг сменился бегом. Он распахнул дверь, ведущую глубоко под дом, и сразу почувствовал замогильный холод, от которого всё тело покрылось гусиной кожей. Из проёма потянуло сыростью, запахом мокрой земли и старой, надолго запертой в небольшом пространстве мебели. Где-то в глубине гудела труба, и её низкий, монотонный гул заполнял собой всё пространство, заглушая любой возможный звук. Услышать чьи-то шаги или шорох в этом грохоте будет невозможно.       Если эти ублюдки здесь… Если этот псих, Кэмпбелл, здесь, то он нападёт из темноты при первой же возможности. — Мысль ударила в виски холодным потом. — Дикий, сумасшедший, неконтролируемый, он способен на всё, что взбредёт в его воспалённое сознание. Например, размазать мне череп о бетонный выступ лестницы. Почему бы и нет…       Томас достал телефон (безопасность сейчас важнее слухов), включил фонарик и осветил чёрный грот. Лучше бы он этого не делал: бесформенные очертания вещей лишь усилили панику.       Он прикусил щёку изнутри, пытаясь заглушить страх отрезвляющим чувством. Надо идти. Надо помочь Галли.       Преодолевая свинцовую тяжесть в ногах, Томас быстро спустился вниз по скользким ступеням и нащупал на стене рубильник. С щелчком комната залилась глухим светом. Жёлтые лампы не рассеяли тьму, а только подчеркнули её, отбрасывая резкие тени в бетонных углах. Юноша прижался спиной к стене, вслушиваясь в каждый звук и выискивая движение.       В склизкой полутьме вырисовывался хаос: перевёрнутые стулья, поломанные скамьи, дырявые глобусы, груды тряпья и остовы кроватей с ржавыми пружинами. В самом центре этого хлама, словно якорь, держала пространство громадная, пульсирующая труба. Она была не гладкой и чистой, а шероховатой, покрытой толстым налётом серой пыли и потёками застарелой влаги, напоминающими шрамы и навеки застывшего здесь грохота. Труба напоминала позвоночник какого-то гиганта, проломившегося сквозь этажи. Её бока дрожали, и настойчивая вибрация уходила в пол, словно кто-то без остановки бил кулаком изнутри.       Томас, пригнувшись, скользнул вдоль неё, не отрывая взгляда от шевелящихся теней, и тогда заметил странное. То, что раньше ускользало от внимания: слева, посреди развороченных стульев, проступил прямоугольник, почти до самого потолка. Дверь. Продолговатая, массивная, почти в восемь футов в высоту, сливающаяся с грубым бетоном, но не от того, что была сделана из того же материала, а потому, что её намеренно закрасили в схожий цвет.       Он потянул массивную железную ручку на себя, потом толкнул от себя, но дверь не поддалась, оказавшись наглухо запертой. Он заозирался по сторонам, вглядываясь в очертания мебели. Глупо предполагать, что ключ просто лежит где-то под ногами, — пронеслось в голове. Да и в этом подвальном, тусклом свете всё будто замылено, расплывчато, как в дурном сне. Как же её открыть?       Его размышления прервал отдалённый, но отчётливый крик сверху. Чей-то ликующий возглас, а затем топот. Кого-то уже поймали. Время идет. Нужно было выдвигаться.       Томас в последний раз бросил взгляд на таинственную дверь. Она никуда не денется. Теперь оставалось придумать, как сюда вернуться, и главное, как сделать это так, чтобы никто не заметил.       Стоило ему повернуть ключ в скважине, как его чуть не сбил с ног какой-то парень, мчавшийся без оглядки. Его лицо было перекошенным от животного страха. Не успел Томас опомниться, как из темноты ниши выросли тени, чьи-то руки с силой вцепились в шею бедолаги, сдавив горло.       — Эй, ты! Никакого насилия, ублюдок! — выкрикнул Томас, тут же осознав лицемерие своих слов. Противореча самому себе, он с силой рванул нападавшего за плечо и оттолкнул в стену. Пока тот, оглушённый, пытался оклематься, Томас схватил перепуганного парня за рукав и рванул с ним в ближайший открытый проём, не разбирая дороги.       — Только не бей меня! — пискнул подросток, когда они влетели в классную комнату Винса и Томас, прислонившись спиной, захлопнул дверь.       Ох, теперь мне светит отработка до лета…       От резкого движения они задели стену с картами, и деревянная указка с грохотом полетела на пол. Спутник Томаса, назвавшийся Шоном, ловким движением поймав её на лету, предотвратил полный провал.       В слабом свете, проникавшем из окна, Томас увидел парня среднего роста и хрупкого телосложения, что неудивительно при таком скудном питании. Однако его поза выражала не слабость, а собранность и готовность к действию.       У парня было спокойное лицо с добрыми, но усталыми глазами, которые, казалось, видели больше, чем следовало в его шестнадцать лет. Его каштановые волосы были коротко и практично подстрижены. Взгляд был прямым и честным, без тени подобострастия или лжи.       Он не стремился выделиться из толпы, но в нём чувствовалась тихая надёжность, к которой люди невольно тянутся за советом или поддержкой. Если бы обстоятельства были другими, он бы носил не потрёпанную казённую кофту, из которой уже сыпались нитки, а простую, но качественную и удобную одежду.       — Успокойся, я не по твою душу, — прошептал Томас, с силой втягивая в лёгкие воздух. Сбитое дыхание обжигало горло. — Можешь остаться здесь, переждать. Мне нужно искать Магнуса Грейса. Не видел его?       Парень, всё ещё держа в руке спасительную указку, кивнул в сторону коридора.       — Он где-то здесь, на первом этаже. Недалеко убежал… Ой, чёрт! Смотри!       Томас резко обернулся.       В окно, почти вплотную к стеклу, прильнуло лицо, и два глаза, горящие неестественным, почти звериным светом, разглядывали их так жадно, что казалось они вот-вот прогрызут стекло. Это был человек, но в ту секунду ничто человеческое в нём не угадывалось. Одни инстинкты: ярость, голод, торжество хищника, загнавшего добычу в угол. И все-таки Томас ошибся: какие из них люди?       Томас позабыл, что он и сам «четный» и почувствовал, как внутри всё сжалось. На его несчастье он сам предложил эту игру, но сейчас она не казалась безобидной, ведь холодные зрачки упёрлись прямо в его сердце, будто вымеряли, где ударить, чтобы убить наверняка.       Тяжёлое дыхание за стеклом распарило холодную поверхность, и на запотевшем пятне проступил след от разжавшихся губ. В следующее мгновение фигура рванулась: кулак ударил в раму, стекло задребезжало, но не разбилось, тонкие щели зазвенели.       — КАКОГО ЧЕРТА ОН ТВОРИТ?! — запаниковал Шон.       Парень у окна снова обрушил удар, — и дерево жалобно скрипнуло, будто готовилось треснуть.       — Чёрт-чёрт-чёрт… Он больной. — выдохнул спутник Томаса, крепче сжимая указку, будто она могла чем-то ему помочь. Всё случилось в одно мгновение: Томас не успел даже испугаться, как стекло разлетелось, и чужие руки вцепились в раму.       — ЗА НИМИ!       — Черт!       — Куда бежать?!       — Туда! Скорее!       Преодолев расстояние, толкаясь плечами и ударяясь о стены, игнорируя высовывавшихся из комнат смотрителей, они влетели в небольшую каморку и плотно прикрыли дверь.       — Ты что-нибудь видишь? — прошептал Шон.       Они вглядывались в темноту, не понимая, почему в каморке для уборочного инвентаря пахнет сигаретами, тяжёлым одеколоном и мускусом.       И тут дверь затряслась под ударами кулаков:       — ОТКРЫВАЙТЕ, СВОЛОЧИ!       Томас и Шон припали к ней плечами, изо всех сил пытаясь удержать её. Что могли сделать двое против десятерых?       Вдруг из темноты раздался низкий рык. Парни замерли в ужасе.       — КАКОГО…       — …ЧЁРТА…       Дверь лопнула под натиском, и в комнату ввалили озверевшие подростки. Томас схватил первое попавшееся под руку — что-то длинное и тяжелое — и оттолкнул Шона в угол:       — Я ТОЖЕ «ОХОТНИК», ИДИОТЫ! Я ЕГО ПЕРВЫМ ПОЙМАЛ!       — Чёрта с два!       Вдруг толпа затихла. Томас сначала не понял почему — пока не увидел их лица. Они смотрели куда-то позади него. Медленно обернувшись, он застыл.       Посреди комнаты, освещённый колеблющимся пламенем единственной свечи, стоял Винс. Хмурый, озверевший от того, что его разбудили, и абсолютно голый. Мускулы на его теле играли в свете огня, а лицо было искажено холодной яростью.       — А НУ МАРШ ОТСЮДА! — его голос прорвался сквозь тишину, заставляя стекла на рамах затрещать. — ИНАЧЕ НАКРУЧУ ЯЙЦА ВАМ НА ШЕЮ И ВЫКИНУ ПОДЫХАТЬ НА МОРОЗ!       Толпа ретировалась мгновенно. Томас и Шон остались стоять, не в силах отвести взгляд от гипнотизирующего и одновременно пугающего зрелища.       — Да, я сплю без одежды, — без единой эмоции подтвердил Винс, всё ещё стоя в позе древнего атлета. — Холод закаляет характер. Не знали?       Каморка оказалась комнатой Винса, а длинное продолговатое нечто, прислонённое к стене — битой. Но даже сквозь абсурдность ситуации Томасу стало ясно: если учитель проболтается Галли о ночном визите, ему грозит отработка на несколько лет вперёд.       — Сэр, могу я взять её с собой? — он указал на биту. — Для… защиты. И, пожалуйста, не говорите Галли, что я был здесь. Он меня… он меня в прямом смысле убьёт.       Винс молча оценил его взглядом, что-то низко и неразборчиво проворчав себе под нос вроде «чёртовы сорванцы» и «мою биту в грязь волочить», он кивком дал согласие, а затем решительно выставил обоих за дверь, с грохотом захлопнув её. Томас и Шон остались стоять в тёмном коридоре, прижимая к себе нелепый трофей и прислушиваясь к собственному учащённому дыханию. Смотрителей уже не было, куда они подевались, они не могли даже предположить.       Томас протянул парню биту.       — Она тебе больше понадобится.       — Ты пойдешь с пустыми руками? — Шон неуверенно принял оружие, взвешивая его в руках.       — Это уже неважно. Мне нужно найти этого ублюдка, а времени… — Томас не договорил.       Из дальнего крыла, словно из глубины ада, донёсся душераздирающий вопль, за ним оглушительный грохот падающей мебели. Стены, казалось, содрогнулись.       — Они вообще не поняли смысла пряток. — пробормотал Томас. — Но время идет. Нужно идти.       — Проверим здесь? — вздрогнув, сказал Шон. — Ты на первом этаже, а я на втором.       — Нет, мне нужно на второй этаж. Что-то мне подсказывает, что он там.       Весь дом стоял на ушах, пронизываемый оглушительной какофонией: дикий гомон, топот десятков ног, барабанящий по голому полу, смех, угрозы и яростные споры. Из столовой доносился металлический лязг — кто-то с упоением колотил поварёшкой по кастрюле, будто созывая на бойню.       Шон увязался за ним, и на лестнице их ждал самый неприятный сюрприз: толпа теснилась на площадке, как в бочке, мелькали руки, плечи, спины, вспышки злых лиц. Всё двигалось, толкалось, путалось. Тела сплетались в клубок, кричали, пихались, катились по ступенькам. В самом эпицентре Томас мельком разглядел Бена, Адама и Клинта, которые пытались растащить двух дерущихся, сами постоянно получая случайные удары локтями. Один из дерущихся с грохотом полетел прямиком в перила, которые треснули с жутким скрежетом, но чудом выдержали.       Галли и без вторжения к Винсу убьёт меня. Медленно и мучительно, — промелькнуло в голове у Томаса.       Они, как угри, попытались проскользнуть сквозь толпу, протискивались боком, ныряли под руки, сквозь тяжёлый воздух, пахнущий потом и железом. Как вдруг Томас почувствовал, как железная рука впивается в его капюшон и с силой тянет назад. Это был Бен. Его лицо, пунцовое от ярости, было перекошено.       — Иди-ка сюда, выдумщик! — прорычал он, слюна брызнула из уголка рта. — Я лично отведу тебя директору за твои идиотские идеи!       — Сначала найдите его! — выкрикнул Томас, вырываясь. — Пусть вспомнит про приют и приедет сюда, тогда и отведёте!       — Зря ты так! Я никогда не видел Бена таким злым! — на ходу выдохнул Шон, когда они, наконец, вырвались из его хватки и помчались по второму этажу, оставляя за спиной хаос и истошные крики.       — Мне итак грозит отработка до конца жизни, — пробормотал Томас, озирая пустынный второй этаж. Тишина здесь была зловещей. — Тут полно детей… — с внезапной ледяной тоской вспомнил он. — Идиот. Я идиот! Они же совсем не понимают, что происходит. Боятся шума и драк…       — Я пойду в правое крыло, а ты иди в левое, — шепнул Шон, и их взгляды встретились в молчаливом договоре.       Они разминулись в противоположных направлениях. Томас поспешил к двести четвертой, постучал костяшками и предупредил, что это он. Внутри, закрывшись на засов, он обнаружил целую толпу: трое сидели на его кровати, ещё трое устроились на бывшей кровати Галли, словно на пикнике.       — Томас! — вскочили Тереза, Гарриет и Соня, с бледными, но полными облегчения лицами.       — Что за чертовщина происходит?! — изумилась Бренда, которая делила кровать Галли с Эрисом и куратором Билли. — Почему все вдруг сошли с ума?       — Что ты здесь делаешь? — уставился на неё Томас. — Разве Хорхе не закрыл тебя в твоей комнате?       — Я сбежала, — ответила она, поджимая пальцы ног. — В мою дверь стали стучаться сразу несколько странных типов! Мой Пунш вдруг взбесился, мы перепугались до смерти… Пришлось вылезти в окно. Все ноги отморозила, пока бежала сюда.       Томас не стал разбираться, о каком Пунше шла речь и почему тот вдруг приобрел свойство беситься, но он с ужасом обнаружил, что девушка действительно босиком. Без лишних слов юноша рванулся к своему шкафчику, отыскал самые толстые, потёртые шерстяные носки, что у него были, и тут же вручил ей. Вслед полетели и грубые кроссовки Галли, тяжёлые и на пару размеров больше.       — Сюда никто не заходил? Проверяли под кров… в шкафах? Может, упустили кого-то?       — Ты издеваешься? — с недоумением спросила Гарриет.       — Я бы заметил, — ответил Билли.       Томас взглянул на часы: у него оставалось всего десять минут. Он уже был в дверях, но резко обернулся, пристально посмотрев на перепуганных друзей.       — Никому не открывайте. Даже если начнут ломиться. Поняли?       — Ага, конечно, мы их пустим и сразу пригласим вместе отужинать, — язвительно отозвалась Бренда, натягивая огромный носок на свою замёрзшую ногу. — Обязательно угостим их супом и спросим, как у них дела! Ну конечно, мы их не пустим!       Томас кивнул и тихо вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Он замер и прислушался: из-за двери доносились приглушённые разговоры, ворчание Бренды и шорох ткани. Пока что они в безопасности, — решил Томас. Но куда двигаться дальше? Обходить все комнаты, проверять каждый угол? Решение пришло мгновенно. Да, именно так я и поступлю, — подумал он, — даже если меня будут посылать куда подальше.       Сделал шаг и вдруг за спиной раздался громовой возглас: «Пошёл вон!». Щелчок открывающегося замка, и из двери напротив вылетело перепуганное, бледное лицо Магнуса Грейса. Томас не поверил своим глазам. Вот же он!       — ПОПАЛСЯ! — вырвалось у Томаса.       Рыжие волосы Грейса, отросшие до глаз, разметались по лицу. В приступе слепого страха он рванулся вперёд, вцепился мокрыми от пота пальцами в плечо Томаса и зажал ему рот ладонью с такой силой, что тот лишь хрипнул. В следующее мгновение Томас, потеряв равновесие, был грубо втянут обратно в комнату, из которой только что появился Грейс. Его затылок с глухим стуком ударился о стену.       Малькольм, находившийся внутри, пришёл в ярость.       — Я же сказал — выметайся отсюда!       — Отпусти! — прошипел Томас, пытаясь вырваться, но хватка была железной. — Ты попался, Грейс! Будешь обязан выполнить уговор!       Пока Малькольм бушевал позади, Магнус Грейс, не разжимая пальцев на плече Томаса, пригнулся к самому его уху.       — Вместо того чтобы орать, как сумасшедший, послушай, что я скажу. — он говорил с напускной уверенностью, но его выдавали сбившееся, хриплое дыхание и бегающие в отчаянной наглости глаза. — Предлагаю обмен: я навсегда умалчиваю о твоих аптекарских «интересах», а ты делаешь вид, что не видел меня здесь. Никто и никогда не узнает, что ты воровал.       — Я уверен, что ты уже разболтал всё, что знаешь, — плюнул Томас, не переставая бороться: этот поганец сжимал крепко.       И чего с ним церемониться? Лягнуть между ног, пусть потом сам разбирается…       — Пока что никто не знает, но если позовёшь Галли, я всеку тебе так…       От такой наглости, Томас горделиво вскинул голову.       — Всеки, давай. Вряд-ли ты выйдешь отсюда живым.       Позади маячил Малькольм. Он кружил вокруг в агрессивной обороне, угрожал, но не предпринимал никаких действий.       — Иначе твоим подружкам тоже попадёт! — рычал он. — Я узнал их, их глаза и голоса! Тревор тоже не слепой, и он почти разболтал всё Алби!       — Тупой ублюдок! — выругался Томас. — Тебе бы только чушь пороть!       Они были схожего телосложения, так что вырваться у Томаса не получалось. Он бросил взгляд на Скотта, который кривил рот, но бездействовал. «Да что ж такое!» — пронеслось в голове у Томаса.       — Скотт! Не стой на месте! — крикнул он.       В глазах потемнело, в голове поплыли спирали — его снова приложили о стену. В висках стрельнуло… Томас долго пытался прийти в себя, пока темнота не рассеялась… Грейс уже стоял поодаль, схватившись за макушку, а Малькольм тяжело дышал, сжимая в руках основание лампы, как дубину.       — Не подходи к нему! — бросил Малькольм, но в его голосе была уже не ярость, а паника.       — Ты… — Грейс отнял дрожащую руку от головы, и на пол мягко посыпались мелкие осколки стекла. Парень зашипел от боли и с отвращением выдернул из кожи крупный, окровавленный осколок. Вслед за стеклом на плечо упало несколько рыжих волос, вырванных с корнем.       — Не подходи. Мы квиты, Грейс! Вали отсюда!       Томас поднялся, всё ещё пошатываясь. Сподвижник Кэмпбелла потерял всю свою спесь. Он прижался к стене, с сумасшедшим ужасом глядя на свою окровавленную ладонь.       — Что ты наделал… ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! Теперь ты точно ничего не узнаешь!..       — Мне плевать! — отрезал Томас, его голос сорвался на хриплый, яростный крик. — Ты будешь наказан. Всё равно.       — Не узнаешь ничего! Ни про свою грязную шлюху, ни про то, что она в сговоре с Алби! — выкрикнул Грейс в отчаянии.       — Томас, не ведись, — Малькольм всё ещё стоял в оборонительной стойке, но его глаза кричали о раскаянии. Его взгляд метался от осколков на полу к бледному лицу Грейса. — Тебе нужно позвать Галли! Это ловушка!       — О каком сговоре речь?       — Томас, не глупи!       И тут в коридоре, совсем близко, послышался тяжёлый, узнаваемый ритм шагов. Сердце Томаса подпрыгнуло к самой глотке, сжимая её ледяным комом. Времени нет.       За доли секунды он ринулся вперёд, припер парня к стене, вцепившись ему в окровавленные волосы. Грейс зашипел от боли, снова схватившись за макушку.       — Быстро отвечай! — прошипел Томас ему прямо в лицо, чувствуя, как шаги за дверью приближаются. — О какой договорённости речь? Где прячется Кэмпбелл? Отвечай! ОТВЕЧАЙ!       — Поможешь мне сейчас, останусь в долгу!       Дверь дрогнула. Послышался голос Галли, Томас буквально чувствовал как вскипает кровь под кожей: как поступить? Спрятать Грейса и, может быть, наконец получить крупицу правды. Но значит ли это не ударить Галли в спину? Не перечеркнуть его доверие? Как измерить цену поступка, если он ещё не совершён?       Я не могу предать его… Не могу. Не после того, как мы только начали доверять друг другу, и я поклялся, что больше не буду лгать. Сердце колотилось так, что ломилось в уши, заглушая всё вокруг.       Но сквозь этот грохот уже пробивалось другое острое, беспощадное обещание, которое зрело где-то в самых глубинах: Припру этого гада. Позже. Может, вместе с Терезой. Не сейчас. Но обязательно.       — Притворись, что падаешь в обморок, — сквозь зубы прорычал Томас и с размаху приложил парня спиной о деревянную дверцу шкафа. Тот осел на пол, как мешок с костями, и в эту же секунду в комнате оказался Галли.       — Почему я и тебя должен искать?! Что…       Он замер на пороге, его взгляд метнулся от Томаса к распростёртому телу Грейса, к осколкам стекла и к бледному, как полотно, Малькольму.       — Он… — начал Томас и замолк, понимая, что любое оправдание будет звучать ложью.       — Он без сознания, — подхватил Малькольм, его голос дрожал, но он старался говорить ровно. — Ему срочно нужно в лазарет, перебинтовать голову. Это… это несчастный случай.       — Что вы сделали? — Галли кивнул на осколки, но ни Скотт, ни Томас не могли вымолвить ни слова, опустив глаза. — Ладно, — Галли с силой выдохнул, проводя рукой по лицу. — Скотт, беги в лазарет, там как раз уже человек пять лежит. Зови Джефа. Блять…       — Ты нашел его? — спросил Томас, когда хлопнула дверь. — Тревора.       Взгляд Галли, алая от ярости кожа, говорили сами за себя. Он сжал челюсти. Вот-вот взорвётся.       — Этот ублюдок точно под землю провалился.       — Пойдем искать.       — Времени почти не осталось.       — У нас ещё есть возможность.       — Какие идеи?       Томас сжал руку на его предплечье, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, и потянул к выходу. Не разрывая их контакта, Галли присел, начертил что-то у Грейса на лице, и они покинули комнату Скотта. Оставляя Магнуса лежать во мраке бездвижным пластом, Томас на прощание обеспокоенно оглядел его голову — не много ли крови тот потерял, — но внимание приковала к себе не она, а рука Грейса: она пугающе неестественно дёргалась, пальцы судорожно царапали шершавый пол, будто пытаясь указать или вцепиться в ускользающую возможность что-то показать. Пока между ними не осталось крохотной щели, казалось, что эти движения ему почудились.       — Осталось четыре минуты, — сверкая глазами, сказал Галли, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — Я отправил одного парня в правое крыло. Он должен был проверить его и прийти ко мне… — голос Томаса дрогнул от нарастающей тревоги.       Они в спешке приблизились к двери общей комнаты. Та была приоткрыта, словно кто-то уже здесь побывал.       — Чёрт. Я отдал ему биту, — с внезапным осознанием прошептал Томас.       — Это не самое тупое, что ты сделал за сегодня, — сухо протянул Галли. Он прислонился ухом к деревянной поверхности, замер на несколько секунд, а затем резко распахнул дверь, являя на свет Шона, застывшего с битой наготове в боевой стойке.       — Шон! Почему ты… — начал Томас, но его слова заглушил странный шорох, будто исходящий отовсюду сразу. Будто чем-то тяжёлым и шершавым волочили по полу, скребли изнутри дома.       — Что это… — не успел договорить Томас.       Галли молниеносно оттолкнул парня к стене, его глаза метались по комнате, выискивая источник звука.       — Где он? ГДЕ ОН?! — его голос сорвался на крик.       — Я… Это был я! — испуганно забормотал Шон, прижимая биту к груди, как щит. — Я задел битой по стене!       Галли не слушал. Он с силой отодвигал диван, швырял кресло, опрокидывал стол, разбрасывая всё в стороны в слепой ярости.       — Я СЛЫШАЛ ЕГО ГОЛОС!       — Что ты делал здесь так долго? Почему не пришёл ко мне? — взволнованно спросил Томас, с растущим чувством, что здесь что-то до ужаса неправильно. Он шагнул к парню вплотную. — Я думал, ты мне помогаешь.       Голос Шона звучал неестественно высоко.       — Я искал его здесь!       Тяжело дыша, Галли пнул ногой диван и прошипел, полный ненависти:       — Я тебя запомнил, — он ткнул пальцем прямо в лицо Шона, так близко, что тот зажмурился. — Если ты его покрываешь, тебе не сдобровать.       И тут его взгляд упал на руку парня. Он грубо схватил его за запястье и поднял её. И в тусклом свете Томас ясно рассмотрел написанное маркером слово: «ЧЁТ».       — Ты… охотник. — заставил себя говорить Томас. К щекам прилил стыд.        Шон пожал плечами и неловко улыбнулся. И вновь глаза. Что можно в них увидеть? Эмоцию, отношение к произошедшему, к самому Томасу, некий груз или… его отсутствие.       — Ты… обманул меня, — с упрёком произнёс Томас.       — Ты сам всё придумал и сам решил мне помочь, — ответил Шон, и в его голосе не было слышно страха.       Люди справедливы ко мне?       Откуда-то сбоку вновь что-то зашуршало, они вместе оглянулись.       — Я снесу эту комнату. — поклялся Галли. — ВСЁ ЗДЕСЬ ПЕРЕЛОМАЮ, НО НАЙДУ ТЕБЯ, СКОТИНА!       Вдруг Шон сорвался с места, и как бы Томас не хотел его удержать, — схватив за ворот кофты, что та аж затрещала по швам, — парень всё равно удрал, и напоследок показал средний палец.       — Вот сука.       — Ты ещё не привык? Это ебаная жизнь.       Жизнь справедлива ко мне?       — Блять… БЛЯТЬ! Я точно слышал его голос! Прямо здесь! — Галли пнул стул, что тот отлетел в сторону стены, и с той посыпалась пыль.       — Галли! — Бренда стремительно мчалась по коридору и, подбежав, кинулась парню на шею. За ней следом появились шахматисты, уже без личной охраны: Билли решил, что может оставить их с другим смотрителем, и отправился на помощь на первый этаж, откуда доносились крики. — Может, ты мне объяснишь, какого чёрта здесь происходит?       — Объясняли уже пять раз, — фыркнула подошедшая Тереза, не скрывая раздражения. Она оглядела комнату и нахмурилась. — А вот это уже интересно.       Интересно, как же, — Томас поджал губы, не отводя от неё глаз. — А как же секретный договор с Алби? Всё ли так пафосно, как Грейс хотел преподнести?       Бренда плавно отпустила всё ещё пылающего Галли. Её улыбка осталась на месте, но в глазах появилась холодная, опасная искорка.       — Не нужно со мной так разговаривать, милая. Я тебя услышала все эти пять раз, — произнесла Бренда сладким, как сироп, голосом, но каждое слово было отточено, как острый нож. — Если для вас норма, когда ошалевшие подростки устраивают бунт и крушат всё подряд, то мне вас искренне жаль. Видимо, у вас просто другие стандарты.       Она повернулась к Галли, демонстративно игнорируя Терезу.       — О, прости, ты же новенькая, — не осталась в долгу Тереза. — И не знаешь, что здесь бывают вещи похуже каких-то бунтов. Тем не менее, — она отвернулась от Бренды, которая сощурила глаза, — благо, он наконец-то произошёл. Пора что-то менять в этом закостенелом месте.       — Происходит то, что я облажался. — коротко ответил Галли, не обращая внимания на их перепалку. Он пребывал где-то не здесь, и Томас удивлялся, как он ещё не поднял на уши дом.       Донеслись торопливые шаги: Малькольм и Клинт наконец-то прорвались через толпу на лестничной площадке и бежали по коридору. Кто-то с первого этажа прокричал: «Время истекло!».       — Я облажался. Я, — вздохнул Томас. Взгляд прирос к полу, он больше не мог смотреть на Галли. Он всё же предал его доверие. Устроил хаос. Подвёл. Справедлив ли я к себе? «Даже очень». — Это всё произошло по моей вине.       Словно услышав эти слова, кто-то окликнул его.       — Ты не отделаешься, Эдисон! — это был Бен и, говорил он до жути знакомыми фразами. Теперь он не выглядит таким рассудительным, как раньше, — подумал Томас, глядя на стремительно приближающегося смотрителя с раскрасневшимися щеками и с разорванным рукавом. — Я выпишу тебе десятки штрафов, и ты не отделаешься. Приедет Алби, предстанешь перед советом, как пару месяцев назад. Ещё никто не осмеливался устраивать такой хаос, но тебя быстро приструнят отработки.       — Слышь, Бен, — перебил его Галли. Он шагнул ближе, заставив того слегка отступить. — Ты орёшь, как будто тебя самого здесь на Ведро тащат. Хочешь навести порядок — обрати внимание на крики вокруг. Но визжать на весь коридор это не твой метод. Оставь показательные речи для совета.       — Галли, ты не охерел? — Бен аж подпрыгнул от такой наглости, его лицо залилось багровой краской.       — Я выслушаю тебя завтра, — Галли отступил. Его взгляд был пустым и отстранённым, а сам он казался невероятно усталым, будто каждое слово давалось ему с огромным усилием. Сердце Томаса сжалось в тиски. Когда Бренда хотела последовать за ним, он резко произнёс: — Я хочу побыть один.       Он развернулся и ушёл, оставив за собой гробовую тишину. В воздухе повисли лишь тяжёлое дыхание Бена, недоумённый взгляд Бренды и кряхтение Клинта и Скотта на другом конце коридора.       — Отойдите!       — С тебя кровь льёт ведром! — протестовал Клинт. — Ложись на носилки, придурок!       — Мне уже лучше.       Магнус стремительно выбежал из комнаты, а Клинт лишь развёл руками. Грейс уже стоял у лестничного пролёта, и его лицо с черным нарисованным крестом на лбу жутко исказилось. Поймав взгляд Томаса, он помахал рукой и усмехнулся.       — Ну ты и тупой, Томми. Как же долго тебя добиваются дамочки, раз ты не понимаешь очевидных знаков?       — СВАЛИ ОТСЮДА!       В стороне возник Малькольм Скотт и, не скрывая раздражения, показал Грейсу непристойный жест.       Шум от яростных перепалок отражался от стен и разносился по этажам, настигая их снова и снова. Томас глотал свой стыд, как полчаса назад газировку. Его точно выгонят, о помиловании не могло быть и речи. Нужно просить прощения, и не столько у кураторов, — наказание он как-нибудь переживет — сколько у одного из них.       Бренда всё же убежала к Галли, но юноша не мог сдвинуться с места, хотя отчаянно хотел прийти, поговорить, попросить прощения, утешить. Он хотел тысячу раз повторить, какой же он идиот, раз поставил под удар его авторитет. Надо было позволить надавить на Кэмпбелла — тот вроде справлялся, нужно было лишь немного подождать.       Томас закрылся в двести четвёртой комнате и вслушивался в звуки, вибрирующие и бегающие по стенам. Его собственная нетерпеливая натура всегда требовала действия, но внутренний голос шептал: доигрался?       Что мне нужно перестать делать?       Пора захлопнуть варежку, перестать лезть на рожон, иначе в следующий раз будет намного хуже, хуже чем с «прятками», хуже чем с Шоном, Грейсом или кем-то другим.       В спину больно упиралась ручка от комода, да и на полу уже было холодно сидеть. Томас заёрзал, силясь встать, но тело не слушалось. Разум был тяжёлым, мутным и неповоротливым, свинцовым, будто после жуткого похмелья. Он потерял равновесие и с глухим стуком завалился набок, вскрикнув от неожиданности и боли.       И тут же замер.       Из-под кровати, из самой густой тени, не мигая и не отводя взгляда, на него смотрели два мерцающих крохотных глаза.       — Что за…       Скребя когтями по деревянному полу, нечто стремительно двинулось прямо на него. Томас дёрнулся, в ужасе вскакивая и принявшись поднимать ноги, то одну, то другую, ведь чёрный вихрь юлил и кусал его за щиколотки.       — А ну, сидеть!       Чёрный комочек дёрнулся и вновь сгинул, оставив Томаса в полнейшем недоумении. Юноша зажёг фонарик на сотовом, заглянул под кровать и улыбнулся: вот, значит, какой он, — «взбесившийся» Пунш.

---○---

      Время близилось к половине первого ночи. Криков больше не было слышно, все, под приказы кураторов, наконец-то отправились спать.       Томас лежал на кровати, разглядывая трещины на потолке, и слушал мерное сопение под ухом. Щенок, скорее походящий на померанского шпица, чем на ньюфаундленда, умещался у Томаса на двух ладонях. Сейчас он умудрился свернуться в крохотный клубок под боком, и Томас боялся раздавить его необдуманным движением, одновременно размышляя: зачем Бренда соврала, что отдала его друзьям? Зачем взяла его с собой? Поэтому ли тогда не открыла ему дверь, потому что не хотела открывать свой маленький пушистый секрет?       Щенок не лаял и не рычал — просто потому что не умел. Зато он отменно кусался. Из-за чёрной шерсти его крохотные глаза почти не были видны, а о том, что он приближается, можно было догадаться либо по царапающим о пол коготкам, либо по частому дыханию с высунутым розовым язычком.       — Надо вернуть тебя хозяйке, — сказал Томас и надел кроссовки. Не всё ли равно, кто его увидит? Конечно, можно было бы сказать, что ему срочно нужно в туалет — кураторы бы просто кивнули, предупредили, чтобы он не ходил по ночам, и пропустили его. Но как объяснить, что он идёт в туалет с собакой?       Чтобы избежать нежелательных встреч, несколько раз пришлось забегать в тёмные ниши и укрываться за углами. Самым сложным оказалось бесшумно спуститься по лестнице: почти каждая ступень отвечала нажатию пронзительным скрипом, складываясь в целую предательскую симфонию. И к тому же, ему показалось, будто после побоев на ней, ступени стали скрипеть громче и натужнее. Юноша морщился и вздыхал, но всё же сумел увернуться от одного из смотрителей, неожиданно вынырнувшего из столовой. Он рванул под лестничный пролёт, встал полубоком, прикрывая собой щенка. Тот забарабанил лапками по его ладони, раскрыл пасть, высунул язык и уставился снизу вверх, словно спрашивая: «Почему мы остановились?».       И снова, как утром, он оказался у двери Галли. Он ведь направлялся к Бренде, но ноги сами принесли его сюда, повинуясь гнетущему чувству, тяге, что сильнее логики. Даже после того, как его послали куда подальше. И вот он стоит, теряясь в догадках: это разыгралось воображение, подсунувшее надуманный предлог, или здесь всё же есть холодный расчёт и здравая причина в виде собаки на руках?       Он приблизился к двери. Стоило постучать, но рука не поднималась. Будет ли Галли рад видеть его?       — Я не знаю, что тебе сказать. — раздался очень-очень тихий и монотонный голос Бренды.       Томас осторожно прислонился к стене, стараясь не издавать ни звука. Сердце бешено колотилось, но он ничего не чувствовал. Ни волнения, ни радости, ни предвкушения, что ему подвернулась возможность их подслушать. Будто всё это не имело смысла. Он медленно сползает в пропасть.       — Ты мне совсем не собираешься отвечать? Что я ещё должна сделать? То, что сегодня произошло — мелочи. Ме-ло-чи. По сути, ничего и не было, а ты всё слишком усложняешь. Ну, сбежал этот мальчишка, тебе же лучше, не придётся с ним возиться. Отпусти. Знаешь, чему меня научила улица? Не привязываться ни к месту, ни, тем более, к людям. Люди — они тебе последний кусок пиццы припрячут, а потом ещё и подставить не забудут. Место же всегда можно поменять. А если думать обо всех ублюдках мира да о своей уязвлённой гордости — так и до депрессии недалеко. — она помолчала какое-то время. — Хороших людей редко можно найти... Никогда не ожидаешь, что в следующее мгновение дадут пару теплых носков… Я останусь сегодня у тебя?       Томас не расслышал ответа, но закопошился, заметив, что Бренда стала собираться. Он отбежал в сторону, сделал вид, будто только подходит, усадил Пунша в ладони поудобнее — тот аж подпрыгнул от неожиданности, — и столкнулся с Брендой в дверном проёме.       — Так и знал, что ты здесь! Я тут… кое-кого нашёл, — с напускной весёлостью пробормотал он.       — О божечки! Я не нашла его под кроватью и уже думала, он убежал насовсем! Собралась искать его по всему дому. Спасибо тебе огромное! — Бренда прижала Пунша к груди и благодарно улыбнулась. — Я даже не знаю, как тебя отблагодарить!       — Не стоит, — он бросил взгляд на комнату позади неё. В ней горела единственная настенная лампа, прямо у изголовья кровати Галли. Сам он, по пояс топлес, лежал на животе, совершенно не обращая внимания ни на распахнутые настежь окно и дверь, ни на разговор. — Кстати, это шпиц, а не ньюфаундленд.       — О, — протянула она, взглянув на щенка так, будто увидела его впервые. — Вообще-то, я не разбираюсь в породах. Просто увидела название «Ньюфаундленд» на пачке корма, который купила, вот и…       — Ты давала ему корм для крупных пород?.. — удивился Томас, но тут же тряхнул головой, будто отгоняя муху. Разговор явно съезжал в сторону.       Он сделал над собой грандиозное усилие и перевёл взгляд на её карие глаза. Они светились искренним счастьем. За этот долгий день он видел столько глаз: одни смотрели с грязным предвкушением, другие — со страхом, третьи — с животной яростью или обидой, что добыча ускользнула. А её глаза были совсем другими.       — Твои глаза очень красивые. Счастливые. — сказал он и неловко перевёл взгляд.       Тёмные брови поползли на лоб, она пробормотала благодарность, и они снова уставились друг на друга, она — с ожиданием, а он — пытаясь выцепить возможность зайти.       — Эм-м, ты хотел что-то ещё? — спросила девушка. Не получится, — подумал он с сожалением.       — Я просто… — Томас замялся, зачем-то растрепал волосы, посмотрел в сторону: ответ не находился.       — Ещё раз спасибо. Если тебе что-то понадобится, ты всегда можешь нас найти.       Он кивнул уже закрытой двери и на одеревеневших ногах побрёл к себе. Тело лихорадило: то бросало в жар, то пробивала липкая дрожь. Он рывком распахнул окно, впуская струю ночного воздуха в душную комнату. Вдохнул глубже, чем мог, пытаясь выдавить из лёгких въевшийся запах пыли и плесени.       Чего ты ждал? — ядовито прошипел голос внутри. — Она имеет на это право. Галли выбрал её. И она выбрала его. Не строй воздушных замков.       — Какие к чёрту…       Пора открыть глаза.       — …Воздушные замки…       Ты душишь меня.       — Это бред. Этого не может быть.       Еще крепче — и я задохнусь.       — Нет…       Ты отпираешься, но знаешь правду. Вырви себе глаза, если не видишь очевидного. Тогда сердце укажет дорогу.       Томас прикусил губу, рвано выдохнул. Горечь жгла глаза, будто дым.       — Только попробуйте…       Первая слеза коснулась щеки. За ней вторая.       — Нет… чёрт… нет. Хватит. Хватит.       Невидимая спираль утягивала в сонную, непроглядную пелену, весь дом, его жители, дерево, замерзшее озеро — всё это стянулось в одну сдавленную точку, где он вяз, будто в жидком бетоне, холодный, тягучий, он обволакивал, поднимался всё выше, и Томас уже задыхался, лицо исказилось, не от облегчения, а от боли, такой нелепой и неподъёмной, что грудь рвануло, будто ножом.       Вдруг в двери повернулась ручка, Томас обнаружил себя на полу, мигом встал, смахнув слезы.       На пороге стоял Галли.       — Не спишь ещё? Замечательно, — сухо бросил он, зажимая под мышкой свёрнутое одеяло, простыни и подушку. — У меня там сквозняк, так что сегодня потеснишься.       Томас кивнул, молча скинул кроссовки, стараясь не поднимать головы, и тут же закутался в своё одеяло. Где-то за спиной Галли несколько минут шуршал простынями, устраиваясь, а затем затих.       — И что, даже ничего не скажешь? — наконец лениво протянул он.       — Я сплю, — буркнул Томас.       — Надо же. А кто тогда со мной разговаривает?       Томас стиснул зубы, но не ответил.       — Что, не найдётся лишних слов? — продолжил Галли. В его голосе мелькнула знакомая сухость, но на этот раз с такой острой ноткой, что она выдавала личный интерес. Хотя, это, конечно, только игра его воображения. — Обычно тебя заткнуть сложно.       — Устал, — коротко отрезал Томас, подтягивая одеяло к самому подбородку. — Разве Бренда не утроила тебе курс психотерапии? Не наговорился?       Тишину, обдуваемую зимним ветром, нарушил резкий щелчок зажигалки.       — Только не говори, что ты закуришь.       — Присоединишься? — лениво отозвался Галли.       Огонь никак не хотел загораться; щелчки зажигалки раз за разом пронзали комнату.       — Вот сучка поганая… — пробормотал он, и в конце концов пламя вспыхнуло. Галли затянулся, с удовольствием выпустил дым и снова протянул: — Ну?       — Нет, — глухо отрезал Томас, не поворачивая головы.       Некоторое время в комнате разливалась тяжёлая, пряная дымка. Томас скривился, но не от самого запаха, а от того, как странно умиротворённо звучало дыхание Галли, когда тот выпускал медленный и тягучий дым. Будто с каждой затяжкой он успокаивался, а Томас — наоборот.       — Ты вечно от всего отказываешься, — сказал Галли после долгой паузы. — Даже от того, что тебе, может, понравилось бы.       Томас сжал зубы.       — Я не обязан жить твоими привычками.       — Твоё право. — Галли затянулся ещё раз, выдохнул, и дым скользнул к потолку. Они молчали пару минут. Томас несколько раз успел подумать, как поскорее уснуть, чтобы приглушить себя, он даже хотел уйти, пока Галли не заговорил: — Твоё право не жить моими привычками. Можешь и дальше бездельничать, плевать в потолок, уходить в себя и делать прочую поебень. Это поведение слабых.       Скулы свело так сильно, что Томас сжал челюсть.       — Тебе лучше уйти, — выдавил он сквозь зубы.       — В смысле? — спустя несколько мгновений спросил Галли.       Томас уткнулся взглядом в деревянные доски стены, будто там можно было спрятать лицо. Слова вывалились нервным шквалом, каждое давалось ценой усилия.       — Я очень виноват перед тобой, Галли. — Он говорил почти шёпотом. — Виноват, что заставил искать книгу, потом за то, что вывел из себя. Я придурок, признаю. Я, правда, хотел как лучше. У меня случилось какое-то помутнение, и я знаю, что их нельзя жалеть, но мне стало не по себе от наказания Кэмпбелла и Грейса. Они заслужили это, но… И потом, все вдруг набросились на тебя. Минхо и Бен не знали, как помочь, а я сдуру сделал первое, что мне пришло в голову. Прости меня. Мне жаль, что мы упустили его, Кэмпбелла… — Он сделал короткий, хриплый вдох, будто собирая силы на следующие слова: — Но тебе лучше уйти. Если ты пришёл сказать, какой я идиот, пожалуйста, не нужно. Я и так это знаю. Я вижу это клеймо на себе каждый день. Тебе не обязательно повторять.       — Извинения не приняты, — сказал Галли негромко.       Ветер ворвался в комнату, метнув на пол белую вереницу снега. Хлопья ложились на тумбу, на одеяло, на пол, Томас чувствовал их на своих волосах. Слова застряли в горле, он прислонился к стене, будто хотел стать её частью.       — Прости меня, — ещё отчаяннее прошептал он. Какой же он идиот. То ли это место было ему совсем чужим, то ли, наоборот, самым верным, потому что только здесь, среди чужих стен и сквозняков, ему, дураку, и было самое место. — Прости.       — Я не принимаю твои извинения, — повторил Галли, и в голосе его не дрогнуло ни одной эмоции. Лучше бы он накричал; его спокойствие давило сильнее крика.       — Тогда уйди.       Сначала он услышал, как скрипнули пружины, будто тело нехотя поднялось с кровати. Потом тихое шуршание. Он надел обувь. Его шаги. Щелчок дверной ручки. Дверь закрылась.       Что со мной? ЧТО СО МНОЙ? Неужели побочка ударила не по телу, но по голове? Галли срывало крышу, а на меня свалилась депрессия?       Томас потёр лицо, закрыв его ладонями. Сел, уткнувшись в колени. Сон не приходил. Усталость давила, тело его предало, как и сознание. Он резко выдохнул, глаза снова были мокрыми, но запах травы, стелющийся по комнате, немного унял дрожь.       Томас спустил ноги на пол, пошатываясь, пошёл к двери. Мысли бились спутанно, рвались клочками:       Ничего другого не остаётся. Куда же я убрал их? В кармане осталось две штучки… Две последние… Надо сходить в душ. Кожа будто грязная… Галли отдал ключи, теперь их не заполучить. Разберусь. Нужно в душ. Галли…       Он резко остановился, словно натолкнулся на стену. Галли прислонился к двери плечом и молча смотрел на него. Томас дёрнулся, почти сделал шаг назад, готов был отпрянуть, но ноги его предали: он остался на месте, застыв, с пересохшим горлом, не в силах вымолвить ни слова. Наконец Галли произнёс:       — Мне нет дела до твоих извинений, потому что ты не должен их говорить. — тот даже не шелохнулся, лишь без злости следил за его сомнениями, не отводя взгляда и видя насквозь. — Кто, кто, а ты — не должен. Вон, пусть остальные этим занимаются. А ты спас меня. Тупым способом, но как мог. Зато мои дорогие «коллеги» явно проверяли, где тушка помягче. Им бы шары выкрутить и посмотреть в зеркало. Ссыкуны ебаные…       — Ты всё ещё здесь.       При свете луны Томас заметил, как тот прикусил губу, размышляя, и кивнул.       — Да. Я всё ещё здесь. Мне уйти?       Томас растерялся, совсем не зная как реагировать на его своевольное поведение.       — Ты слишком спокоен для того, кого обвели вокруг пальца, — сказал он. — Хотя, точно, я забыл. — Томас кивнул, когда Галли сжал правый карман с самокрутками. Тут он заметил его слегка помутнённый, но не прикрытый сдержанностью взгляд. — Я… Я возьму на себя ответственность за сегодняшний погром. Думаю, Бен будет не против.       — Бен и Алби точно не будут против, — ответил Галли. — Зато буду против я.       — Не смей, — отрезал Томас. — Тогда ты будешь козлом отпущения, вся вина ляжет на тебя. Но виноват я. Даже Минхо подтвердит, а Бену это вообще ничего не стоит. К тому же, дело ведь в твоей репутации, разве нет? Как это повлияет на тебя?       — Посмотрим. Не всё так просто.       Галли прошёл в комнату и вновь занял своё место.       — Что «не так просто»? — спросил Томас.       — Ну, всё намного сложнее, чем кажется. Если Бен с Алби и соберутся меня наказать, то за меня может кое-кто вступиться.       — Конечно, я сделаю это при любой возможности.       Он всё ещё стоял у двери, но заметил, как Галли растянул губы в улыбке.       — Не ты, дурак. Тебя ещё там не хватало. Я говорю про Дженсона.       — Зачем ему вступаться за тебя? — удивился Томас.       Тот повёл головой, словно размышляя, как лучше ответить.       — Он как-то раз похвалил меня за работу, за создание штрафной системы. Сказал, чтобы я обращался к нему, если будут проблемы. Надо бы заявление накатать на Кэмпбелла…       — Не сближайся с ним, — сказал Томас, садясь напротив и поджимая ноги от зябкого воздуха. — Ты же знаешь, что мы о нём думаем.       — Ты и твоя банда девчонок? — усмехнулся Галли и, не дав Томасу возмутиться, продолжил: — Я сам должен в этом разобраться.       — Но…       — Это что такое?       Он ткнул пальцем в лист с ответами для Хорхе, который Томас забыл на столе.       — «Кто меня никогда не предаст?», «Что ценнее жизни?», «Что такое воля?», — Галли скептически пробежался глазами по строчкам, схватив листок. — «Что я знаю о силе духа?», «Почему сила у духа, а не у мышц и кулака?», «Если сегодня последний день моей жизни, куда и к кому я пойду в первую очередь?». Что это за чушь? — с каждым прочитанным с трудом вопросом его лицо всё больше вытягивалось от удивления и подступающего смеха.       Не помня, чтобы Хорхе задавал такие вопросы, Томас выхватил у него лист и увидел, что на обратной стороне они действительно были записаны, и на которые он не обратил внимания.       — Это моя домашка, — вздохнул юноша. — Её нужно доделать.       — Такую поебень на трезвую голову не сделаешь. Ты те шмальки, что я давал, не скурил? Ладно, придержишь у себя. — не обращая внимания на обеспокоенность Томаса (Не многовато ли для него на сегодня?), Галли снова прикурил. — Тебе нужно расслабиться. Вот так, — он присел на край, его губы сомкнулись вокруг самокрутки. Затем он протянул её Томасу, предлагая затянуться прямо с его руки. — Давай, не бойся. Если накроет, как в прошлый раз, я рядом. Только всю не всасывай, оставь мне…       До того, как пришел Галли, Томас и думать не желал, насколько сильно ждал его. Это то, что он не мог не столько произнести, сколько осознать, ощутить это всей душой, всем налитым кровью сердцем, таким горячим и плавящим тело, что не хватало воздуха.       — Зря ты пришел, Галли, — прошептал он, лежа на кровати и глядя на парня, который в дыму походил на призрака. Тот не стеснялся в выражениях, разбирая список вопросов, и лишь изредка запивал чаем, припасённым с кухни. Страха, что они попадутся ночью, вместе, больше не было. Они кое-как спустились по лестнице, разогрели воду на плите, нашли среди прочих мешочек с листьями чая и, не смотря на то, что пытались делать все как можно тише, Томас случайно смахнул мешок в сторону огня, и тот загорелся. Ничего не оставалось, как кинуть его в раковину, которая тут же приобрела черное пятно. — Зря. Очень зря. Меня выворачивает.       — Блевать тянет? Бывает. Сбегай вниз, к толчку.       Томас прикрыл глаза, которые еще час назад были на мокром месте. Комната крутилась и вертелась, как и странные фигурки на обратной стороне век. Он чувствовал, как подступает сон, как замолк Галли, и он страстно желал узнать почему. Все конечности ныли от усталости, а внутренности грозили разорваться от ноющего томления, которое он не позволял себе выпустить на волю, сам себя жалея и ненавидя за это. Он желал забыться навсегда.       Галли сжал лист во влажной ладони и замер. Долгие минуты он вглядывался в расслабленное лицо Томаса, в его подрагивающие веки со следами слёз, и не мог отвязаться от мысли: его собственные ответы были бы точно такими же. На расшифровку корявого почерка ушла уйма времени, пришлось даже обводить буквы в собственном блокноте, чтобы разобрать слова. До того, как сон пришел к нему, он переписал все вопросы себе, разумеется, только для практики, но чем чаще он перечитывал их, тем отвратнее они становились.       Если сегодня последний день моей жизни, куда и к кому я пойду в первую очередь?       Если бы было чем запить этот мрак, перемешанный тайной стороной Томаса, осколками на полу, кровью, он бы не затянулся снова: Галли жалел, что купил свое «успокоительное».       И виной всему был Томас. Снова Томас.