Пристанище

      — Все заходим, не медлим! Нам нужно успеть вовремя! — громко скомандовал Хорхе ранним январским утром, стоя на утоптанной снежной дороге.       Темнота сонного неба ещё не рассеялась, но силуэт мужчины, закутанного в длинное пальто, чётко вырисовывался в свете фар. Однако более причудливо выглядел не он, а транспорт, который был словно занесён сюда по ошибке и выглядел чужаком в этих безлюдных, одиноких, заснеженных землях.       Накануне приют укрыло тонким слоем сонного снега, и всё вокруг словно впало в оцепенение: притихли коридоры, комната за комнатой запирались изнутри, привычная трель граммофона тихо жужжала в столовой, и только она нарушала тишину. Томас лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как усталость зовёт его в сон, но покой сейчас казался ему непозволительной роскошью.       Дел было куда больше, чем мог вместить в себя короткий зимний день. Например, ему нужно было поговорить с Терезой. В чем заключается её план? Если Грейс не врёт, то она спелась с Алби, что просто невообразимо! И как они оба к этому пришли? Сколько времени она потратила? Почему молчала и не поделилась? Или же стоило бы вытянуть информацию из Грейса… Откуда он прознал о них? Хотя, пожалуй, ответ мог быть очевиден — Кэмпбелл и Грейс те ещё разносчики сплетен. Или, может быть, это всё исходит от Алби?.. Когда над ней надругались, он выглядел сильно взволнованным… Между ними что-то большее, чем договоренность?..       Ну уж нет, — убеждал себя Томас, как-то раз засидевшись допоздна в библиотеке. — Это уже бред. К тому же Алби не станет подговаривать Терезу, чужую девчонку. Какая в этом логика? И какой, в таком случае, у него мотив?       Грейс тем временем лежал в лазарете: в просторной палате на десять коек, где восемь из них были заняты теми, кто пострадал в новогоднюю ночь. Воздух был густ от запаха йода и стёршихся бинтов. Томас заметил Магнуса в дальнем углу: с перемотанной головой, он смотрел в стену пустыми глазами. Стоило только сделать шаг к нему, как Клинт, со словами: «Куда собрался? Мы никого не принимаем!», широким движением руки выставил его обратно в коридор.       Хорхе, как и обещал, собрал второго января всю старшую группу в своём учебном классе и объявил об их с Винсом долгожданном «подарке».       — Завтра старшая группа вместе с преподавателями — со мной и Винсентом, соответственно, отправляется в город Мендон на практику.       — Мне послышалась? — выдохнул Скотт.       Новость точно подожгла фитиль ожидания и прокатилась вспышкой по кабинету, заполнив его мгновенным гулом и всеобщим возбуждением. Ребята зашумели, кто-то засмеялся, кто-то переспрашивал, до конца не веря своим ушам. Один парень чуть не упал со стула, когда его товарищ по парте восторженно хлопнул того по спине. Они, бледные, исхудалые, впервые за много лет, наконец окажутся за витым чёрным забором, и благодаря этому осознанию, Томас неуверенно заулыбался, понимая, как был далёк от сочувствия к ним. Вечно думал только о себе и о том, как ему здесь тесно.       И только преподаватели оставались спокойны, словно ожидали именно такой реакции.       — Едем не отдыхать, а помогать. — продолжал Хорхе, повышая голос. — Город небольшой, всего около восьмисот жителей, так что ведите себя подобающе.       — Ещё прогреметь на всю страну не хватало, — проворчал Винс, кривя рот. — Журналюги быстро вас заснимут!       — Завтра в десять часов утра собираемся здесь, с рюкзаками, — игнорируя его восклицание, сказал Хорхе. — Одевайтесь теплее: погода обещает быть суровой. И, пока вы не сбежали: буду ждать здесь ваши домашние задания через пятнадцать минут. — мужчина хлопнул ладонью по рабочему столу. — Думали, я забыл? Не тут-то было!       Перед тем как уйти, Томас предпринял попытку упросить его взять ленсинговских ребят с собой: те не видели света несколько месяцев, и эта поездка была бы для них настоящим подарком. Хорхе дал согласие, но на следующее утро, когда в кабинете естествознания стояла теснота и толкотня, появились все шахматисты кроме Терезы.       На вопрос, где она, девушки отнекивались, Эрис пожимал плечами, а Томас уходил в размышления о причине её подозрительного поведения. Её решение крайне нелогично: Тереза как никто другой хотела бы выбраться отсюда, однако по неизведанным причинам предпочла остаться в доме, полном существами, готовыми поживиться одинокой наживой.       — Куда ты? — Гарриет придержала его за плечо, когда Томас направился в сторону выхода.       — За Терезой, конечно!       — Это бесполезно, Томас. Она не хочет ехать. К тому же, где ты собрался её искать? Она не в комнате.       — И почему её вечно нет в комнате? — сорвался Томас, мысленно перебирая всё плохое, что могло бы случиться с ней за период их отсутствия. — Ответьте честно, может, она вообще прячется от меня?       — Не горячись и не говори глупости, — отмахнулась Гарри. — Идёмте. Нас зовут.       Группа собралась у Центральных ворот. Скрипнули петли, и на дорогу выехал двухэтажный туристический автобус с широкими окнами и отполированными зеркалами. Кто-то шмыгнул носом.       — Да вы гоните…       — Ни хрена себе…       — Что это? — без какого-либо доверия протянул парень среднего роста. Его тёмные волосы доставали до плеч, чёлка спадала на глаза, и выглядел он далеко не впечатлённым.       Транспорт замер и выдохнул пар из боковых клапанов. Хорхе, который сегодня был одет до странного укутано, — со шляпой на голове и высоким воротником, скрывающим половину лица, — хлопнул полами пальто и принялся объяснять:       — Это, мистер Кейн, автобус. То есть крупногабаритное средство передвижения. Берёт много людей, едет туда, куда пешком вы бы топали до Дня святого Валентина. По сути, это железный дом на колёсах, только без вашей комнаты и вечной вони носков, так ведь, Хьюз? О вашем приближении можно понять за несколько футов…       Толпа загоготала, освистывая Хьюза, который как ни в чём не бывало лишь фыркнул, расправил воротник ещё шире, принимая овации.       — Я знаю, что это, — цыкнул Оливер Кейн в ответ и отвёл глаза в сторону. — Но его присутствие слишком хорошо для правды...       Подростки сорвались с места и понеслись к дымящемуся парами автобусу, трогая холодный металл ладонями, будто это был живой зверь, который вот-вот дрогнет и зарычит. Они стучали по фарам, проводили руками по окнам, оставляя на запотевшем стекле косые линии.       Глядя на них, Соня всё повторяла:       — Я не могу поверить… Я не могу поверить…       Хорхе поднял список и громко начал перекличку:       — Айверс! Акройд! Беннет! Бронски! Где Бронски? А, вот вы. Грейс? Среди вас есть Магнус Грейс? Ладно, вычёркиваем…       Почти все уже погрузились в автобус, когда Томас заметил двух спешащих к ним фигур. Рядом с Галли, который, как всегда, был с недовольным лицом, мелькала огненно-рыжая макушка.       — Заходите, заходите! — торопил их Хорхе.       — Чего вылупился? — сплюнул Магнус в сторону Томаса, поймав его взгляд.       — Смотри не поскользнись, умник, — буркнул он в ответ. Для чего он здесь? Досрочная выписка? Тем не менее, может, это только на руку…       Галли подошёл ближе и отвёл Томаса в сторону, открыл было рот, но Томас опередил его:       — Собрание было?       Он закатил глаза.       — Так и знал, что ты спросишь. — парень скрестил руки, в его позе сквозила нарочитая лень. Он помолчал, потом нехотя кивнул.       — Тебя наказали? — обеспокоенно спросил Томас. Он корил себя за глупость, случившуюся в новогоднюю ночь, за недальновидность, из-за которой разбились окна и досталось, в конце концов, Галли. Нет, так просто он это не оставит.       На лице, где секунду назад читалось раздражение, что-то дрогнуло.       — Не так сильно, как хотели. — произнёс Галли, стараясь сохранить равнодушие, но в голосе мелькнуло что-то почти довольное.       Они на миг встретились взглядами. Томас первым отвёл глаза, но всё равно чувствовал тяжесть его внимания на своем лице.       — Но ты говорил, что Дженсон может заступиться за тебя.       — Его нет в доме. Я должен был рассчитывать и на этот исход.       — И в чём же заключается наказание? — спросил Томас, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       — Срезали бабки на месяц. — Галли фыркнул, глядя куда-то мимо, потом опустил глаза. — А ты снова батрачишь на кухне. — Томас сжал губы, но кивнул: он заслужил. — Бен ясно дал понять, что нужна отработка. Я не смог что-либо сделать.       — Ты и не должен был.       После короткой паузы, Галли тихо спросил:       — Ты взял?       — Но как же ты теперь будешь без зарплаты?       — Что-нибудь придумаю. Говорю, ты взял?       — Что… взял?       — Правая рука.       — Чего?..       — Правая рука, не тупи, — цыкнул Галли и повторил с нажимом.       Томас опустил взгляд на правый карман его джинс, где выделялись очертания знакомой раскладушки, и коротко кивнул:       — О. Я взял.       — Буду на связи.       — Постой, — Галли уже хотел было уйти, но Томас вспомнил о девушке. — Тереза не едет с нами. Я знаю, что ты её не любишь, но… Пожалуйста, присмотри за ней. Этот психопат Кэмпбелл не упустит шанса…       Быстрая, как вспышка, задумчивость мелькнула в светлых глазах и расплылась по всему лицу. Он кивнул.       — Присмотрю.       Галли ушёл, а Томас, чувствуя себя странно-потревоженным его приходом, занял место рядом со Скоттом, Эрисом, Гарриет и Соней на самых задних местах.       Теперь Тереза в безопасности. — подумал он и расслабился.       Автобус вздрогнул мотором и тронулся по заснеженной дороге.       Запотевшее стекло пропускало смутные видения: холмы под тяжёлыми снежными саванами, частокол елей, их чёрные ветви, пронзающие белизну. Томас жадно ловил взглядом каждую деталь, с трудом веря, что позади были долгие месяцы жизни в затерянной лесной глуши. Не он один разделял эту радость. Когда за окном промелькнула табличка «Мендон», все подростки с нескончаемым любопытством прижались к холодному стеклу, смеялись и тыкали пальцами.       Мендон оказался небольшим провинциальным городком с облупленными домиками тридцатилетней давности, яркими витринами, обвешанными рождественскими украшениями и полуживыми улицами. По словам Хорхе, население едва ли достигало восьмисот человек, и эта особенность объясняла всепоглощающую тишину, в которой город утопал даже после полудня.       Автобус ткнулся к просторному трёхэтажному дому, покрытому белой краской, но выцветшему за долгие годы.       — Имена тех, кого я сейчас назову, остаются здесь, остальные отправятся в другое место вместе со мной, — проскандировал Винс.       Скотт дёрнул Томаса за рукав и тихо прошептал:       — Сколько таракана не дави, он всё равно выживет. — Он кивнул в сторону Магнуса Грейса, на затылке которого всё ещё виднелись бурые сгустки запёкшейся крови. — Зачем Галли его притащил? И где, чёрт возьми, Кэмпбелл?       Томасу хотелось ударить себя чем-то тяжелым: и как он сам об этом не подумал?       — Я не спросил, — сдавленно признался он, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна стыда.       Они поднялись и направились к выходу. Томас упорно смотрел в пол, мысленно перебирая версии: отсутствие Кэмпбелла могло означать лишь два варианта. Либо Алби счёл, что тому лучше остаться, либо… Либо Кэмпбелл спрятался настолько хорошо, что даже спустя пару дней его до сих пор не могут найти.       — Скотт, что вы здесь делаете? — вдруг спросил голос Хорхе. Мужчина стоял у трапа, сжимая в руках планшет со списком. — Я вас не называл.       Томас вынырнул из размышлений и оглянулся. Девушки остались сидеть на местах. Он был настолько поглощён мыслями о Кэмпбелле, что упустил из виду всё остальное.       — Одним больше, одним меньше. Пусть идёт, — безразличным тоном заключил Винс и перечеркнул его имя.       К немалой радости Томаса и Малькольма, Грейсу тоже выпало остаться с ними, а вот остальные — в том числе и девушки с Эрисом, — были вынуждены отправиться в дом престарелых для волонтёрской помощи.       Плохо дело, — беспокоился Томас, спрыгивая на снег. — Что, если случится что-то плохое, а меня не будет рядом?       Прежде чем уйти, он обратился к расположившемуся на передних сиденьях Винсу:       — На задних сиденьях сидят девушки, наверняка вы их заметили. Вы не могли бы… присмотреть, чтобы к ним никто не приставал, пока меня нет?       Винс медленно повернул голову, его взгляд был тяжёлым и сонным, а бровь изогнулась в немом и полном скепсисе вопросе.       — Пожалуйста? Сэр?       Словно это ему и нужно было, Винс махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.       — Пригляжу. Не задерживай народ.       — Спасибо! — выдохнул Томас, но его облегчение было недолгим: из передних рядов салона донёсся сдержанный хохот. Несколько парней переглянулись, оскалив пожелтевшие зубы. Один из них, хихикая, с преувеличенной театральностью поднёс сложенные руки к груди, завывая и хныкая. Другой просто отвёл глаза, будто наблюдал за чем-то постыдным.       Томасу осталось только показать им средний палец и уйти восвояси. Пусть смеются. Он предпочитал их насмешки больше, чем что-то непоправимое, что может случиться с его друзьями.       Перед ними возвысился частный дом с тремя этажами. На фасаде виднелись резные, выцветшие от солнца наличники. Рядом устроилось узкое крыльцо с деревянными перилами, по которым медленно скользил утренний свет. И пока остальные тянущейся вереницей плелись к дому, Томас задержался, переводя взгляд с покрытых пылью вёдер и грабель на старую плаху у стены. Могло ли всё это когда-нибудь стать его жизнью? Этот дом, эта веранда, столик для утреннего кофе, который он даже не пьёт. Родилось бы тогда в нём то самое щемящее, острое чувство подлинной, пронзительной принадлежности к месту, которое зовётся домом? Он представил себя чуть старше, сидящим за столиком, с чашкой в руке, смиренно глядящим вдаль, осознавая, что на плечах лежит приятный груз повседневности, работы, счетов, налогов и прочей ереси. Но картинка всё не складывалась воедино, казалась неполной, будто в ней чего-то не хватало.       Кто-то подтолкнул его ко входу, и мысли о незримом будущем улеглись где-то на сугробах.       Хорхе поднялся на ступени и посмотрел на них сверху вниз.       — Все смотрим на меня! — мужчина пощёлкал пальцами, привлекая внимание. Позади, громыхая и пыхтя, автобус начал сдавать назад. — Все на меня! Слушайте внимательно. Что бы вы ни увидели внутри — картины, люстры, золотые унитазы, да хоть привидений, — всё равно держите себя в руках! — Он обвёл их взглядом. — Не бегать, не визжать, не трогать без спроса хозяина, ничего не ломать и, тем более, не красть! Никаких «смотрите, что я нашёл» и «а если нажать вот сюда», понятно?       Кто-то из задних хмыкнул:       — А если жрать охота?       — Потерпишь, герой, — Хорхе пригрозил им пальцем. — И ещё: не ругаться и не выражаться. Мы гости, а не сбежавшие обезьяны из зоопарка.       — Что такое зоопарк? — спросил тонкий голос из толпы, и был приглушён смехом.       — Ну-ну, хватить галдеть. Мы не можем знать всё на свете. Это всего лишь место, где звери сидят в клетках и притворяются воспитанными, — ответил Хорхе. — Сегодня наш первый совместный день за пределами приюта, давайте покажем горожанам, что мы ничуть не хуже! И ещё, без вознаграждения вы не останетесь!       Все одобрительно заулюлюкали и, как только дверь отворилась, вторглись в холл неудержимой волной.       Внутри их встретил высокий, степенный мужчина, возвышающийся над ними, точно стройный и безмолвный кипарис. Одна его безупречно прямая осанка выдавала в нём человека, для которого порядок это единственный возможный способ существования. Каждое его движение было лишено малейшей суеты, черты лица были чёткими и благородными, в глазах таилась усталость, приобретенная за долгие годы решения бесчисленных задач. Линию подбородка подчеркивала аккуратная борода, тронутая изящной проседью, а на плечах он носил коричневый твидовый костюм-тройку безупречного покроя. Присмотревшись, Томас разглядел на ткани едва заметный узор в завитушку, совсем как у Хорхе.       Взгляд мужчины скользнул по группе подростков, будто он успел оценить, прочесть и классифицировать их целиком, без личного знакомства.       — Пожалуйста, сдавайте вещи. Прошу, аккуратнее, — сказал он, затерявшись в шуршании курток и восторженных возгласов. — Хозяину не нравится суета.       Разве не он хозяин? — удивился Томас. Мужчина будто прочитал его мысли и следующую секунду произнёс:       — Меня зовут Маколей Сейдж. Я мажордом данного поместья.       — Вы живете здесь один? — спросил кто-то из толпы.       — Я заведую этим домом.       — Позвольте перефразировать, — протиснувшись к нему и пожав его руку, Хорхе привлёк всеобщее внимание. — Мистер Сейдж является управляющим поместьем Тобиаса Артура Элмора, бывшего, но очень талантливого врача-анестезиолога и, по умопомрачительному совместительству, часовщика. Его удивительные карманные, напольные и башенные часы пожинали овации на каждой ярмарке в радиусе пятидесяти миль!       — Бывшего врача и часовщика? — спросил кто-то из толпы.       Сейдж прокашлялся.       — Гхм. Увы, мистер Элмор оставил работу и, соответственно, своё второе ремесло — годы уже не те. Ему на прошлой неделе исполнилось семьдесят два года. Знаете, работать в госпитале и собирать механизм часов — весьма энергозатратные занятия.       — Значит, вы живете вдвоём?       — Эм… Фактически, мистер Элмор живет с сыном. Я здесь лишь работаю.       — Но этот дом может вместить всех нас! Вам не скучно жить в тишине?       — Нет.       Сейдж всматривался в толпу, пытаясь найти того, кто никак не мог угомониться с вопросами. Хорхе, который до этого неловко топтался на месте, хлопнул в ладоши.       — Господа, давайте не будем стоять на месте и начнём работу.       Изнутри дом оказался просторным и сдержанным, с выцветшими линиями, дубовыми дверьми и выверенной симметрией, однако стоило лишь открыть другие комнаты, как от аккуратной строгости оставалось только эхо: тёплое дерево внезапно уступало внезапным лакированным панелям, резным ширмам и неожиданным вспышкам цвета.       Гостиная была первой, куда направилась вся группа, и, пока остальные юноши, ахая от восторга, разбежались по сторонам, Томас невольно остановился на пороге. Казалось, он шагнул в экзотический мир, разнившийся с мичиганской реальностью и морозной стужей: в комнате царила изысканная неразбериха Востока. Запах воска и старой бумаги смешивался с лимонной полиролью; стены украшали панели с изображениями птиц и ветвей, тонко выписанных золотом по тёмно-синему фону; в углу стоял чёрный перламутровый шкаф, напротив него такой же комод, оба с серебристыми и позолоченными вставками. На полке мерцала фарфоровая пара журавлей. Бархатная ткань дивана переливалась жемчужно-зелёным, подушки усеяны узорами в виде лимонных жуков и цветущих садов. Даже свет, преломляясь в стекле старинных ламп, казался мягче, будто в нём всё ещё сохранился пар от когда-то свежезаваренного чая.       — Посмотрите по сторонам, — сказал Маколей Сейдж, следуя за ними. — мебель, фарфор, картины и книги отправятся на аукцион. Их нужно обернуть в плёнку, которую вы сможете обнаружить у левой стены.       Томас двигался медленно, боясь спугнуть воздух вокруг предметов. Он непроизвольно задерживался у каждой стены, касался ладонью гладкой поверхности, будто пытался запомнить её наощупь, и не переставая думал, что всё это сон или коллективная галлюцинация. И для опровержения этого украдкой делал фотографии. Руки так и чесались отправить их прямо сейчас, поэтому, улучив момент, Томас отошёл в угол, понизил яркость и выбрал самые удачные фото.       — Так, верно? — Хорхе сидел на корточках у одного из комодов и пытался удерживать громадный винт плёнки. Его движения были неуверенными, а улыбка шире, чем нужно, будто он делал это для вида, но это, к удивлению, никого не смутило. К нему на помощь пришло несколько парней. Сейдж смотрел на это с долей скепсиса. — Давайте, парни! Поднажмите! Я держу, а вы крутите!       — Прошу вас, осторожнее! — мажордом дергано закружился вокруг них и шатающегося комода, который вот-вот готов был опрокинуться под натиском нескольких пар рук и крепких пупырчатых объятий.       На гостиную они потратили, с горем пополам, два часа, которые Томас отсчитал по размеренному бою напольных часов. Звук шёл из глубины дома, и он невольно заслушался, пока не пришла пора идти в другую комнату.       В спальне стоял ещё один отполированный до блеска комод; у балкона — зеркало со строгой медной окантовкой и выбитым на нижнем крае иероглифом. С ним пришлось повозиться, по большей части, потому что Сейдж стоял над ними и пытался руководить процессом, но больше мешал и путался под ногами.       — Аккуратнее, прошу вас! Этому зеркалу восемьдесят лет! Аккуратнее! АККУРАТНЕЕ!       Хорхе вновь пришлось вмешаться.       — Юноши, прошу, держите крепче, иначе оно не доживёт до восьмидесяти одного…       Все разбрелись по разные стороны, пыхтя и переговариваясь, что отвлекало мажордома, который бегал из одной комнаты в другую, в страхе за мебель. Работалось слаженно. Томас изредка проверял сеть и наворачивающий тысячный круг загрузки, — он отправил на пробу ещё несколько сообщений, но те только встали в очередь, — а Малькольм не упускал из виду Грейса, который лишь изображал бурную деятельность, без усилия водя тряпкой по полкам. Прошёл ещё час, пока на переднем дворе не послышался шум мотора. Томас приподнялся на корточках и через окно увидел, как к гаражу подъезжает машина новейшей модели, цвета бургунди. Сейдж поспешил к дверям, юноша — следом, встал у выхода из гостиной, притворяясь, что смахивает пыль с камина.       — Гриффин–       — Это… что ещё такое? Откуда столько курток? Почему стоит такая вонь?       — Сегодня третье января. Я упоминал, что для помощи с упаковкой мебели нам вызвались волонтёры из юношеского приюта.       — Вы закончили?       — Только начали.       — Только начали?! Ты же обещал, что тут быстро всё обчистят! Ладно, пусть только не трогают мою спальню. Ты предупредил их, а?       — Обязательно предупрежу. Я могу отнести пальто в гардеробную.       — Не надо. Я ненадолго. Господи, у них что, обувь не снимают? Весь пол в грязи.       — Они с дороги, — мягко сказал мажордом. — Я велю им убрать за собой.       — Лучше вели им не дышать здесь вообще, придётся проветривать несколько месяцев. Ко скольки приедет та старуха с опеки?       — В восемь.       — Отлично. Меня здесь уже не будет.       На Томаса нахлынул сначала густой, выкуренный до фильтра запах табака, и только затем на пороге возник мужчина лет тридцати: в шерстяном пальто, обычных синих джинсах с потёртостями, но в свежих лакированных туфлях и кожаных перчатках, поверх которых едва были видны массивные часы с тёмным циферблатом, отливавшие холодным блеском дорогой электроники. Лицо оттеняла трёхдневная щетина, водянисто-серые глаза скользили по подросткам, как по мебели, а вытянутый, чуть кривой нос, делающий его похожим на мышь-мутанта, то и дело дёргался, будто учуял дерьмо.       Томас почувствовал к нему подбирающееся липкое отвращение, а в следующее мгновение оно полностью оправдалось.       — А, вот вы какие, — растягивая слова, протянул мужчина скрипучим и одновременно хриплым голосом, таким, словно он уже очень долго болел и никак не мог вылечиться. — Старикан упоминал, что вы из приюта. Думал, он совсем головой отъехал.       Он обвёл взглядом гостиную, где ребята складывали мусор в мешки, и криво усмехнулся:       — Надеюсь, руки у вас чистые? А то мебель, знаете ли, не из секонд-хэнда.       Он достал сигарету и закурил. Дым быстро наполнил комнату. Никто не двигался кроме него, и Томас чувствовал кожей как в воздухе поднимается напряжение.       — Если что-то разобьёте — я лично сдеру с вас деньги. Хотя, нет. Не деньги. Разумеется, у вас их нет. Кожу, пожалуй, выйдет честнее.       — Гриффин, позволь, твой отец ждал тебя. — вмешался мистер Сейдж, тихо наблюдавший за этим спектаклем. — Он просил заглянуть к нему.       Мужчина ухмыльнулся и скрылся на втором этаже.       Глядя куда-то вдаль, мажордом, всё ещё топчущийся в дверях, сухо произнёс:       — Прошу вас закончить работу до шести, — он указал на цифру шесть на циферблате. — до приезда грузчиков. Также мистер Гриффин запретил заходить в его спальню на втором этаже. Вы увидите табличку с его именем.       Он кивнул, закончив мысль и удалился следом за хозяином.       — Это что ещё за пидорок в лакированных туфлях? — вдруг фыркнул Грэм Бронски. Его коренастое, широкоплечее тело подалось вперёд, оказываясь в центре внимания.       — Сразу видно, ни разу по морде не получал! — поддержал его Люк Хьюз.       — Ну раз у этого пижона есть табличка на двери — пригодится кто-то, кто читать умеет.       Он резко повёл подбородком в сторону Скотта.       — А ну-ка, иди сюда. И этого прихвати, — Бронски внезапным движением выдернул Малькольма из толпы и ткнул пальцем в Томаса. — Вы ж у нас умные, да? Покажите, где там дверь.       — Я ничего не буду делать!       — Не вопи!       — А ты и не будешь, — процедил Хьюз, схватив за шиворот Томаса, который рванул на помощь.       — Вы вообще понимаете, что творите? — бросил юноша, спотыкаясь на ступенях. Его сердце колотилось где-то в горле.       Бронски оглянулся, и его перекошенное лицо исказила ухмылка.       — Да ладно тебе, святой Томми. Нашёлся блюститель! Вообще-то я типа твой фанат. Та ночь с игрой в салки была самой лучшей! Хотя, нет, самой лучшей была, когда я впервые передёрнул! А мы, — он грязно ухмыльнулся. — А мы засунем этому пидору его длинный язык прямо ему в жопу!       Они поднялись на второй этаж. Узкий коридор тянулся вдаль, пахло старой древесиной и пылью, и Томас обнаружил здесь только одну дверь с золотистой табличкой: «Гриффин Генри Элмор», напечатанную так, что даже самый тупой мог её прочитать.       — Даже не понадобилась помощь наших зануд, — довольно хмыкнул Бронски.       Он дёрнул за ручку, и дверь поддалась. Комната оказалась пустой, с ровно-заправленной постелью и запахом чего-то аптечного.       — Ну что, — произнёс Хьюз, — закидаем ему снега под одеяло?       — Не смеши. — Бронски расхохотался. — Надо что-то посерьёзнее! И я отсюда не уйду, пока мы не покажем этому выскочке, кто здесь хозяин. Что такое? — парень усмехнулся, когда заметил нерешительность заключённых в плен. Томас еле отвернулся от его зловонного дыхания. — Ссыкуете?       Скотт закатил глаза.       — Это тупо. Я пошёл.       — Стоять! — Хьюз схватил его. — Если расскажите кому-нибудь, то вы трупы!       — О, пожалуйста! Я только «за!» — издевательским тоном протянул Томас. — Проще здесь помереть, чем возвращаться обратно! Вы что, совсем тупые? Если что-то сделаете этому придурку, вы больше никогда не покинете приют! Хорхе попадёт именно из-за вас!       Скотт переминался с ноги на ногу.       — Может, просто оставим всё как есть? Ну оказался этот мужик придурком, разве теперь нужно ему мстить?       — Он не уважает нас, — отрезал Бронски. — Смотрел сверху вниз, мать его, будто мы дерьмо под его блестящими туфельками.       На что только не пойдёт человек из-за задетой гордости... Томас искал глазами хоть какой-то выход. Слова не работали.       — Хорошо, если вы хотите подшутить, можно сделать это позже, перед самым отъездом, чтобы он спохватился, когда мы уже уедем.       Бронски прищурился, оценивая его предложение.       — Это можно–       Вдруг у дальней двери что-то захлопнулось, донеслись громкие голоса и шаги. В конце коридора, с силой распахнув полы пальто, возник Гриффин, сын хозяина. Он нёсся вперёд, словно гневный шквал, сметающий всё на своём пути. За ним, едва поспевая и беспомощно разводя руками, бежал Сейдж.       — Гриффин, одумайся! — его голос был сдавленным и торопливым. — Загляни к отцу.       — Я не отвечаю за себя, если ты слил их в унитаз! — прогремел Гриффин.       — Поговорим тихо, пожалуйста. Тут много подростков — это ударит по нашей репутации, — попытался сгладить его крики мужчина, быстро следуя за ним, но с хмурой готовностью что-то предпринять.       — Сначала я найду их! И не смей мне указывать! Я тебя прикончу! ПРИКОНЧУ, ЕСЛИ ТЫ ИХ ВЫБРОСИЛ!       — Твою ж… — Хьюз мгновенно сорвался с места. — Быстро!       Бронски, матерясь, рванул вниз, почти сбив с ног Томаса. Скотт схватил его за рукав, и они, не разбирая направлений, метнулись в ближайшую дверь.       — Чёрт, чёрт, чёрт… Только этого не хватало, — шептал Скотт.       Вслушиваясь в звуки за дверью, Томас старался выровнять дыхание. Он огляделся.       Комната оказалась узкой, квадратной, затянутой пыльными выцветшими обоями в цветочек. Периметр облепили громоздкие шкафы с различными чайными сервизами, продавленные временем кресла, зеркала с туманными окантовками. Из окна косо падал солнечный свет, прорезая воздух мутными полосами.       — Он приближается, — сдавленно прошептал Скотт, прильнув ухом к двери. — Что мы скажем, если он вломится?       — Скажем, что заблудились, — машинально ответил Томас и сделал осторожный шаг вглубь. И мгновенно будто врос в пол. В самом углу, почти сливаясь с тенями, кто-то сидел.       Утопая в толстых свитерах, худой, с белой кожей, прозрачными глазами и блестящей из-за отсутствия волос макушкой. Глядел прямо на них, часто моргая, точно ребенок подловивший Санту на Рождество.       Томас почувствовал, как горло сжалось от испуга. Он выдохнул:       — Простите… мы не знали, что здесь кто-то есть.       Скотт обернулся и тоже застыл.       — Извините, сэр, мы просто… прятались.       Старик не ответил сразу, его губы беззвучно дрогнули, будто он подбирал забытое слово, и наконец прозвучал бодрый, но хрипловатый голос:       — Кто вы такие?       — Мы… из приюта, сэр. Приехали помочь Сейджу выносить мебель на аукцион.       — Приют? Аукцион? — откликнулся старик, и его брови взметнулись вверх, позволяя пересчитать каждую складку на его лбу. — Какой аукцион?..       Его пальцы судорожно сжали рукоятку трости.       — Вы сказали… Маколей впустил вас в мой дом? Неправда! — он замотал головой с присущим только ребенку упрямством. — Этого не может быть! Не может!       Скотт и Томас переглянулись.       — Ваш дом?.. — растерянно повторил Томас.       — Я живу здесь! — оживлённо воскликнул старик, размашисто махнув рукой.       — Вы Тобиас Элмор? — удивился Скотт.       Элмор предпринял попытку встать, но сиденье кресла было настолько просиженным, что тело непослушно рухнуло обратно, а парни тут же подбежали к нему. В нос ударил запах мыла и ношенных вещей.       — Я живу здесь, да. Только я и мой сын. И Маколей никому не разрешает заходить! — он посмотрел на них с внезапным подозрением, сузив мокрые, блестящие глаза. — Откуда вы здесь? Вы… вы не видели мои часы?       — Пока не добрались до них… — сказал Скотт, нахмурившись. Его лицо приобрело оттенок бледной поганки, и он не знал куда себя деть. Он отвёл Томаса в сторону и прошептал:       — Может, уйдем, пока не поздно?       — И оставим его одного?       — Ну, он же сидел всё это время в одиночестве… — после своих слов Мак съёжился, будто сказанное причинило ему боль.       — Хочешь сказать, мы уйдем, и он через минуту забудет о нас? — скептически протянул Томас. — А если он это… того, если мы?..       — Умрёт? — просипел Скотт, округлив глаза.       — Нет, упадет на спину и будет дрыгать ножками, как жук.       — Прекращай! Что делать будем?       Вдруг Элмор кашлянул, заставив их обернуться. Старик попытался подняться, но вновь безуспешно. Отпустив трость, он тяжело вздохнул, устремил на них внимательный взор, неожиданно втянул воздух и уставился на Малькольма во все глаза.       — Генри?       Переглянувшись с Томасом, Скотт поправил очки и сглотнул.       — Простите, я не… Генри. Меня зовут Малькольм. Малькольм Скотт.       Старик ткнул тростью.       — Поди сюда.       Парень сжал челюсти и, аккуратно ступая, приблизился.       — Помоги мне встать.       — Сэр, — как можно вежливее начал Скотт. — возможно, есть причина, почему вы здесь находитесь…       Но Элмор не желал его слушать и потребовал поставить его на ноги. Нехотя, парни выполнили его просьбу, сжав предплечья с обеих сторон.       И все же, Скотт прав, — взволнованно подумал Томас. — Гриффин или Сейдж выбрали самое старое кресло, чтобы он не смог встать.       — Генри?       — Я повторю: я не знаю, кто такой Генри. — словно объясняя маленькому ребенку, очень медленно повторил Скотт. — Меня зовут Малькольм, а это Томас. Мы с юношеского приюта «Family Pier».       — Как, говоришь, вас зовут?       — Малькольм и Томас. — терпеливо произнёс Скотт.       — Малькольм и Томас… Малькольм и Томас… — задумчиво повторял Элмор. Он огляделся по сторонам. — Что вы здесь делаете?       Парни вновь переглянулись.       — Приехали помогать с мебелью, чтобы её продали на аукционе.       — Чтобы продали мою мебель? — воскликнул Элмор.       — Но не часы, — спохватился Томас.       — Ещё бы! Я не позволю! — старческий голос был на удивление звонким, однако он сорвался на мгновение. — Но зачем продавать мою мебель? Я покупал её по всему миру не для этого! Гриффин позаботится о ней.       Скотт нахмурился.       — Может, он её и решил продать, — протянул он.       — Где Гриффин? Вы видели его?       — Он где-то здесь, скоро вас навестит, — Малькольм сжал плечо, скрытое толщей свитеров. — Вам нужно немного подождать.       — А где Маколей? Мне нужно проверить свои счета…       Обогнув их, старик заковылял к выходу маленькими шагами.       — Разве вам не нужно сидеть здесь? — Скотт вновь сжал его за руку и посмотрел на Элмора с глубоким проникновенным чувством беспокойства. — Томас, иди сюда. — позвал он тише. — Нужно остановить его. Он же не зря здесь сидит…       — Кажется, у него деменция… — предположил Томас, и вдруг тут же получил тростью в живот.       — Какая деменция?! Ты что болтаешь-то? — фыркнул старик, и его брови гневно поползли вверх.       — Простите! Простите! — Томас отскочил, потирая бок. — Я не хотел…       Внимание Элмора снова переключилось на Скотта.       — Вы так похожи! Так похожи! Откуда ты?       — Джексон. Мичиган.       — Угу. Сколько лет?       — Семнадцать. — сдавленно сказал Скотт.       — Ну молодец! Молодец! — Элмор похлопал его по плечу. — А часы-то мои видели? Большие-большие! Звенят во весь дом, торжествующе!       — Пока не видели, — для виду кивнул Томас и тихо обратился к другу: — Мы и часы должны были обернуть?       — Хорхе и Сейдж ничего не говорили.       — Мои часы! — настойчиво повторил старик, и его взгляд внезапно стал острым и ясным. — Нужно проверить их. Пойдёмте.       Он засеменил к двери, не оглядываясь, будто был уверен, что они последуют за ним. Томас кивком показал Скотту: «Идём». Выглянув в коридор, он с облегчением отметил, что он пуст. Громкие голоса и шаги доносились только снизу, а весь второй этаж превратился в тихое царство призраков: белые, замотанные в полиэтиленовую пленку очертания кресел, шкафов и столов стояли в полумраке.       Старик, бормоча что-то себе под нос, поволок их за собой вглубь лабиринта комнат. Он замер у неприметной скрытой в тени двери и извлёк из складок одежды массивный, почерневший от времени ключ. Дверь со скрипом отворилась, и навстречу им хлынул плотный гул жужжащих механизмов.       Комната оказалась живым организмом из тикающих сердец, каждые часы жили своей жизнью, создавая единый, пульсирующий ритм; мерное, сонное тиканье соседствовало с торопливой, глубокой дробью маятника; блестели сотни циферблатов, где-то сияющие и где-то матовые, смотрели на них, и каждый вёл свой отсчёт. Воздух казался вязким и густым от пыли, запаха старого дерева и латуни.       Голова начала ходить кругом.       — Вот они, все мои неумолкающие друзья, — старик зачастил вглубь комнаты. Он шёл, проводя сморщенными пальцами по резным корпусам, будто узнавал каждый на ощупь, и подолгу задерживал на них ладонь. Казалось, он не замечал шума, будто негромко беседовал с ними в полной тишине, а вот парням приходилось напрягать слух, чтобы расслышать хоть что-то. — Вот этого красавца, — он открыл крышку ближайших часов, показывая аккуратный блеск больших шестерёнок, — сделал мой наставник в семьдесят девятом году. Мне было двадцать девять лет. Тогда я только закончил медицинский университет, несколько лет проработал врачом… потом преподавал, был профессором… — старик улыбнулся, подцепив ногтем крохотный рычаг.       — Почему вы начали делать часы? — спросил Скотт.       — С годами я понял: человек слишком непредсказуем. Его сердце тикает не по законам механики. Механизм можно перезапустить, — Элмор прищурился, глядя куда-то поверх их голов, будто он что-то вспомнил. — А человека нет. Человек — существо смертное, и от него ничего не останется. Только память. — Он сделал шаг к большим напольным часам и провёл по ним рукой. — А часы… — он слегка толкнул маятник, и тот плавно качнулся. — Их можно собрать заново. Исправить, переделать, добавить новый механизм. Можно «оживить» их, дать вторую жизнь.       К ужасу для себя Томас погряз в его словах, и не мог с ним не согласиться. Из пыльной темноты комнаты, где на свету кружилась пыль, ему вдруг почудилось движение — знакомая прорезь глаз. Повеяло тонкими цветочными духами, и Томас замер. Он оставил её образ позади, но вот он снова здесь…       — Поглядите сюда… — произнёс старик, выдвигая ящик старого секретера. Он бережно отодвинул пару тяжёлых фолиантов и достал потрёпанный кожаный альбом. — Мой мальчик. Мой сын Гриффин. — Он раскрыл разворот, где была вклеена фотография улыбающегося малыша с копной светлых волос. — Смотрите, какой… Глаза, как у ангела. Умный малый, с трёх лет стихи читал. Я ему всё про часы рассказывал, а он слушал, слушал… — Старик водил дрожащим пальцем по пожелтевшему картону, и его лицо светилось такой безграничной любовью, что у Скотта перехватило дыхание.       Томас видел, как сжимаются кулаки его друга, как он хмурится, хочет отвести взгляд, но продолжает смотреть и наливаться грустью. Они оба видели Гриффина — избалованного, давящегося своим ядом циничного мужчину, чьи глаза давно перестали быть «ангельскими», и приобрели цвет болотных крыс. И оба догадывались, что выручка с аукциона превратится в новый экземпляр спортивного авто.       — Мой единственный сын! Пошёл по моим стопам, закончил узкое направление в медицине и ни разу не жаловался, да! Я им так горжусь. Мой сын. Мой сын.       — Извините, — хрипло выдохнул Скотт и, резко развернувшись, вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. По его плечам было видно, что его пробирает дрожь.       — Мак, куда ты?..       Старик схватил Томаса за запястье, и его хватка была на удивление цепкой.       — Он у меня такой хороший мальчик. Такой хороший… Батюшки… Какой же он теперь мальчик? Мужчина. Всегда помогает мне.       Еле заметно из альбома соскользнула небольшая фотография, засветилась на выглянувшем солнце, будто вспыхнула в огне, и плавно опустилась на пол. Приблизив её к лицу, Томас обнаружил чёрно-белый портрет молодого человека в простой солдатской форме. Однако это был не Гриффин и не мистер Элмор Старший: светлые волнистые волосы обрамляли открытое, доброе лицо, одна прядь едва спадала на лоб. Сходства между мужчиной и Маком практически не было. Не включая одной детали — очков с толстыми линзами.       Старик потянулся к его ладони. Сморщенные пальцы бережно провели по бумаге, и в прозрачных глазах что-то дрогнуло.       — О, — тихо выдохнул он, и его голос стал бездонно грустным и по-детски удивлённым одновременно. Его рука задрожала, и от старческой слабости, и от нахлынувших воспоминаний. Томас придержал его ладонь.       — Это… Генри?       Куда же ушёл Скотт? В чем дело?       — Верно. Это Генри.       Элмор прищурился, не сводя взгляда с фотографии, с которой им светила уверенная улыбка.       — Кто он?       «Гриффин Генри…». Элмор не зря дал сыну второе имя в честь него.       — Ох, он… Мой добрый друг. Старый добрый друг.       — Вы были очень близки?       — Как тебя звать? — обратился к нему старик. — Малькольм?       Томас воздержался, чтобы не съязвить.       Его-то он запомнил, — подумал он, но вслух произнёс только свое имя.       — Представь, Томас… Еще до войны во Вьетнаме, когда мы были подростками… Я с юга, щуплый такой, жилистый. Кожа у меня всегда была, как обожжённая табачным полем — загорелая-загорелая! А волосы, как солома. — он улыбнулся, глядя в пустоту. — Он же… он был с севера. Плечистый парень, руки созданы будто для того, чтобы таскать брёвна, а не меня за шиворот выдёргивать. Среди всей той молодёжи, что болталась по танцам, он один был сам по себе, всегда ходил с прямой спиной, с мозолями на пальцах, всегда работал и уважал труд простого человека. Он был не из тех, кто кичился отцовскими деньгами — денег у них было мало, — а тех, кто пахал по утрам, и под конец дня был счастлив, что отработал. Да, он был таким. Я, тощий южанин, у которого был только ветер в голове, стоял рядом с ним, и люди смотрели, будто не понимали, как так вышло, что север и юг вдруг решили быть вместе. Да, мы были близки… Наша крепкая дружба была для меня всем… О, смотри-ка… Письма, о, письма! Я и забыл…       Развернув страницу, с которой выпала фотография Генри, старик вытянул несколько листов пергамента. Губы мужчины растянулись в беззубой улыбке.       — Ну-ка, — он притянул первое письмо к себе, пробежался глазами по тексту.       Опасается, что там что-то запретное? — проскочила быстрая мысль, от чего, стоило признаться, стало в разы интереснее узнать их содержание.       — Погляди… Вот Вьетнамская война. Его призвали сразу же, в числе первых, помню, как стоял в его комнате, наблюдая за его сборами в сумасшедшей спешке. Он писал письма своей семье прямиком из лагеря, и никогда не забывал вписать моё имя. Никогда не забывал.       Томас взял в руки выцветшую бумагу.       Дорогая семья,       Вчера выдалась тихая ночь. Я сидел у палатки и смотрел на звёзды. Вспомнил, как Тобиас говорил, что звёзды — это гвозди, которыми Бог прибил крышу над нашими головами, чтобы укрыть от всех бед. И сейчас мне кажется, он был прав, ведь тут многое держится на таких гвоздях: на бодрых речах нашего лейтенанта, на мыслях о доме, на надежде, что это скоро кончится, и на молитвах, которые укрепляют дух.       Я стараюсь не забывать, где моя крыша, и кто её держит.       Мама, я бросил курить. Передайте Тобиасу, что он прав по поводу мятного чая. Вкус помогает забыть запах пороха и отвлекаться от сигарет.       Ваш сын, брат и верный друг,       Генри Э. МакБрайд       — Вы жили вместе, и потом его забрали на войну? Насильно? — поинтересовался Томас, издали чувствуя подступающее и щекочущее чувство в груди.       Элмор закивал, но делал это будто бы автоматически.       — Тогда мы жили в Арканзасе. Я был семнадцатилетним мальчишкой, когда ему пришлось уйти. Ему было двадцать. Его призывной номер выпал одним из первых, а семья не была богата, чтобы он мог тянуть с отправкой. Он мог сдать экзамены в университет, но не стал, от меня же и вовсе не принимал деньги, отпирался и ругался. Мы долго спорили о том, когда закончится этот ужас. Он только смотрел на меня и смеялся, как будто никакой войны нет и не будет… Но она была. И он ушёл. — старичок замолк на миг, потом совсем тихо пробормотал: — Ты знаешь, мой мальчик, он и правда думал, что война закончится быстро. А я и правда верил, что он вернётся. Мы оба сильно заблуждались.       Томас сдавил письмо пальцами, чуть не сжав его в комок, вовремя спохватился, но с ужасом обнаружил, что некоторые слова поплыли из-за вспотевших ладоней.       — До нашей разлуки мы любили забираться на крышу гостевого дома, туда, откуда смотрели на звёзды. И в одну ночь, когда небо было синим-синим, как васильки в пшеничном поле, Генри достал это… — дрожащие сморщенные руки потянулись к комоду, переворошили нижний слой из каких-то тетрадей и дневников и выудили бархатный мешочек. Раздвинув ленту, пальцы вытащили на свет два золотых кольца, связанные обычным шнурком от ботинка. Любовно прищурившись, старик прошептал: — Я и думать о таком не смел…       Юноша переступил с ноги на ногу и попытался отстраниться. В горле будто кость застряла. С нежеланием и, одновременно, с несдерживаемым любопытством взгляд вновь метнулся на разворот альбома и зацепился за крохотную записку.       Лучше бы он не видел её. Лучше бы он ушёл вместе со Скоттом и не продолжал этот разговор.       Если бы не она, я бы попросил твоей руки ещё в первый день, как увидел тебя.       — Как же это важно… Как же это важно — любить. А ты, Малькольм, любишь?       Юноша растерянно моргнул. Казалось, слова старика отозвались где-то в груди, где и без того стояла тяжесть. Он хотел что-то ответить, но воздух застрял в горле. Руки сами собой нашли карманы, пальцы нервно смяли ткань. Он сделал полшага назад, будто хотел скрыться за тенью напольных часов, но наткнулся на край стола и неловко остановился.       Чёртов Скотт, удачно скрылся.       Глаза скользнули в сторону, натыкаясь на каждый блестящий циферблат, растягивая время молчанием, будто в надежде, что забывчивость старика поможет спасти от признания.       Тиканье часов, до этого едва слышное, теперь будто наполняло всю комнату. Старик прищурился.       — Возьми.       Он протянул ему кольца, связанные шнурком.       — Нет, я не могу.       — Оставь у себя одно кольцо, и раздели с кем-нибудь второе. Не бойся любить. Бери, не отнекивайся. Они… — старик вздохнул. Слабые веки чуть прикрылись. — Рано или поздно я…       …И о них забуду. — закончил за него юноша в мыслях и медленно выдохнул.       Сегодняшний день, этот дом, эта мебель, этот старик — всё просто случайность. Шутка сверху, над которой у него нет сил смеяться.       — Возьмите их обратно, мистер Элмор, — твёрдо произнёс Томас. Он зажмурился и выдохнул. — Мне не с кем их разделить.       — Обязательно кто-то встретится.       — Нет.       — Откуда ты, сынок?       — Хотите знать с какого я города?       — Где ты живешь?       — В приюте.       — Неужели нет человека, который согревает твоё сердце?       Томас сжал губы, пытаясь удержать себя от срыва и от желания убежать от этих вопросов. Господи, как сдержать себя и не показаться грубым?       В голове наступила пустота, будто все мысли одновременно срубило под корень. Он не чувствовал ни боли, ни страха, даже не слышал собственного дыхания, но внутри, глубоко в груди, зажегся тихий пожар, сердце забилось больнее, отдавая сигнал, который он не хотел сейчас чувствовать. Перед глазами мелькнула вспышка: золотистый оттенок кожи, волосы, тонкая жилка, выступающая на шее и вибрирующая с каждым ударом сердца. Запах кожи, который он вдыхал каждый раз, когда они находились рядом. Голубые глаза, часто полные безразличия, раздражения и злости, но порой такие яркие, с искренними вспышками удивления и насмешки — внезапно стали в памяти роднее всего. Этот образ лез в сознание, намертво прилипая к нему. Томас поборол желание задержаться на нём, оттолкнул всё прочь, когда вдобавок стали вылезать карие глаза и женские карамельные духи.       — Нет. Такого человека нет. — отрезал Томас и сжал мешочек в ладони Элмора.       — Позволь дать совет, сынок, — Томас съёжился и задержал воздух от удивления, когда старик, с непривычным для юноши теплом, приобнял его за плечи. — Любовь приходит тогда, когда ты не ждёшь, — произнёс он чуть тише, будто выбирая каждое слово. — И появляется не там, где ищешь. Пробивается в самые странные места. Не гоняйся за ней. Не пытайся вытянуть её из себя силой, ничего хорошего не выйдет. Но если она появилась… дари её столько, сколько сможешь. С сердцем плохо торговаться.       Томас непроизвольно напрягся и задрожал, слова коснулись наболевшего.       — Иногда, — продолжил старик, не замечая его волнений. — мы думаем, что любовь должна выглядеть как громкие обещания навсегда остаться вместе, как свадьба и дети, но она может быть совсем иной и абсолютно разной. И проявляется в том, например, как ты смотришь на своего человека, которого любишь, когда он не видит. В том, как меняется твой голос, когда произносишь его имя. В том, как забываешь дышать, когда слышишь его голос или шаги…       — Пожалуйста, прекратите, — сдавленно выдохнул Томас, сгорая от самого себя и прокручивая в голове громкое «Мне не нужны твои советы! Не нужны!». Ему не спрятаться, его крохотная копия в панике наматывала круги в черепной коробке. Он застигнут врасплох. Старик спокойно и безошибочно вытаскивал наружу то, что сам Томас до конца не позволял себе осознать.       — Что? Что такое?       — Просто прекратите. Я не могу…       — Тебе, наверное, нужно идти? — спохватился Элмор, поискал что-то в кармане и ничего не обнаружил. — Который час? Твои родители не будут волноваться?       — Сэр…       Внезапно за дверью раздался продолжительный грохот, словно упало что-то тяжёлое. Снаружи раздался громкий крик, Томас резко рванулся к выходу и помчался по коридору. Звуки доносились со стороны лестницы, и, стоило ему подбежать к перилам, юноша застыл на месте. Над лестничным проёмом стоял бледный Магнус Грейс, с лицом, искажённым ужасом, он пристально смотрел вниз. Томас проследил за его взглядом и увидел на нижней площадке Малькольма Скотта, в полном шоке, окружённого толпой. Тот лежал на спине, со сломанными очками и кровью, растекавшейся по щеке.       — Мне надо сдавать этот дом, идиоты! — перекрикивал всех Элмор Младший, отчаянно разрываясь между толпой и телефоном у уха. — Разберусь и приеду! — гаркнул он, не отрывая взгляда от сотового. Затем резко двинулся к подросткам и прошипел сквозь зубы: — Немедленно прекратите! Разошлись по комнатам, доделывайте работу! Иначе вышвырну на улицу!       — Успокойся, Гриффин. — вмешался Маколей Сейдж. За ним подлетел бордовый от спешки Хорхе с мокрой тряпицей в руках. Он присел у Малькольма, смочил его лицо, но выглядел подавленно. — Ему нужная медицинская помощь. Кто-нибудь, сбегайте за аптечкой.       Мажордом тронул взглядом Томаса и Грейса.       — Я сам схожу! — гаркнул Гриффин и вдруг развернулся к Хорхе. — Кто тебя просил сюда ехать?! Мало того, что твои ублюдки разбирают мой дом по частям, но и ваше присутствие подвергает нас всех опасности!       Не снимая пальто с высоким воротником, Хорхе стал краснее обычного. И от жара, и от подступившей злости, однако он только скрипнул зубами, когда Гриффин пронёсся мимо него.       — Ну что за бардак?! — край его пальто хлопнул Скотта по макушке. Мажордом преданно взбежал за ним по лестнице прямиком в его комнату, и даже когда последовали предупреждения Гриффина, он остался внутри. — Хотел помочь ему?! Держи, держи!       — Где-то болит? Кроме… щеки. — Хорхе и Малькольм поднялись наверх, и Томас подхватил друга под локоть.       Кровь с рассечённой щеки уже затекала под воротник свитера. Грейс, стоявший рядом секунду назад, куда-то испарился. С двери с золотой табличкой донёсся раздражённый голос:       — Прекрати кричать и послушай меня…       — Да так, всё… локти, колени… — пробормотал Скотт.       — Прошу прощения, что прерываю! — громко, почти поверх их голов, крикнул Хорхе. — Моему подопечному требуется медицинская помощь!       Томас с беспокойством оглядывал друга. Шрам на лице потом будет незаметным, но пока он рассекал левую щеку так, будто кто-то мазнул по ней ножом. Грейс просто безумец. В ту ночь, когда они бегали как угорелые по дому, он казался сговорчивее и адекватнее Кэмпбелла, но этот ублюдок не побоялся напасть напрямую, прилюдно! Он не достоин жалости.       — Ублюдок… — прошипел Томас, перечисляя в голове все проклятья на его рыжую тупую голову. — Мак…       — Молчи, Томас. Молчи.       — Да они издеваются! — возмущался Хорхе с другого бока. Они подошли к стене. — Постой-ка здесь, парень. Я разберусь!       Зашипев от боли, Скотт облокотился о стену и сжал челюсти. Парень пытался утереть кровь, но делал только хуже, растирая её по шее и лицу. Томас встал прямо перед ним, не позволяя смотреть куда-либо, кроме себя.       — Только скажи, что это он, и я за себя не отвечаю.       — Да что ж такое… Почему так много крови?..       — Ответь.       — Мне нечего сказать.       При этом парень скрестил руки на груди. От чего такая реакция? Он юлит и не хочет отвечать, понимает, что Томас подозревает Грейса, но…       — Ты что, защищаешь его?! — вспылил Томас, от чего Скотт вздрогнул и нахмурился. — Ты с ума сошел?!       Но это было не самым сумасшедшим, ведь позади них, из глубины дома сначала послышалось гудение часов, а затем знакомый парням голос:       — Маколей! Маколей! — Тобиас Элмор, который позабыл, что он делал в комнате с часами, услышал громкие голоса и частыми шагами семенил к ним навстречу. — Где же все мои счета за дом, Маколей? Батюшки… — он остановился в темноте. На второй этаж пребывало все больше людей, чтобы поглазеть на них с первых рядов. — Маколей, кто все эти люди?       Сейдж вылетел с комнаты Гриффина, было видно, как он устал, будто уже долгое время являлся нянькой двух капризных детей.       — Тобиас! Как вы… Вернитесь в свою комнату, я скоро загляну к вам.       — Гриффин! Гриффин!       — Тобиас, прошу вас, вернитесь в комнату. Гриффин…       — Don Toby! Don Toby! — воскликнул Хорхе, направившись к старику с распростёртыми объятьями.       Элмор Младший, вдоволь накурившись, накричавшись и отделавшись от ненужного внимания, пролетел мимо Томаса и Малькольма, в своевольном безумии. Он преследовал какую-то цель, и Томас смутно догадывался в чём она заключалась.       Мужчина исчез во мраке. По ковру протянулась короткая струйка света и коснулась носка ботинка. Томас проследил за ней и, игнорируя разборки позади, медленно направился к двери.       — Томас, куда ты?       — Я быстро.       Одна из многих спален этого дома встретила приглушёнными пастельными цветами, но он не разглядывал её, направился прямиком к приоткрытой двери ванной. Пол был выложен мелкой зелёной плиткой; у порога он застыл, вглядевшись в рассеянный свет и в фигуру. Гриффин сидел на корточках, сгребал разноцветные пакетики, спрессованные белые, светло-зелёные блоки разных размеров в небольшой офисный портфель.       В это сложно поверить, но вот они, прямо перед носом.       Неужели… Неужели я вновь жив? Неужели мне и правда так повезло?       — «Выкину, выкину!». Глупый старик! Идиот… Ха-ха-ха! Ну-ну, посмотрим, кто кого! Глупый старик, глупый…       Одна рука придерживала ручку портфеля, другая сначала проверяла названия на этикетках, затем собирала всё, что есть. Томас жадно вглядывался в названия и заметил особую закономерность: белые пакеты носили название «Рафинад», светло-зелёные — «Зелёный чай», а те, что с яркой упаковкой — «Мир».       Томас припал к косяку.       Мозг раздвоился, и две его половины отказались признавать друг друга. Одна, глядя на обезумевшего, выстраивала благородные мотивы: «Прижми его. Сделай это для старика Элмора. Чтобы он дожил свои дни в покое, так и не узнав, во что превратился его сын. Ради справедливости и простой человеческой честности. Сделай это. Сделай это!».       А вторая незаметно впрыснула в него слабость, принудив неотрывно следить за всем, что исчезает в рабочем портфеле.       Поговори с ним прямо сейчас. Не дави, не выноси это на свет, не говори Сейджу. Просто возьми немного… никто и не узнает. Старик сохранит своё хрупкое счастье, а Сейдж и не заметит. Гриффин будет и дальше ходить на свои шашни. Всё останется как есть. Ты возьмёшь своё, успокоишь душу и уйдёшь. Давай. Действуй.       Голоса спором рвали его на части. Зов долга и тихого, настырного желания. Томас замер, склонив голову набок, прислушиваясь к внутреннему хору, и не мог решить, какой из этих голосов его собственный.       — Твой отец страдает от деменции, а ты жрёшь какую-то дрянь?       Гриффин вскочил на ноги, и их глаза встретились в отражении зеркала, но испугало Томаса не то, что его поймают, а водянистые глаза, блеснувшие сначала настоящим, человеческим испугом, а затем злостью и безумием.       — Кто ты?! Пошёл вон!       С взявшейся из ниоткуда смелостью, Томас бесстрашно подошёл ближе.       — Гриффин-Генри, так? Твой отец готов носить тебя на руках, боготворит твой безупречный мозг, но я уверен — ты даже вуз не закончил. И так ты ему отплатил?       — Ты кто такой, чтобы пиздеть на меня? В моём же доме? — тихо процедил мужчина, подступая к нему. Если сделать ещё два шага, то они точно врежутся друг в друга. Гриффин посмотрел ему за спину, раздумывая, чтобы позвать управляющего, но это означало сдать себя с поличным. Он сделал шаг вперёд, собираясь прогнать его, но вместо слов вырвался хрип: — Если я дам тебе парочку, прикроешь меня? Знаешь, что это? — он кивнул на свой портфель. — Если в голове слишком шумно, то эти штуки — твоё спасение. Я покажу тебе, хорошо? Договоримся?       Не получив ответа, Гриффин медленно присел, не отрывая от Томаса глаз, нащупал портфель и так же плавно выпрямился.       — Хочешь расслабиться? Это то, что нужно, — перед самым лицом Томаса возник светло-зелёный пакетик. — А может, хочешь необычный трип? Поверь, будет весело.       Томас не пошевелился. Пакетик висел в воздухе, словно дразнящая приманка, и ему пришлось заставить себя смотреть в лицо Гриффину, а не туда, куда так и тянулся взгляд. Внутри навязчиво дёргалась мысль: Всего один. Один. Дыши. Просто возьми, и всё это закончится.       — Серьёзный ты малый, я смотрю. Тебе бы расслабиться…       Гриффин сглотнул, но руку с пакетиком не убрал. Он смотрел на него, выжидая, и, чем дольше смотрел, тем явственней росло недовольство и исчезало терпение.       — Не строй из себя святого! — внезапно сорвавшись, прорычал он, резко налетая и прижимая Томаса к стене. — Ты же хочешь. Я вижу, как ты на него пялишься! Это трудно не заметить, да! Хочешь? Скажи, что хочешь!       Он вытряхнул на ладонь одну таблетку, покачал головой и подсыпал ещё.       — Потом скажешь мне спасибо, говнюк. Это сделает тебя самым счастливым дурачком на свете, каким ты и являешься. Дядя Гриффин сегодня щедр, очень щедр! И знаешь, ты мне кого-то напоминаешь… Отдам даром, за красивые глазки и за то, что будешь держать рот на замке, усёк? Новичкам целиком нельзя, но ты… ты ведь бывалый, правда? Умеешь себя контролировать?       Впервые за долгую минуту Томас позволил себе посмотреть на ладонь.       Контроль… вот что Томасу нужно. Одна штучка на вечер, и голоса в голове замолчат.       Гриффин дёрнул уголком рта, пытаясь выдать усмешку, но она получилась кривой и нервной.       — Ну? Мы договорились? Ты закроешь глаза на кое-что, а я помогу тебе закрыть глаза на всё остальное.       Брать или не брать… Томас сильно сжал челюсти, что зубы заскрипели. Чёртова совесть! Вечно его тормозит. Вот они, бери да беги, но нет, сука, нет, надо стоять и думать, брать или нет…       Блять!..       Он выплыл из комнаты сам не свой. Игнорируя Сейджа и Хорхе, Гриффин собрал все вещи и пулей вылетел из дома, зажглись фары автомобиля, и вскоре он покинул улицу.       — ¡Hijo de puta! Он и в университете был такой же сволочью! Уму непостижимо! — сокрушался Хорхе, наворачивая круги в гостиной.       Шёл седьмой час вечера, грузовик для доставки мебели ещё не приехал, поэтому все (и Сейдж, и Хорхе, и парни, и даже Элмор Старший с частыми вопросами: «Кто все эти люди?», «Аукцион?» и «Хотите чаю?») разместились внизу. Грейса всё также не было, но Скотта, прижимавшего мешок льда к щеке, поместили на центр обёрнутого плёнкой дивана.       — Вы с ним учились?       — Да! Чёрт бы меня побрал! — мужчина ударил кулаком по ладони. — Мерзавец… Мерзавец! И где тот негодяй, что стоял сверху, когда это всё случилось? Как его имя?       — Магнус Грейс! — плюнул Бронски.       — Кто-нибудь его видел? Сдаётся мне, он — виновник произошедшего!       Пока Томас был занят собирательством чужих историй о прошлом, он упустил из виду, что, оказывается, Сейдж и Хорхе знали друг друга, и первый мужчина понимающе кивал на все восклицания их учителя, а также проявлял новую сторону личности. Сначала юноша подумал, что ослышался, но нет, Маколей Сейдж действительно владел чистым испанским:       — No cargues tu cabeza, amigo. Recuerda, él siempre ha sido así. El pedido llegará pronto. Tus hijos serán recompensados como se merecen.       Всё взаимосвязано, — отстранённо подумал Томас, наблюдая за разговором. — Элмор Старший был врачом. Потом преподавал в медицинском. Его сын учился на медицинском. Хорхе — вместе с ним. Надо же, он ведёт литературу, историю и что-то ещё, а на деле — ещё один медик.       — Слышь, отойдём? — Томас вздрогнул, когда чья-то огромная рука подтолкнула его в сторону, подальше от толпы. Его окружили Грэм Бронски и Люк Хьюз. — Ты обещал нам отомстить этому пидорку.       — Парни, я не тот, кто сможет помочь вам, — сказал он, сжав переносицу. Как невовремя. Гриффин — мудак, но мудак с маленьким преимуществом. Да простит его Скотт… — Мой друг чуть не превратился в лепёшку. Я не в том настроении, чтобы шутить.       Хьюз состроил кислую мину, а Грэм сощурился. И неожиданно, Бронски похлопал его по плечу.       — Ладно, чувак, без проблем. — на его квадратном лице расплылась противная улыбочка, он поиграл бровями. — Мы уже успели ему хвост поджечь: прокололи шину на его розовой машинке. Он сиганул как угорелый, где-то да спустит!       — И ещё стащили с улицы собачье дерьмо и подложили под подушку в чистом виде! Вот криков будет! — загоготал Хьюз, заговорщицки потирая ладони.       Парни отбили друг другу «пять».       — В следующий раз — ты с нами, усёк? Хотим увидеть тебя в действии.       — Я не уверен…       — Господа, прошу внимания! — Сейдж замер в центре комнаты, выпрямившись так, словно его стягивал корсет. — Прежде всего, позвольте принести извинения за некоторую… несдержанность, проявленную ранее. — Он бросил осторожный взгляд на Элмора Старшего, но тот был слишком увлечён покорным наблюдением за юношами. — И, разумеется, от всего сердца благодарю вас за вашу неоценимую помощь. Без вас нам потребовались бы долгие дни, чтобы справиться с этой мебелью, а с вами мы управились в считанные часы. Совершайте добро, друзья, и будете вознаграждены.       В следующие несколько секунд в доме раздался звонок, и в гостиную внесли десять коробок «Domino's Pizza», из которых просачивался умопомрачительный аромат плавленого сыра, грибов и пепперони.       — Te estoy agradecido por esto, amigo mío. — Хорхе крепко пожал Сейджу руку. — Estoy muy orgulloso de ellos.       Они вместе оглянулись на образовавшийся балаган десятков счастливых лиц.       — Me alegra que hayas encontrado tu refugio, Jorge. Pero ten cuidado. La policía no duerme.       Преподаватель, сжав губы, лишь молча кивнул и нервно поправил воротник. Неосознанно задержав на нём взгляд, Томас нахмурился: «Полиция?.. Не потому ли Хорхе не снимает пальто?»       Управляющий скрылся в глубине тёмной комнаты, скрытой за аркой, и Томас, со скребущимся сердцем, последовал за ним. Мысль о том, что данное Гриффину обещание он сдерживать не будет, не вызывала сомнений. Но сложность была в другом — с чего начать и как преподнести новость Сейджу? В итоге он решил выложить всё как есть, без предисловий.       Мужчина стоял в полумраке у плиты, где на огне шипел чайник. Услышав голос Томаса, он обернулся, и его брови медленно поползли вверх.       — Мистер Сейдж, сын мистера Элмора прячет наркотики у вас в ванной. Под отклеенной плиткой, чтобы вам и в голову не пришло искать в собственной комнате.       — Откуда вы… Как вы… — начал было Сейдж.       — Я проследил за ним, — юноша пожал плечами, стараясь казаться невозмутимым. — Говорю вам это в надежде, что вы что-то предпримете. Чтобы мистер Элмор наконец вздохнул спокойно.       — У вас что-то стряслось, так ведь? — спросил мужчина. Он остался стоять на месте, но почему-то создавалось впечатление, будто он подошёл почти вплотную. — Несомненно, я благодарен вам за информацию. И, несомненно, я предприму всё, что смогу. Но, если позволите, я поинтересуюсь. Вы в чём-то разочарованы? Вы не веселитесь со всеми, не разделяете радость вашей вылазки. Почему?       — Нет, я… Я случайно зашёл в комнату мистера Элмора, который сейчас сидит в гостиной. И так же случайно узнал про Генри МакБрайда… Их история заставила меня задуматься.       На лице Сейджа на мгновение застыло неприятное понимание. Затем он резко вскинул голову, выпрямил плечи и отрывисто кивнул.       — Что ж, возможно, он принял вас за него. — Сейдж тяжко вздохнул. — Знаете, деменция — кошмарная и удивительная вещь одновременно. Она позволяет забыть почти о всей жизни, о членах семьи, друзьях, о прошлом, но в то же время заставляет нас обращать внимание на те засечки, что буквально вырезаны в нашем сознании. И для мистера Тобиаса одна из таких засечек, самая яркая из них, это Генри. Мы живём в современном мире, но я до сих пор не могу примириться с силой этой привязанности. Даже спустя столько лет.       — Что с ним стало? Он ведь погиб на фронте?       Управляющий кивнул и смочил свой лоб платком.       — Такова наша с Гриффином байка.       — Вы хотите сказать, что он… жив? — Томас будто вынырнул из глубокой воды, и сонное оцепенение мигом развеялось. — Но мистер Элмор уверен, что он мёртв!       — По сути, он был мёртв, — голос Сейджа стал тише, его взгляд ушёл в сторону, к забытому на плите чайнику. — А потом он вернулся. Живой. И объявил родителям, что хочет разделить жизнь с мужчиной. Естественно, это добило их окончательно. Они смирились с потерей сына на войне, но не смогли принять, что он сошёл с ума. И Генри… Генри не посмел перечить. Не тогда, когда они и так потеряли всё: дом, ферму и последние сбережения. Он отослал Тобиасу анонимное письмо, будто его тело так и не нашли, и просто исчез. Сменил имя, перебрался в Алабаму, женился на местной девушке Барбаре, завёл детей. И, кажется, начисто стёр нас из своей памяти. — Сейдж замолк, его взгляд упёрся в одну точку в пустоте.       — Но… — в голове кружились сотни вопросов. — Почему вы просто не скажете ему правду?       — Мы пробовали. Он забывает её быстрее, чем закипает этот чайник.       — А МакБрайд знает, во что превратился Элмор? Знает, каким подлецом стал его сын?       — Некоторые истины, юноша, лучше навсегда оставить погребёнными. С возрастом начинаешь это понимать. Генри МакБрайд давно уехал. У него другая жизнь, своя семья и внуки. И я уверен, он сам для себя давно похоронил ту историю. Ведь это была всего лишь юношеская… незрелая жажда любить и быть любимым.       Отшатнувшись, Томас ощутил за спиной жёсткий край стола. За стеной взорвался смех, но в его сознании воцарилась оглушительная тишина. Этот день в очередной обнажил правду, к которой он не был готов. Возможно, не будет готов никогда. Она была слишком яркой, слишком откровенной проекцией его собственной жизни. Как после этого возвращаться в приют? Как смотреть ему в глаза? Как жить с ним под одной крышей, зная, что судьба никогда не сведёт их вместе? Он сделает такой же выбор как и трус МакБрайд, потому что так проще.       Какой во всём смысл? Они ведь идут совершенно разными путями.       Глотая горечь и отчаяние, Томас тревожно сжал край кармана, и вдруг пальцы нащупали не ткань, а нечто плотное и верёвочное под ней. Он потянул за торчащую нитку и вытянул на свет запылившийся шнурок. На нём болтались два обручальных кольца и наручные часы с потёртым, исцарапанным стеклом.       Мужчина шагнул ближе, и из его груди вырвался сдавленный возглас узнавания.       — Неужели…       — Я не крал их, — тут же, опережая обвинение, выпалил Томас. — Он сам… мистер Элмор… он подсунул их мне, когда мы разговаривали.       Ему не ответили. Мужчина лишь медленно, почти с благоговением, протянул руку. Томас положил ему на ладонь тяжёлые, холодные кружки металла и часы, которые к его удивлению показывали верное время. Пальцы управляющего сомкнулись над ними, затем он сделал неожиданное движение. Его рука вновь легла на ладонь Томаса, и он с силой, в которой была уверенная просьба, сжал его пальцы.       — Раз он доверил вам свою главную тайну, — голос прозвучал глухо, но твёрдо. — и раз вы теперь храните его величайшую боль… то храните и их. Это не подарок, но бремя. Напоминание о том, как одна трусость может сломать несколько жизней. Чтобы вы, когда придёт ваш черёд выбирать, не совершили той же ошибки…       — Спасибо… — он нехотя сложил всё обратно в карман: эти дары были слишком щедрой находкой. — Но почему вы затеяли этот аукцион, почему продаёте дом? Что станет со стар… Мистером Элмором?       Чайник засвистел, и вода начала выливаться через край. Сейдж отвернулся, снял его с огня, засыпал листья в заварник. Он делал всё медленно, методично и молча, и Томас был уверен, мужчина чувствовал: долго он молчать не сможет. Так и произошло:       — Мне пора на пенсию. — коротко пояснил он. — Гриффин требует свой дом. А мистеру Элмору требуется тот, кто действительно о нём позаботится. Теперь, — Сейдж ровным жестом расставил последние чашки на подносе. — отправляйтесь в гостиную, веселитесь вместе с остальными.       — Постойте! Можно задать ещё один вопрос? Как Хорхе нашёл вас? Дело в том, что наш приют находится в глуши, о нём почти никто не знает, и выбраться оттуда это целая история.       — Хорхе — старый друг нашей семьи. Он учился с Гриффином на одном курсе…       — На каком? — Томас, не осознавая того, сделал шаг вперёд и теперь стоял прямо перед Сейджем, слегка преграждая путь к двери.       — Я не думаю, что мне позволено такое сообщать.       — Простите за моё любопытство, — как можно вежливее произнёс Томас, мысленно в панике отгоняя навязчивую мысль: Чёрт, он сейчас уйдёт! — Но мистер Элмор сказал, что Гриффин окончил узкое направление в медицине. Мне просто очень интересно, какое именно.       Они смотрели друг на друга несколько секунд. Сейдж, держа перед собой поднос с дымящимся чаем, казалось, взвешивал что-то.       — Если мне не изменяет память… клиническая психофармакология и токсикология.       — Это как-то связано с наркотиками? — не удержался Томас.       — Я благодарен вам за помощь. И с волонтёрством, и с нашими, семейными делами, но этот вопрос явно лишний, молодой человек.       Мажордом выждал, пока Томас покинет кухню, и ещё несколько секунд стоял в тишине, собираясь с мыслями перед тем, как провести последний вечер в компании человека, ставшего ему семьёй. Наконец, он натянул на лицо улыбку и, под лязг кружек на подносе, ступил в шумную гостиную.       Едва на улице послышался рокот мотора автобуса, сытые и довольные подростки начали стекаться в холл. Вскоре часть из них уже вовсю резвилась на улице, забрасывая друг друга снегом; несколько снежков с перелётом угодили в стёкла проезжающих машин, один из них, пущенный рукой Хьюза, с точностью снайпера влетел в приоткрывшееся окно чёрного «Morris Minor'а». Машина, своим округлым силуэтом напоминавшая неуклюжего жука, была припаркована у ближайшей обочины.       Остановившись рядом со Скоттом, Томас уловил обрывок чужого разговора:       — Te puse en peligro, hermano. Nada podría justificarme. — Хорхе слёзно сжимал плечи Элмора старшего, но обращался к Сейджу. Тот, почему-то держал наготове небольшой чемоданчик.       — No, no, no. No hables así. Me alegró mucho verte después de tantos años. Puede que sea la última vez que nos veamos, pero no quiero hacer pronósticos. Cuídate, mi amigo. Tomaste la decisión correcta al meterte en la clandestinidad.       С мокрыми глазами мужчины крепко обнялись, задержавшись в объятиях дольше обычного. Когда подошла очередь Элмора, Хорхе не сдержался, и Томас впервые видел, как его щёки заблестели от крупных слёз.       — Спасибо вам за всё, Don Toby.       Элмор отвечал ему безмятежной улыбкой и, казалось, он совсем не понимал, кто стоит перед ним, за что эти благодарности и почему незнакомый человек называет его отцом.       Не глядя больше на них, Хорхе стал созывать всех к автобусу, а Сейдж, мягко сжав Элмора под локоть, повёл его к чёрной машине. Приглядевшись, Томас заметил, что за рулём сидела женщина и, судя по всему, она всё это время наблюдала за ними в зеркало заднего вида.       — Не попрощаемся? — тихо спросил Скотт. Они приблизились к машине. — Постойте…       Пробираясь по заснеженной дороге, мужчины обернулись к ним.       — Генри? — вновь это имя.       — Я хотел сказать…       — Кто тебя так цапнул, Генри?       Скотт замялся, переступая с ноги на ногу. Полоса на его щеке пылала багровым. Словно опасаясь, что его перебьют, он затараторил:       — Спасибо вам за истории, мистер Элмор. Спасибо, что поделились ими. Надеюсь, вы обретёте новый дом, и о вас будут хорошо заботиться. До свидания.       Он сжал руку Элмора и быстро, повторив манёвр Хорхе, почти побежал к автобусу, отметился в списке и взобрался по ступенькам.       Сейдж перевёл взгляд на Томаса и, прежде чем усадить Элмора в машину, сказал всего два слова:       — Берегите их.       — Томас! — донёсся голос Хорхе. Как оказалось, парень остался последним. — Быстрее внутрь!       Он уже поспешил к автобусу, но обернулся на звук захлопывающейся двери машины. За стеклом старик устроился на заднем сиденье рядом с Сейджем и что-то у него взволнованно спрашивал. Судя по сдвинутым бровям и испуганному лицу, вопросы были вроде: «Кто все эти люди?» или «Куда мы едем?».       Заработал мотор машины, и в этот момент Томас заметил на заднем стекле небольшую наклейку. Он остолбенел. Надпись, выполненная беззаботным округлым шрифтом, гласила: «Дом-интернат для престарелых и инвалидов. Достойный уход до самого конца».