Моё прощение – твоя расплата

К большому удивлению и облегчению эти несколько дней Уильяму не снились кошмары. Никаких страшных и ужасных моментов прошлого и чувства страха. По-прежнему спать было неуютно, ведь никогда не знаешь – как и из-за чего ты проснёшься, что будет ждать тебя после пробуждения? Особенно после тех событий, что случились на днях. Жуть. Но теперь сон был самым настоящим временем, которое длилось затяжно и спокойно, позволяя забыть обо всём и вообще не думать. Уильям полагал, что есть причина, которая повлияла на его сон – Уилл заболел после этой выходки Генри, которая заключалась в том, что Эмили просто взял и связал Уильяма по рукам и ногам, ничего толком не объясняя. Заклеил рот и понёс к машине, в которой потом бросил Афтона почти на два часа. Бросил на морозе, в лесу, в багажнике. Это было ужасно. И мало того – это, конечно же, сказалось на здоровье. Пока Уильям лежал там, его конечности онемели, и он промёрз до такого состояния, что перестал трястись от холода, а силы на бесполезное мычание иссякли. В итоге в горле у Уильяма теперь першило, на пару дней пропал голос, он кашлял, а нос всё время был заложен. И Генри даже не думал его лечить. Поэтому самочувствие только ухудшалось, и организм становился всё слабее. Мозг уже не способен воспринимать и запоминать некоторые вещи, потому Уильям теперь забывает сны, события, которые происходят каждый день. Уильям перестал следить за временем. Считал, что это уже не имеет никакого значения. Когда он в последний раз смог воспользоваться моментом и умудрился взглянуть на календарь, который висит у Генри в коридоре, увидел дату – семнадцатое декабря. Удивительно. Получается Уильям заточён в доме Генри уже чуть больше месяца? С середины ноября. Всего один месяц. И этот месяц казался ему годом, десятилетием, вечностью бесконечных телесных и душевных страданий. Отныне у Уильяма возникало ощущение, словно он жил так всю свою жизнь. И никогда у него не было работы, семьи и других знакомых. Он никогда ранее не жил в Великобритании, не учился, это всё словно было не его жизнью. Так жил другой человек, другой Уильям, похожий на него. Но точно не Афтон. Ему казалось, будто всю свою жизнь он жил здесь, у Генри, всегда был заперт, связан и обречён на постоянные побои и издевательства. Это то самое чувство, которое и превращает тебя в нечто бессмысленное и тупое, потому что ты перестаёшь верить и понимать, что когда-то твоя жизнь была совершенно не такой. Когда-то всё было намного лучше. И ты можешь пытаться вернуть себе прошлую жизнь и перестать мучиться. Но ты уже не пытаешься. Потому что не веришь больше во что-то хорошее. Потому что позабыл о своём прошлом и отныне не рассчитываешь на ту жизнь. Ведь больше не считаешь её своей. Для тебя с определённого времени твоя жизнь именно такая, какой ты живёшь этот последний месяц. Живёшь в мучениях. И ты настолько к ним привык, что не веришь в то, что когда-то что-то было иначе. Уильям старался искать в этом чувстве хорошее, к примеру – это помогает чуть меньше страдать морально. Ибо Уилл перестал надеяться и теперь воспринимает все свои пытки и наказания как стандартную рутину. Якобы так оно и должно быть. Пытки – дело обыкновенное, для этого Афтон и существует здесь, в этом доме. И наказания значат то, что так и должно быть. Потому что Уильям их заслужил. А значит, страдать из-за своего состояния и издевательств не стоит. Это неправильно. Это всё просто отвратительно! Ведь Уильям убивает себя, отказывается от всего того, что было с ним когда-то, от настоящей жизни, от хоть какой-то надежды. И делает это осознанно. Засыхая изнутри, зарывая себя и свою личность глубоко под землю, превращая в сухое растение, ненужное и беспомощное, то, которое даже не удосуживались поливать. То, которое легко можно разломить. Всё настолько ужасно, что когда Уильям представляет себе картину того, как ему дают выбор – либо остаться с Генри, либо высвободиться и снова жить как прежде, – то он не может выбрать ни то, ни другое. Просто не знает, чего именно желает. Ведь что бы то ни было, жить как прежде уже не получится. Потому что Уильям больше не может жить. Он больше не являл из себя нечто живое, что может не просто существовать. Как Генри однажды назвал Уильяма и его тело – "Холст", – с которым можно делать всё, что душа пожелает. Это не значит "человек". Это значит "вещь".

***

Уильям пребывал в состоянии зыбкого сна, он слышал всё, что сейчас происходило за запертой подсобкой. Шаги, прочие шумы. Интересно, сегодня рабочий день или выходной? Собирается ли Генри на работу, или он будет весь день находиться дома с Уильямом? От стен веяло холодом. Сквозняков хоть и не было, а в этом небольшом помещении всё же было прохладней, чем во всём доме. Но слава богу Уильям находился здесь, а не в подвале. Иначе было бы ещё холоднее и мрачнее. И также он не связан, за что можно даже поблагодарить Генри. Уильям проспал ещё несколько часов, возвращаясь то в крепкое забытье, то в осознание всего происходящего. Провалялся бы он так ещё полдня или даже сутки, но его покой нарушил скрип дверцы в подсобку. Это побудило Афтона приоткрыть глаза, и он увидел знакомую тень и тускловатый свет из коридора. Ну вот опять, снова Уильяму придётся созерцать эту наглую рожу, ожидать от её выражения чего-то непредсказуемого, опасного. Больного, страшного. И при всём этом признавать, что сам Уильям в какой-то степени хочет быть рядом с Эмили. Хочет знать, что Генри здесь. При понимании последнего своего признания Уильям захотел придушить себя прямо сейчас. — Эй, доброе утро, Уилл, – услышал он мягкий и приятный голос, который очень не подходил к настоящему образу Генри. Подходил к его миловидной внешности, но не к поступкам, реальным желаниям и решениям. Генри сейчас был одет в тёмно-зелёную клетчатую рубашку поверх обычной белой майки. В серые штаны и шерстяные носки. А его карие глаза выражали заинтересованность в беседе и в проведении времени вместе. Казалось бы, что человек с таким настроем не причинит тебе вреда и уж тем более не заставит плакать и мучиться, но от настоящей натуры Генри Эмили можно ожидать чего угодно. — Пора вставать. Давно наступило утро, уже рассвело, так что просыпайся. – Генри снял с Уильяма пододеяльник, после подождал немного ответной реакции. Уильям продолжал лежать и даже нагло закрыл глаза. – Так, подъём, сколько можно дрыхнуть? Ты наверняка голоден. – с хитрой и игривой улыбкой он щекотливо погладил Уильяма по шее. – Вставааай. Разве это интересно? – спать дни напролёт? А? Пойдём, Уилли, я заскучал. Хочу тебя видеть. Поговорить. — О чём? – вяло спросил Уильям. — Да о чём хочешь! У меня ещё есть кое-что. Морковный пирог. Представляешь какая вкуснятина? Я тебя им накормлю. Вчера пробовал, он такой вкусный, осталось ещё три куска. Так что просыпайся. — А что после пирога? – честно говоря, плевал Уильям на этот пирог. На всё ему плевать. Пусть делают с ним, что хотят. Ибо самому было невмоготу даже на другой бок перевернуться. — Посмотрим. А ты что – не хочешь что-то делать? Всё вопросы какие-то задаёшь. – Генри грустно усмехнулся. – А-а-а, я понял. Ты не хочешь со мной время проводить. Всё ещё дуешься на меня? Из-за этого недоразумения? Ну я же сказал, прости меня, пожалуйста. Я не хотел этого делать, Уилл. Что ты такой обидчивый? Надулся и лежит, обижается на меня. Не злись, Уилли! Да, это было неправильно и необдуманно, – Эмили, неловко улыбаясь, чмокнул Уильяма в лоб, согревая одну его руку своей тёплой ладонью. – Бросать на морозе при таких обстоятельствах – так себе идейка, но я не мог поступить иначе. Пойми и ты меня. Я бы от нечего делать так не поступил. Ну. Не дуйся, хочешь я скажу, что мне тебя в самом деле было жаль? Я и переживал. И на себя даже злился, представляешь? Так что не сердись. — Я и не с-сержусь. – тут Уильям немного соврал, но осознавал, что нет уже смысла злиться и ругаться. – Я просто чувствую себя не оч-чень. Нос заложен и кашель. — Ну хоть температуры нет. – сказал Генри, когда прислонился губами ко лбу Уилла. – Я дам тебе платок. И мы согреем твоё горло какао. У меня есть, хочешь? Послушай, – его глаза сейчас были приветливы и теплы. Того холода, гневных и жестоких искр в них и след простыл. Что это за невероятная доброта в нём? Откуда и почему? – Ты знаешь же, что скоро Рождество? Это ж прекрасный праздник, прекрасные выходные. Я не хочу их портить. Я решил, что почему бы не устроить тебе что-то наподобие спокойных праздников. Провести вместе время. Без всяких проблем. Может, это поможет нам хоть на чуть-чуть почувствовать себя счастливыми? — Я...– Уильям запнулся, чтобы понять, что действительно он хотел бы ответить. – Я не уверен, что теперь м-могу чувствовать себя счастливым. Это, мн-не кажется, уже невоз-зможн-но. — Почему же невозможно? А ты попробуй! Вместо того, чтобы ныть и твердить о своём несчастье лучше бы попробовал получить удовольствие от чего-либо. А то ты всегда так себя вёл – никогда не стремился найти правильный и надёжный выход из своего положения, не пытался найти помощь и поддержку. Шёл напролом, Уилл, это и привело тебя к тому, что ты сейчас есть. Давай продолжим беседу после того, как умоем тебя? После умывания Генри, несмотря на отнекивания Уильяма, повёл его на кухню. Хоть Уильям и хотел поесть и не оставаться в одиночестве, но он никак не хотел это проявлять и показывать. Особенно желание быть не одному, а в компании Эмили. Уж слишком это чувство странное. Как Генри на него отреагирует? Что оно вообще означает и почему возникло? Ведь так не должно быть. Генри мучает его, унижает и делает другие грязные вещи, а Уильям теперь вместо нескончаемой ненависти и агрессии испытывает дикую тоску и страх, когда Генри нет рядом очень долгое время. Что это? Бред? Сумасшествие? Нечто ужасное? Ведь когда жертва привыкает к компании мучителя, это ничем хорошим не заканчивается... — Ку-ку, – Генри щёлкнул пальцами у Уильяма перед глазами. – Хватит летать в облаках. О чём ты там думаешь? Всё уже готово. – на столе стояла небольшая тарелочка, на которой лежал кусочек морковного пирога. Рядом лежала чайная ложка и чашка с какао. Пирог был совсем тёплый, и от него исходил очень приятный и аппетитный аромат. – Ешь уже. Уильям, конечно же, не стал отказываться от такой еды. Он начал потихоньку съедать пирог, кладя в рот по маленькому кусочку и неторопливо разжёвывая, чтобы наслаждаться такими вкусностями как можно дольше. Было правда очень вкусно. Уильям давно не ел морковных пирогов и нельзя сказать, что так сильно их любил. Но сейчас вкус пирога был настолько блаженным, что Афтон был готов есть одни только морковные пироги до конца своих дней. Как Уильям не старался растягивать удовольствие, съел он всё в считанные минуты. Генри довольно ухмыльнулся, его, видимо, отчего-то смешил такой голод и наслаждение от поедания пирога. Он, ничего не говоря, подвинул Уиллу поближе своё блюдечко, на котором лежал недоеденный кусок, – Ешь и это. – сказал он Уильяму, в ответ на его недоуменный взгляд. Уильям не стал спорить и принялся за вторую порцию. Не будем скрывать, что ей он был безумно рад. — Сегодня я весь день проведу с тобой. – с каким-то весельем произнёс Генри. – Можем заниматься чем угодно. Только мне нужно будет часок, другой поработать, хорошо? – Уильям молча кивнул, стараясь не показывать при этом свои эмоции. Одна часть его души кричала: "– Ура, он не бросит меня, я не буду одинок и несчастен!", а другая кричала: "– Господи, только не это, я не хочу проводить ни минуты с этим человеком!" — Тебе понравился пирог? – поинтересовался Генри. — Да, – ответил Уильям. Чуть помолчал и торопливо добавил, – Спасибо. Б-было вкусно... — Я рад, что тебе понравилось. – Генри одарил Уильяма милой и прелестной улыбкой, а затем сделал глоток сладковатого какао. – М-м-м-м...на улице этим утром не так холодно, как было несколько дней назад. – рассказал он. – И снег не валит. Но обещали в скором времени сильное похолодание. Уильям посмотрел в окошко, что находилось на стене правее от раковины. Действительно не было видно снежинок, но небо всё равно серое. – Чем хочешь заняться? – спросил Генри, вопросительно и ожидающе смотря на Уильяма. — Не зн-наю, ч-чем бы ты хотел?... — Так я тоже не знаю. – поднял плечи Генри. – И что ты всё меня о таком спрашиваешь? Вдруг моё занятие тебе бы не понравилось, ты согласился бы на него? Когда я у тебя что-то спрашиваю, ты можешь пользоваться моментом, Уилл. Ты очень хорошо вёл себя эти несколько дней. Почему бы не повеселить себя? Ну давай же, расскажи что бы ты сейчас очень хотел сделать после нашего завтрака? В честь скорого Рождества и моего хорошего настроения я разрешаю тебе попросить абсолютно любое желание. Кроме самых тупых и неисполнимых, конечно. Ясное дело, что подразумевает Генри под фразой – "Самые тупые и неисполнимые". Уильям в неком смятении и волнении спрятал взгляд. А чего же он очень хотел? Ещё еды? Или, быть может, посмотреть свой любимый фильм? Поплакать, поорать, поговорить? Может даже обниматься и порассматривать старые фотографии, раздумывая и тоскуя по былым временам? Последнее – бред полный и неудавшийся анекдот. Так делают только те люди, которые не заточены у психопата. Что же ещё... Вернуться домой. Но бога ради! Об этом чепуховом и глупом желании стоит забыть напрочь. Забыть и не вспоминать. Уильяму же будет лучше. — Н-н-на самом деле...– начал Уильям. – Р-раз можно абсолютно любое? К-кроме тупого и неисполнимого. Кроме желания в-вернуться домой? Я...хотел бы в-выйти на улицу. И. П-пройтись. В-в твоём дворе. На пять минут. М-можно?... Генри был немного удивлён такой просьбе, но не выглядел рассердившимся и озлобленным. Он просто внимательно смотрел на Уильяма и молчал. Ничего не говорил. Как положительного ответа, так и отрицательного. — В-в-всего пять минут. С тобой. Вдвоём... П-пожалуйста. — Я не думаю, что это то, что прям очень тебе необходимо. – помедлил с ответом Генри. – Может, у тебя есть что-то получше? — Нет. Я хочу выйти на улицу. Ненадолго. Ты б-будешь рядом. Я ничего. Ничего плохого не сделаю. Хотя бы на к-к-крыльцо. Генри. Можно это? Генри сузил глаза и отвернул голову, немного помолчал, а потом повернулся к Афтону и крайне мило произнёс: — Думаю, что да. Можно. Выйдем с тобой на пару минут. Только на задний двор, Уилл, договорились? — Д-да, договорились, – ответил Уильям. — Но если ты сейчас улыбнёшься. – заявил внезапно Генри. – А то у тебя такая морда, словно ты не рад своей кратковременной прогулке. Ну же, улыбнись, не выгляди сейчас таким грустным. Отблагодари меня своим хорошим настроением за такую оказываемую мной услугу. – Генри провёл двумя указательными пальцами по лицу, поднимая уголки своих губ. – Давай же. Уильям вновь перестал смотреть на него, немного помялся, но выдавил из себя слабенькую и неловкую улыбку. Правда она получилась очень болезненной и кривой, было похоже на то, будто Уилл сейчас расплачется. — Смешной же ты. – фыркнул Генри. – Даже лыбу давить разучился. Ну ладно, я приму это. Пошли со мной. Генри притащил Уильяма в прихожую. Из какого-то шкафчика Эмили достал ботинки. Те самые ботинки, что были на Уильяме в день похищения. Афтон уже не надеялся увидеть что-то из своей одежды. Генри принёс также тёплые носки, ибо ноги Уильяма были босыми, и тёмно синий свитер, сказав надеть его поверх рубашки. Уильям послушно оделся. Свитер был ему как раз впору, что было неудивительным. Так повезло из-за того, что Уильям сильно истощал и практически любая одежда висела на нём, как на тонкой палке. Свитер же хорошо облегал только потому, что снизу была надета рубашка. Да и плевать на всё это, в принципе. В носках и свитере стало намного теплей, а старые собственные ботинки одним своим видом создавали какое-то облегчение. Его собственная обувь. Уильям весь этот месяц ходил в вещах Генри и складывалось впечатление, что этим он только укрепил своё звание "собственность Эмили". А тут он наконец походит в том, что всегда принадлежало ему. Генри снял с вешалки одну куртку, которой несколько дней назад укрыл Уильяма перед тем, как оставить на морозе. – Она не зимняя, поэтому на улице мы точно не задержимся. Ты же и так болеешь. – подойдя к Уильяму, он помог тому надеть её на себя. – Готово. Теперь можно и на улицу шагать. Тебе она действительно идёт. И этот свитер тоже. Не побоюсь сказать, что выглядишь ты мило. – Генри усмехнулся. Мило? Уильям не до конца понимал, что обычно Генри подразумевает под словом "мило". Но когда Эмили так его называл, Уильяму становилось очень стыдно и гадко. Он просто воспринимал это как насмешку или издевательство. Потому что по какой ещё причине Генри называет его милым, если в нём нет ничего такого? Эмили взял Уилла под руку, ноги Афтона как и прежде были негодными для самостоятельной ходьбы. И по-прежнему ходить было больно. Поэтому Уильям тоже думал, что на улице они не задержатся. Ну, его это особо не волновало. Главное просто выйти. Просто увидеть улицу, на которой он давно не был. Тот день, когда он час с чем-то провалялся в багажнике автомобиля в лесу – не считается. И сейчас ему так хотелось увидеть это пасмурное небо, белый снег и большие сугробы. Уильям целый месяц с небольшим был замурован в доме, который являлся для него тюрьмой. Ему просто хотелось походить по свежему воздуху, просто погулять. Афтон даже не мечтал о побеге. Он только мечтал увидеть свет и настоящий мир, что находится за стенами этой темницы. Чтобы осталась вера хотя бы в то, что он всё ещё живой и настоящий, а мир вокруг него существует и реален. Уилл был благодарен Генри, что тот даёт ему такую возможность. Он надеялся, что Генри его не обманывает. А то была такая тревога – словно Эмили просто веселится и издевается над ним, и на самом деле не собирается выводить его на улицу. К счастью, никаких кошмарных замыслов у Генри не было. Он уже был одет и весьма спокоен. Даже странно, что Генри достаточно быстро согласился на предложение Уильяма выйти погулять. Будто его не волновало, что их обоих могут увидеть. Так спокойно он отреагировал, без таких фразочек по типу: " А не охренел ли ты просить у меня такое? " Генри просто был безоговорочно уверен в себе и своих решениях. Эмили и Уильям подошли к двери, и Генри повернул два раза влево дверной замочек. Заветный щелчок, который сейчас для Уильяма казался чем-то невообразимым и невероятным. Как прокрутка колеса фортуны, когда ты не знаешь, что будет в следующую минуту, но уже предвкушаешь что-то новое для себя и своих ощущений. Азарт и гадание – получишь ты заветное, или нет? Словно выигрышем большой суммы денег для Уилла стал холодный и морозный воздух, что ударил прямо в лицо после того, как Генри открыл дверь. Лицезреть живой и настоящий мир и ощущать этот холод сейчас было куда более прекрасным, чем куча бабок. — Ну вот, похолодало. – досадно произнёс Генри. – Может, ну его, Уилл? — Я в порядке, я просто хочу в-выйти. — И что с тебя взять...ладно, давай, шагай осторожно. Они вышли на крыльцо, а с крыльца спустились во двор. Как только Уильяму открылся серый небосвод, вид на лес и дорогу, стало слишком ярко. Уильям щурился, мороз проникал к телу и через куртку, но Афтон не противился этому чувству. Сейчас было даже приятно чувствовать этот холод зимы, поэтому Уильям только лишь периодически ёжился и глядел по сторонам. Глаза долгое время не могли привыкнуть к уличному свету. Так давно он бездумно не гулял. Под ногами хрустел снег, по которому Уильям ходил впервые за эту зиму. Хотелось плюхнуться в него и пролежать в холоде вечность, плевать на все эти грёбаные проблемы. Генри повёл его на задний двор, попутно рассказывая какую-то историю, к которой Уильям не прислушивался. Ибо его влекла только эта обманчивая свобода. Лживая и безнадёжная. Которая закончится через какие-то несколько минут. И оборвёт всё возбуждение и умиротворение. Но сейчас она была и доставляла своим существованием сильное наслаждение и радость. Поэтому так влекла. В лицо вновь подул сильный и холодный ветер. По телу бежали мурашки, глаза слипались. Мороз сковывал движения, и вскоре Уилл почувствовал, что ходить всё больнее и тяжелее. Сейчас он и Генри прогуливались в полной тишине, Эмили придерживал его, иногда отпускал сделать что-то наподобие парочки шагов. Чуть поодаль находился лес, что отпугивал и манил одновременно. Но всё же хотелось быть там, в этой чаще. Лучше там, чем здесь. Лучше на свободе, чем в заточении. Уильям даже не задумывался о тех страшных часах, проведённых в этом тёмном лесу несколько дней назад. Становилось уже совсем морозно, и разум начал намекать на то, что не слишком уж ужасно возвращаться в дом. Что не стоит так переживать и впредь жизнь Уильяма станет не такой противной и чудовищной. Конечно, это был обман собственного, помутнённого подсознания. Потому что организм был слаб и требовал тепла. И жизнь Афтона никогда больше не станет не чудовищной. Если она вообще будет продолжаться. Но, если начистоту, было и правда холодно. Ноги перестали держать. Уильям попытался идти самостоятельно, но от острой боли и неспособности держаться ровно на ногах, он чуть не упал. В итоге вцепился в куртку Генри и кое-как устоял. Если быть точнее – просто повис на Эмили. — Осторожней, не торопись ты так. Куда так бежать собрался на больных ногах? – Генри обхватил его и выровнял, снова взяв под руку. – Ты замёрз. И уже прошло минуты четыре. Или пять, вроде бы. Так что пойдём домой. — Ещё чуть-чуть!... – Здесь было холодно, но так мирно и здорово. Уильям не мог поверить, что такое прекрасное чувство так быстро заканчивается. Действительно, так обмачива и наивна была эта свобода. Снова он будет заперт в четырёх стенах, где ждут только горечь и мучения. – Д-давай ещё немного походим? — Нет-нет-нет, Уилл, хватит. Тебе уже холодно. И мне тоже. Пора возвращаться. Мне работать надо. Ты же не псина, которую нужно минут так тридцать выгуливать, чтоб она потом проблем в доме не устраивала. Пошли. Высказывание Генри больно резануло прямо в сердце. Уильям беспомощно впился в куртку Генри, держась и шагая только благодаря этой опоре. Какой позор и какое разочарование в себе. Генри относится к нему не просто как к гадкому преступнику, не просто как к животному. А как к грязи. Или паразиту, если можно так выразиться. Он считает Уильяма ниже чего-то живого и в очередной раз это демонстрирует. Возможно, специально, чтобы Уильям опять поник. В доме было по-прежнему тепло и уютно. Но только для обычных гостей, а не для Уильяма. Генри раздел его, оставляя в штанах, рубашке и свитере. Носки он тоже не стал снимать, обосновывая такое позволение Уильяму ходить во всём этом тем, что Афтон болеет и после прогулки может заболеть ещё сильней. Поэтому нужно держать его тело в постоянном тепле. После Генри довёл Уильяма до камина и посадил на кресло. Принёс сначала ещё одну кружку какао, а потом таз с горячеватой водой, говоря Уиллу погреть ноги. Как же эта забота сейчас нервировала. Она же была сплошным фальшем. Ибо так не должно быть, если Генри действительно считал Уильяма грязью. Чем бы там он это не объяснял – всякими философскими фразочками, судейскими высказываниями, – мучить, а потом лелеять – это идея, которая похожа своей оригинальностью и надобностью на кучу дерьма. — Согрелся? – заботливо спросил Генри, когда вернулся в гостиную через минут десять. – Тогда я это уберу, – Эмили оттащил таз с водой чуть в сторону от кресла. – Я сейчас пойду в кабинет. Есть бумаги, которые необходимо заполнить. Ты должен полежать немного наверху один. Ладно? Уильям не горел желанием сидеть в подсобке – здесь же так тепло и удобно. Нужно было оттянуть возвращение в это тесное и узкое помещение на как можно позже. Сидеть на жёстком и холодном полу никогда не было в удовольствие. А ещё он не хотел оставаться один. Час или два – какая разница? Сколько бы ему не пришлось сидеть в той тёмной тесноте, Уильям просто не хотел оставаться в одиночестве на какое-то время. Какого чёрта он стал так нуждаться в своём мучителе?... — Но, кстати...– задумчиво протянул Генри. Он словно прочитал мысли Уильяма. – Можно и не оставлять тебя одного. Тогда ты должен будешь мне помочь. С работой. Что скажешь на это? — А с чем? П-помочь. — Мне всунули бланки, – пояснил Генри. – Ничего сложного. Очередной опрос по поводу техники безопасности и по прочей ерунде. Надо их просто заполнить. Так что? — Да, я могу, – тут же ответил Уильям. — Вот и отлично. – Генри его приобнял. – Две пары рук куда лучше, чем одна. Быстрее управимся и будем свободны на праздниках. Я тебе обещаю, что нагружать насильно какими-то сложностями не стану. Только эти бланки, если ты слабый и сонный. Я и такой помощи буду благодарен. – Уильям получил тёплый поцелуй в правую часть лба. В кабинете Генри стены были тёмно-синего цвета, в отличие от всего дома, где царили в основном светлые, но нежные оттенки. Как и во всём доме, кроме гостиной и кухни, в этой комнате пол покрывал серый ковёр, по левую стену стояли шкафы с полками, а по правую – стеллаж с выдвижными ящичками и столик с кучей документов – те, которые попросту не поместились на полки и рабочее место. Помимо основного письменного стола и стула на колёсиках возле одного из шкафчиков находилось кожаное кресло, которое держали металлические ножки. Жалюзи на окне опущены, и комната была погружена во мрак, однако выглядела по-прежнему уютно. Генри попросил Уильяма сидеть в кресле, сам вытащил из-под груды бумаг несколько листовок и протянул Афтону вместе с чёрной ручкой. – Когда ты покончишь с этим, можешь взять какую-нибудь книгу, если захочешь чем-нибудь себя занять. Или, вместо чтения, поработаешь и с важными документами. Как хочешь. Только не перетрудись, – очередная долбанная улыбка в адрес Уильяма, будто они тут шутки шутят и о чём-то весёлом толкуют. Генри сел за свой рабочий стол и замолчал, следующие полтора часа он не произнесёт и словечка. Уильям изучил бумажки, что были у него в руке и, положив один из листов на подлокотник кресла, начал его заполнять. Постарался полностью сконцентрироваться на этой лёгкой работёнке, чёрт, как же давно он не занимался своими привычными делами! Важными и собственными обязанностями. Если подумать – этот месяц Уильям не делал ничего. Только спал, ел и пил, иногда смотрел телевизор. И страдал. И сейчас было так приятно погрузиться с головой в привычные дела. Постоянные опросы по поводу техники безопасности, которые раньше всегда бесили Уильяма. А сейчас заполнять эти бумаги было в одно удовольствие. Он был готов работать сутки напролёт, лишь бы не задумываться о настоящем и будущем. Сколько времени Уильям не видел свой кабинет, пиццерию? Не лез из кожи вон, чтобы успевать выполнять все свои обязанности. Постоянный труд – это настолько привычная рутина, которая не должна вызывать положительных эмоций. Но сейчас такое скучное занятие, как заполнение бланков можно было назвать чем-то приятным и привычным. Согревающим и умиротворяющим. Поскольку Уильям соображал весьма копотливо, даже эта работа заняла некоторое время. Когда он закончил, то просто тупо глядел на все эти листки, пытаясь понять, всё ли правильно отметил. Было крайне трудно думать и идти в правильном направлении, ибо Уилл уже успел отвыкнуть от повседневных дел прошлого, и ему казалось, что он окончательно отупел и наверняка отметил на бумагах полную мутотень. Но когда Генри забрал у него бланки и проверил отмеченное, то его, вроде бы, всё устроило. – Почему бы тебе не помогать мне с работой, пока я пашу в пиццерии? – улыбнулся он Уильяму. – Заполнял бы документы в моё отсутствие. Я бы так успевал намного больше. Не хочешь? Ха-ха, ладно, я шучу. Думаю, тебе нравится лентяйничать, не буду тебя заставлять. – Генри положил бланки на папку с бумагами, которые он всё это время заполнял. Немного прибрался, убрав всё лишнее в выдвижной ящик. На столе не осталось почти ничего, кроме парочки небольших стопок и фотографии в рамке. Фотографии Шарлотты. Уильям, распознав то, что изображено на фото, почувствовал, как в его голову вбили огромный гвоздь. Теперь при воспоминаниях о тех временах, когда он совершал свои кровавые преступления, Уильям больше не чувствует удовольствия. Его уже не возбуждают те крики и слёзы, которые он когда-то слышал, перерезая несчастным детям глотки. Теперь он лишь жалеет об этих совершённых им злодеяниях, ведь сейчас всё было бы совершенно иначе, если бы тогда Уильям не поддавался своим эмоциям и похотям. Сейчас всё было бы хорошо. — Её фото всегда стояло у меня на столе. – Генри заметил, что Уильям обратил внимание на фотографию Шарлотты. – Оно меня всегда...не знаю...мотивировало... Я хотел, чтобы Шарлотта была счастлива. Я любил её больше, чем кого-либо. Поэтому постоянно работал, ради её улыбок и счастья. Ты когда-нибудь желал видеть своих детей счастливыми? – Эмили приблизился к креслу, облокотился на его ручку, заставив Уильяма содрогнуться и вжаться в сидушку. – Мне кажется, что нет. А я вот никогда не хотел видеть, как маленькие дети плачут. Они ведь настолько жизнерадостны и наивны. Они ещё не видели всей жестокости жизни. Я делал всё, чтобы...чтобы Чарли видела только хорошее, что заставляло бы её улыбаться. – Он развернул лицо Уильяма к себе полностью, взяв его за подбородок. Единственное, что было у Уилла перед глазами – это пустые, стеклянные и потемневшие глаза Генри. – Очень жаль, – тихо продолжил Эмили. – Что перед своей смертью она видела именно тебя. Уильям не знал, как должен был сейчас себя вести. Сказать что-нибудь или промолчать? Что вообще сейчас будет? Обычно после таких монологов Уильям получал несколько ударов по лицу. Но Генри не ударил его в этот раз. Просто отпустил и отошёл. – Давай посмотрим какую-нибудь рождественскую комедию? У меня есть несколько кассет. – Генри внезапно и безмятежно улыбнулся. — К-комедию?...– переспросил Уильям, не успевший ещё прийти в себя после такой угрожающей тирады. — В нашей семье это была традиция. И очень хотелось бы и в это Рождество следовать такой старой привычке. Ты разве против? — Не прот-тив. — Хорошо. Значит идём. Весь оставшийся день Генри и Уильям только смотрели фильмы. Пересмотрели штуки четыре, ибо один фильм Генри уже знал наизусть, другой оказался очень скучным. В общем, Эмили хотел найти что-то по-настоящему интересное. А Уильяму было всё равно. Он плыл по течению реки своих мыслей и находился своим существом не в гостиной рядом с Генри, а где-то очень далеко и глубоко. Ничего страшного хоть и не происходило, но всё равно было страшно. Уильям думал, что проблема в постоянном ожидании чего-то ужасного и пытался унять тревогу в душе, которая сопровождала его весь этот день. В голове одновременно поток мыслей и пустота. Генри хоть и старался вытащить Афтона из этой пучины раздумий и чувств, пихая и дёргая иногда его за свитер, но это ничем особо не помогало. — О чём ты думаешь? – спросил он в какой-то момент. Уильям пожал плечами, косо взглянув на Генри, – Мне почему-то т-тревожно... — Ох, чёрт возьми, Уилл, всё же отлично. Нечего тебе бояться, дружище, почему ты не можешь немного расслабиться? Сегодня же такой спокойный денёк! — К-как я, по-твоему, должен расс-слабиться? – Уильям тут же отсел подальше, ибо посчитал сказанное слишком резким. – Я-я, ну, боюсь, что ты...тебя. — У меня же хорошее настроение. И когда ты ведёшь себя послушно, я не причиняю тебе вреда. Ты же знаешь. Так что успокойся. — Не п-п-получается...– Генри на это только хмыкнул и подвинул Уильяма к себе поближе. – Ну не надо, Генри... — Что тебе не нравится-то? Мне неприятно наблюдать за тобой, когда ты шарахаешься от меня, хотя я этого сейчас не хочу. Ну же, расслабься. Может, ты хотел бы поспать? Ты же любишь этим заниматься. — Нет, не х-хочу. — Тогда давай после фильма пойдём в спальню? Полежим, отдохнём. И всё будет нормально. Можем почитать что-нибудь. Я помогу тебе расслабиться, хорошо? Уильям не нашёл лучшего варианта, кроме как молча и податливо кивнуть. Он не считал, что раздумывать над ответом уже так важно...

***

... Больные фантазии о своём конце. Мечтательные образы и представления о приятном и невесомом. Он уже почти пришёл к выводу, чего хочет на самом деле. Он мечтал перестать чувствовать своё тело, перестать мучиться. Хотелось лишь почувствовать леденеющую в жилах кровь, расслабление всех мышц после столь длительных времён напряжения. Хотелось просто уйти. Уйти отсюда. На улице было совсем темно. Во всём доме свет выключен, и только светильник на тумбочке в спальне был единственным источником света. В помещении довольно долгое время царила настораживающая тишина, которая своим существованием вызывала неловкость и переживания. Уильям просто сидел на постели, поглядывая то на Генри, то на окно. Эмили же спокойно лежал, засунув одну руку под подушку и листал какую-то свою книгу. С того момента, как они оба пришли в спальню, никто не говорил ничего вслух. Генри занимался чтением, а Уильям тупо сидел и наблюдал периодически за погодой через окно. Там во всю шёл снег. И всё было вполне себе мирно и хорошо, но Уильям всё равно ощущал какое-то напрягающее давление в воздухе. Не понимая, отчего его внутренности сжимаются болезненным спазмом, он осторожно прижал колени к груди, стараясь не вызывать болевых ощущений. Что он здесь делает? Послышался глухой гул ветра, что завывал снаружи. Словно гипнотизирующий зов он нарушал тишину и создавал ощущение чего-то опасного. Своим рёвом будто бы говорил, что за пределами дома всё ещё ужасней. Настоящий, безграничный мир и населяющие его люди намного страшней, чем этот дом и живущий в нём хозяин. Здесь всё не так уж и плохо. Ведь Уильям знает по какой причине вынужден страдать. "Забудь о прошлом Забудь о настоящем Забудь о самом себе..." Он должен просто расслабиться и тогда ему станет легче. Но у него не выходит отпустить все тревоги и эмоции, обрести пустоту в душе и покой. "И как ты до такого докатился?" Действительно – как же??? Генри снял очки и положил книжку на тумбочку, устало потирая глаза. Наконец он обратил внимание на Уильяма и, похлопав того по бедру, нарушил молчанку первым. — Чего сидишь? Не надоело? – Уильям не ответил ему. Осознавая, что Генри до сих пор не отводит от него взгляда, Уильям положил голову на колени и отвернулся к окну, делая вид, что не заинтересован в беседе. Генри толкнул его пару раз, на что Уильям никак не отреагировал. Эмили нарочито сладко и нежно позвал его: – Уилли-и, иди ко мне, ложись. Хватит грустить и переживать. – он привстал, взяв Уильяма за плечи, и вновь принял горизонтальное положение, уложив Афтона возле себя. Уильям лёг на бок, отвернувшись от Генри, ничего не говорил и практически не шевелился. Генри какое-то время тоже не проявлял особой активности, а потом поднялся и погасил светильник. В комнате стало темно и мрачно. Уильям не понимал, что сейчас Генри от него потребует, возможно, они просто лягут спать. Или сделают это чуть позже, но в таком случае Уильям даже не представлял, что его ожидает перед любимой дремотой. — Будем наряжать ёлку на Рождество? – Генри обнял Уильяма правой рукой, положил голову ему на плечо. – Это ведь обязательная идиллия, к тому же процесс и настроение поднимает, так ведь? — Какой смысл праздновать?...– спросил Уильям. – Разве т-ты так этого хочешь? Н-ну...проводить Рождество со м-мной? — А с кем же ещё? – Эмили убрал с глаз Уилла волосы, проводя ласково и едва касаясь пальцами по его лбу. – Нет никого, с кем бы я мог отпраздновать, кроме тебя. У Розы явно другие планы, так что...– пристроившись практически на Уильяме, Генри прикрыл глаза и немного улыбнулся. – Нельзя же быть таким серьёзным, Уилли. Ты же хочешь провести Рождество со мной, так? Ну и почему же нам этого не сделать? Мысли проще – нет ни единой помехи, которая могла бы помешать осуществить это. Ты какой-то слишком напряжённый. Едва Генри немного отстранился, как Уильям ощутил руку на своём животе, пальцы которой немного сжались, смяв под собой одежду. Вероятно, этаким жестом Генри пытался расслабить Уильяма, но такая близость и прикосновения вызывали только чувство дискомфорта. Другой рукой Генри почёсывал Уильяма за ухом, а первой немного приподнял свитер и рубашку, чтобы легко проскользнуть к голому туловищу. Касание ледяной кожи тёплой ладонью вызвало у Уилла неприятный холодок, который через мгновение перерос во что-то тёплое и очень даже приятное. — Такой худой и холодный... – промычал Генри. – Из-за постоянного напряжения тебя морозит. Давай ты расслабишься? Станет намного лучше и приятней. Нельзя же всё время так себя вести, Уилл. — Я не могу...– Уильям спрятал лицо, уткнулся в простыню. – Что ты от м-меня хочешь? Я же сказал, что у меня не п-получается успокоиться. — Но почему ты так? Тебе ведь нет смысла беспокоиться, когда всё идёт вполне нормально. – Генри прижал к своему телу свернувшегося калачиком Уильяма, не позволяя тому отпрянуть. – А вот если ты расслабишься, то тебе станет и теплей, и спокойней. Если что-то очень беспокоит, то ты можешь поделиться этим со мной. Со своим единственным бывшим другом. Настоящим другом. Уильям от испуга вздрогнул, когда Генри взял оба его запястья и заложил руки над головой. – Вытянись чуть-чуть, что ты сворачиваешься весь, трусишка? Я просто помогаю тебе. Ты опять не ценишь то, что я для тебя делаю, а я ведь иду на уступки. Уильям, не надо мне противиться. – Уильям попытался перевернуться на правый бок и тем самым откатиться, – Перестань! Снова ты...Вот знаешь, – Генри вернул его в прежнее положение. Попытка Уильяма отстраниться его явно рассердила. — Ты можешь перестать вести себя так, будто специально хочешь вывести меня из себя?! – яростно прошипел Генри. – Твоя рожа вымораживает своим выражением – какой ты, Генри, ужасный! Пожалей меня – бедного и несчастного! – Меня это бесит. Почему я не жаловался, когда ты относился ко мне как к чему-то нестоящему уважения и внимания? Я не выпендривался, продолжал крутиться возле тебя как псина на поводке. И всегда продолжал верить, что что-то значу для тебя, а на деле...Кем я был в твоей жизни, а, Уильям? Кем ты меня считал? Вряд ли воспринимал меня, как дорогого человека. Я был вещью, которой пользуются для своей выгоды. Которую можно выбросить, как надоест. Да? И на которой можно вымещать свой гнев? Это очень несправедливо, ты осознаёшь? И ладно, если бы страдал из-за этого только я. Но с чего тебе понадобилось отыграться на моей дочери?! Уильям, который был уже больше вымотан, чем напуган от очередной тирады Генри молча отвернул взгляд. Почему Эмили снова запевает старую песню сейчас? Лучше бы завтра это сделал. А сегодня у Уильяма не было сил и терпения всё это выслушивать. Он давно уже понял, что является дерьмом. Генри отпустило, и он снова лёг головой на подушку, выпуская свой пыл через тяжёлый выдох. — Знай только, что для меня ты всегда был первым и лучшим другом, я тебя ценил и желал того же, что и своим самым близким людям – чтоб ты был счастлив. Я сопереживал тебе. И сейчас, когда ты для меня никто я продолжаю делать тебе поблажки. А ты продолжаешь не ценить всё это. Уилл, так же не поступают. — Д-да ценю я...правда ценю всё, что ты делал... я не п-пытаюсь. Вызвать жалость. У тебя. Я не пытаюсь, правда. И...Честно, я не относился к тебе как к вещи. П-поверь. Ты тоже был для меня д-д-другом...единственным настоящим. Поверь мне, пожалуйста. — Тогда почему же ты учудил всё это? – настойчиво спросил Генри. Уильям не мог дать точный и нормальный ответ на этот вопрос. И не знал, как на это Генри себя поведёт. Поэтому Афтон молча передёрнул плечами, пряча голову. Сейчас его точно ударят. Но вместо этого его обвили руками, вновь прижимая к сердцу. – Глупец, – обходительно проговорил Генри, зарываясь лицом в волосы Уильяма. – Ну ладно, всё, извини. Я слишком резко набросился на тебя, Уилл. Накипело у меня, понимаешь? Мне жаль, что так я разговорился...У меня это не входило в планы на сегодняшний день. Не бойся меня, я ничего тебе не сделаю. Труси-ишка, – посмеялся он. – Опять ты трясёшься, заикающийся зайчик. Трусливый и противный, но такой, чёрт возьми, забавный. Знаешь что я думаю? – Генри опёрся на один локоть, отпустив Уильяма. – Что ты такой пугливый и нервный, потому что как раз-таки не позволяешь себе расслабиться. Постоянное напряжение же влияет на нервную систему. Точно влияет. И пытки с разными видами насилия – тоже. Жаль, что Эмили забыл это упомянуть. — Поэтому давай не будем так сильно драматизировать всё, ага? – продолжал Генри. – Смотри, тебе нужно просто верить мне и быть послушным. Ты же способен на это, верно? Если будешь мне доверять, то я смогу помочь тебе не накаляться так. — Я ж-же доверился, и ты чуть не убил меня.– напомнил Уильям. — Это было не специально. Я говорил тебе, что не хотел совершать такую глупость. Если б я знал, что ко мне в дом наведается полиция, я бы придумал что-нибудь получше. А так вышло, что узнал об этом я, считай, в последний момент. И ты должен понимать и верить в то, что это были вынужденные меры. Давай мы не будем трепаться по этим мелочам? Уилл, давай ты просто успокоишься и перестанешь так нервничать? – Уильям не видел лица Генри, но в голосе того слышалась улыбка. – Начнёшь расслабляться? А я тебе помогу. – заверил Эмили. Уильям ещё не успел понять смысл сказанного, как Генри переместил руку ему на талию, постепенно опуская к штанам. – Давай? Мы тебя сейчас расплавим как шоколад, а потом ты уже будешь не способен бояться чего-то. Хочешь этого? М-м? — ...Ты что делаешь?... – Уильям буквально проглотил следующее предложение, поскольку почувствовал кисть Генри на своей промежности. – Э-эй, что ты выт-творяешь? Эй! — Ничего такого, – прошептали Уильяму на ухо. – Помогаю тебе расслабиться. Ты же хочешь? Очень хочешь, я это знаю. — Не трогай! – Уильям вскочил как ужаленный, но Генри не позволил ему привстать. — Тсссс, лежи смирно и успокаивайся. Тебе понравится, Уилл, просто не бойся. – Генри поцеловал его, задействовав при этом и зубы, осторожно покусывал мочку правого уха. – Так давно тебе не приходилось получать физическое и моральное удовольствие. И ты не чувствовал возбуждения. – медленно и вполголоса произнёс Генри. – А мне было бы так интересно посмотреть на это зрелище, Уилл, ты даже не представляешь, как я хочу услышать эти твои стоны. У тебя так хорошо выходит. Прямо как у опытных и любящих потрахаться шлюх. Дразняще и совсем неторопливо Генри сжал руку, которая была на паху, что заставило Уильяма слегка покраснеть и дёрнуться. – Хотел бы ты сейчас почувствовать это? Постанывать для меня? – мурлыча поинтересовался Эмили. – Я уверен, что хотел бы. — Не х-хотел б-бы, не трогай меня, Генри, – Уилл схватился пальцами за рукава свитера, желая сейчас залезть в него с головой. Генри же просунул вторую руку под Уильяма, обнимая его за грудь и хрипло смеясь только сильней сжал пальцы на том месте. — Хотел бы, не ври мне. Хватит строить из себя недоступного. Я же лучше для тебя делаю. – зацепив ширинку брюк Уильяма, он расстегнул её, а затем и пуговицу. Уильям протестующе промычал. – Уилл, я тебя уже пару раз трахнул без твоего согласия. Как думаешь – сейчас меня что-то остановит? Уж тем более я делаю это, потому что хочу сделать тебе приятно. Чтоб ты немного успокоился. — Что ты хочешь делать сейч-час? – измученно спросил Уильям. — Я не буду тебя мучить. Просто поиграюсь с тобой. – с усмешкой ответил Генри. — Я спать хочу. Генри, мне не н-нужно это сейчас, честно. Я просто хочу посп-пать. — Твоя возбуждённая реакция говорит мне об обратном. – улыбнулся Генри от уха до уха. – Хотел бы ты спать, игнорировал бы всё это от обыкновенного бессилия. А ты прям завёлся. Ждёшь когда я продолжу? К счастью для тебя, я уже продолжаю. Спустя несколько секунд его рука скользнула под брюки, и Уильям более живо и умоляюще попросил Генри прекратить весь этот грязный и гадкий процесс. — Прекратить? Но к самому главному я ещё даже не приступил. – ядовито сказал Генри, пока его рука и пальцы блуждали по бёдрам, туловищу и самым откровенным местам, приспустив штаны. — Сука, хватит, прекрати!..я не хочу этого! – закричал Уильям. — Хочешь, просто не знаешь об этом. – Уильям хотел сказать что-то в ответ и оттолкнуть Генри, но после того, как в его шею впились зубами, посасывая и облизывая кожу кончиком языка, крик и мольбы застряли где-то в горле. Он издал слабое, еле слышное сипение и потерял возможность сопротивляться. Генри на это хмыкнул и получив полный контроль над всем происходящим начал стягивать с Уильяма нижнее бельё. — Как же быстро ты сдаёшься. – сказал он. – И всегда было так. Не могу предъявить тебе, что это плохо. Сейчас это даже помогает, идёт в мою пользу. Мне намного легче будет делать это всё, так что продолжай, Уилл, просто лежи и наслаждайся. Ты правильно делаешь, что перестаёшь сопротивляться. Лучше скажи мне, что бы ты хотел получить от меня? – спросил Генри, одарив Уилла нежным поцелуем. — В-в-всё, что угодно...– проворотил языком Уильям. – Но только не того...д-делай что хочешь, н-но не заставляй меня. З-заниматься. Тем... — Чем? А-а-а-а. Ты про секс? – специально громко и нахально уточнил Генри. Уильям сглотнул и стыдливо кивнул. – И не собирался, – заверил Эмили. – Правда тебе говорю, я не планировал заниматься им с тобой. Я хочу только лишь немножечко тебя расслабить и всё. Когда ты смягчишься и успокоишься, я оставлю тебя в покое, и мы отправимся спать. Поэтому от тебя требуется только отдаться мне и позволить вести себя так, как того захочу я. Генри перевернул Уильяма почти что на живот, но всё же оставил валяться на боку. Пальцами он провёл по чувствительной коже, пробираясь к изувеченному ранее после жестоких надругательств центру. — А...Н-н-но что конкретно ты хочешь сделать?...– не выдержал этого молчания и интимных прикосновений Уильям. — Тебе важно знать? – спросил Генри, что больше походило своей интонацией на угрозу: мол, когда ты уже заткнёшься? Уильям так это и воспринял, потому только категорически и отрицательно промычал. — Тогда хорошо, – услышал он, как Генри смягчился. Совершенно в сухую Генри начал растягивать его дырочку и был при этом так спокоен, будто делал это каждый день. Категоричность Уилла сдуло ветром, и он вновь растерялся при ощущении всех действий Генри практически внутри себя. Ужасно, противно, мерзко и гадко. Чёрт, почему Генри только вытворяет эту гадость? Как ему не тошно? Почему он делает именно это? И заставляет при этом Уильяма не сопротивляться, терпеть и позволять делать всё, чего тот хочет? Пусть Генри быстрее остановится. Пусть он перестанет. Пожалуйста. Пусть он отстанет от него. Уильям не нуждался в таком внимании. Это ещё мягко сказано. Его оно не устраивало. И он должен был прекратить это и поставить Генри на место. Какого хрена Уильям позволяет делать это с собой?! Он должен прямо сейчас остановить Эмили. Велеть прекратить всю эту мерзость. Именно велеть, чётко, твёрдо и решительно приказать Генри всунуть руки куда-нибудь себе, раз так хочется. Ибо всё это Уильяму не нравится и не доставляет никакого удовольствия. Можно как-нибудь выкрутиться и предложить Генри любой другой способ, кроме этих эротических действий. Это же отвратительно до блевоты. Он обязан остановить это. Всю эту гадость! Весь этот позор! Но вместо этого Уильям обхватил одну из рук Генри. От беспомощности, отчаяния и желания быть замеченным, чтобы сейчас к нему не прикасались как к предмету или товару, а хотя бы обратили внимание на него. Поговорили в конце концов. Боже, пожалуйста, пусть Генри отреагирует на его жест. Спросит о чём-нибудь просто так, обнимет одной рукой, поцелует, да всё что угодно сделает! Лишь бы он видел, что Уильям хочет получить ответной реакции, чтобы успокоиться. Неважно – притворной будет забота Генри или нет. Пусть он просто обратит на состояние Уильяма внимание. Пусть пожалеет его. Пожалуйста. Как ужасно, что все уверения Уильяма были враньём. Уильям врал Генри. Ибо на самом деле он действительно хотел, чтобы тот его пожалел. Ведь кто ещё это сделает, кроме Эмили? — Не сжимайся. – шепнул Генри, хлопая свободной рукой по плечу. – Это всего-навсего пальцы! Поначалу в любом случае будет больно. Но я буду аккуратен, вот увидишь. И ты поймёшь, как тебе станет потом приятно и хорошо. – лёгкий поцелуй в нижнюю часть лица. – Ты посмотри, хах, щёки-то у тебя прям горят. – едко произнёс Генри. – Уже не терпится? Погоди, не всё ж так быстро. Нужно проделывать всё осторожно, чтобы не нанести тебе ещё каких-нибудь ран. После поцелуя Уильям немного обмяк, глаза прикрылись, и невидимая и жаркая тяжесть подгоняла отрубиться прямо сейчас. С каких это пор он так чувствителен к этим непонятным и дурацким поцелуйчикам, которые точно не являлись признаками любви и правильной заботы? Но, как бы то ни было, сейчас ему этот поцелуй понравился. Господи, какой позор и кошмар. Генри погладил одну из его стенок, промычав нечто бессмысленное, но очень тихое и успокаивающее, после чего палец проник в Уилла, заполняя пустоту внутри него и придавая теперь каждому движению жгучую боль. На веки словно надавили, снова стало мерзко, неприятно и больно. Уильям тихо всхлипнул, а Генри не отреагировал на это и начал довольно проворно двигать тем же пальцем внутри Уильяма, – Да не так уж это и больно, не выдумывай. – буркнул Генри после того, как Уильям снова шмыгнул носом. – Тебе это нравится, я же знаю. Сейчас станет ещё приятней, если ты отдашься мне целиком и полностью. Позволишь трогать тебя везде. Знаешь как тебе станет хорошо? Уильям попытался успокоить себя, расслабился настолько, насколько мог. Нельзя напрягаться. Будет же ещё больнее. Пусть Генри делает то, что пожелает, ведь рано или поздно он прекратит эту пытку, которую назвал удовольствием для Уильяма. Настоящий бред, но это неважно. Он получит то, что хотел, и это прекратится, тогда Уилл сможет отдохнуть. Генри внезапно слегка шлёпнул Уильяма по заднице и сразу же проник в него ещё одним пальцем. После секундной растяжки всё внутри опять сжалось, органы и мышцы будто сдавили чем-то тяжёлым и крепким, из-за чего они скрутились и приняли вид смявшихся и скукоженных форм. Из них выжали абсолютно всё, и это абсолютно всё подступило к горлу, с трудом вышло из него в виде глухого хрипа. Генри довольствовался этим и имел наглость издавать мычащие и постанывающие звуки, из-за чего Уильям краснел до корней волос. Жмурился и жалобно ныл. Эмили растягивал его изнутри, игриво и резво шевеля пальцами, а на нытьё Уильяма он издевательски дразнил его, строя грустные гримасы, и изредка посмеивался. — Не нравится, что ли? Я же аккуратен, Уилл, в чём дело? — Б-б-больно. – снова всхлипнул Уильям. — Правда? Да ну, не глупи. Я думал, что ты получишь от этого удовольствие. Если учесть то, как часто ты провоцируешь меня на причинение боли, я полагал, что такие острые ощущения возбудят тебя. Жалко...– внутри Уильяма снова стало пусто и свободно. Генри наконец убрал от него свою грязную и противную руку. – В таком случае я сделаю кое-что другое. Уильям не успел прийти в себя, как Генри медлительно потянулся к нему и схватил его вялый член. – Придётся мне поработать, прежде чем ты сможешь кончить. А ты же хочешь этого, не так ли? Уильяма бы наверняка вырвало из-за всего этого, но Генри в тот же момент воспользовался второй рукой, обхватил член с верхушки, приступив к медленному натиранию. – А вот так? Вот так тебе нравится? Или тоже что-то не устраивает? – немного рассерженно и требовательно спросил Генри. – Давай, я хочу вновь услышать, как ты стонешь. По спине Уильяма прошёлся табун мурашек, а затем его охватил жар. Такой яростный и пылающий. Как пламя огня. Стало так жарко, что казалось, будто в одно мгновение Уильям весь пропотел и сжарился в этом позыве пульсации в паху. Боже, да, Генри был прав – такого ажиотажа Уильям не чувствовал уже очень давно. — Вот что тебе нужно было...– Генри сжал возбудившийся член, побудив Уильяма невольно прильнуть к нему и открыть рот в попытках как следует надышаться. – Как забавно. Уже не относишься к этому, как к какой-то ужасной пытке, а, Уилли? Интересно знать, о чём ты сейчас думаешь. Что сейчас в твоей голове? – Эмили разжал пальцы, переставая сжимать член Уильяма. Улыбнулся, наблюдая за заторможенной реакцией Уилла на это действие, которое ему совершенно не понравилось. – Наверное, ничего такого интересного и необходимого тебе. Так что закончим, пожалуй. Пора спать. — Н-н-нет!...– выпалил Уильям, его щёки горели, а глаза сейчас так и норовили закатиться под верхние веки. –...Н-не...пожалуйста. — Что? Ты не хочешь заканчивать? – улыбка стала кривее и шире. – Хочешь, чтобы я продолжил и довёл тебя до кипения? – Генри громко рассмеялся своей собственной шутке . – Высших градусов наслаждения? Скажи же мне, чего ты хочешь? Он понежил Уильяма касанием пылающей щеки, выдавая дружелюбное и милосердное выражение лица. — Так хочется наслаждаться этим процессом подольше, да? Неизвестно же, когда я позволю тебе почувствовать это ещё раз. Тебе так нравятся мои аккуратные и нежные руки? Уильям подавил нечто похожее на всхлип и послушно кивнул. — Тогда попроси меня, – сказал Генри. – Произнеси вслух. То, что ты хочешь. Давай, Уилл, это не так уж и трудно сделать. Попроси меня. Того, кто при твоей просьбе, конечно же, продолжит. Я же был твоим другом. Ты утверждал, что я действительно был близок для тебя. Значит, нет повода во мне сомневаться. Нет повода... Уильям снова прижался лицом к простыне, не желая, чтобы Генри продолжал видеть его раскрасневшиеся щёки, его беглые глаза, которые искали и смотрели в любую точку в этой комнате, лишь бы не пересекаться с Генри взглядами. Его грудь, что так быстро поднималась при возбуждённом дыхании. Чтобы Генри вообще его не видел. Не видел это жалкое подобие человека, которое вынуждено существовать и унижаться. Особенно сейчас, когда этому грязному животному приходится терпеть такие унижения в такой унизительной ситуации. Генри продолжал уверять Уильяма в том, что Уилл и есть это грязное и жалкое подобие чего-то живого. Которое должно страдать и просить о чём-то самом обыкновенном или постыдном. Что ж, у Генри здорово получается уверять. — П-прошу. Продолжи. – тихо пролепетал Уильям. – Продолжи д-д-делать. Это. Пожалуйста, пожалуйста. — Зачем я должен это делать? – поинтересовался Генри, ожидая на данный вопрос ясный и унизительный ответ. Уильям перевёл дыхание из-за чего-то очень режущего и давящего на сердце, но после того, как Генри погладил его по голове и поцеловал одну из израненных около недели назад ладоней, Уилл смог выдавить из себя: — Я. Х-хочу. Получить удовольствие. Хочу расслабит-т-ться...Помоги. Мне. Ну п-пожалуйста. — Тогда ты перестанешь ныть как дитё малое, – попросил его Генри. – И отдашься мне – своему любимому бывшему другу. Тому, кому ты хочешь доверять. И сейчас Уильям был готов отдаться ему целиком и полностью. Ибо что ещё остаётся делать? От кого можно допроситься хоть какой-нибудь заботы, поддержки и ласки, даже если всё это будет обычным фальшем? Только от этого рыжеволосого ублюдка, который всегда был милым и заботливым. Таким он всегда был для Уильяма, таким он всегда был для всех окружающих. И даже после всего того, что произошло за этот месяц и несколько деньков, Уильям надеялся видеть в Генри единственного, кто может иногда утешить. Слепо верил, что вся эта забота и утешение будут всегда. А не только маска садиста-психопата. Ведь невозможно выживать в условиях регулярных голодовок, пыток и прочей гадости, при этом не получая хоть какого-то тепла. Будь то даже теплом от мучителя. Желание услышать ласковые и успокаивающие слова не может исчезнуть при постоянной слёзной боли и страхе. Поэтому Уильям хотел слышать все эти слова. Видеть в Генри не только омерзительного психа, в которого его превратил сам Уильям. Превратил своими же отвратными поступками. К этому очень тяжело относиться спокойно и хотелось верить, что в Эмили есть ещё хоть что-то сердечно доброе и светлое. Уильям понимал, что постоянно надеясь на внимание со стороны Генри он тупо разрушал себя изнутри, разрушал ещё не до конца увядшие надежды на что-то лучшее. Оставлял лишь глупую веру в нежные поглаживания и поцелуи в ладони и лицо. Превращался в такого глупого и не соображающего. И это было невозможно прекратить. При такой жизни с этим было невозможно покончить как-то иначе, кроме как покончить с собой.