Моё прощение – твоя расплата

Сколько он помнил себя, никогда бы не осмелился назвать себя хорошим парнем. Он очень часто говорил: "Не стоит тебе относиться ко мне с такой настороженностью. Я вообще-то очень хороший парень." Но это была ложь чистой воды. Уильям никогда таким не являлся. Его лишь видели таковым некоторые представители его окружения. Те, кем было легко владеть и в какой-то мере подчинять себе. Это были знакомые, родственники, некоторые соседи и близкие Уильяму люди. Но большинство из них уже выяснило, каков Афтон на самом деле. Поэтому друзей становилось всё меньше и меньше. До последнего в его идеальную личность и светлое совершенство верили только его жена Клара и Генри. И оба поплатились. Пока что не будем упоминать события настоящего времени. Будем говорить о том, что было всегда. А было всё вот как: каким бы человеком ни являлся для Уильяма его товарищ, он был готов растоптать его ради своей выгоды. Ведь он – лучший, идеальный, совершенный и непревзойдённый. Уильям считал всех вокруг ниже самого себя. Так было в школе, в колледже. Долгое время (всегда), грубо говоря. Уилл с лёгкостью подстраивался под человека, через какое-то время овладевал его доверием, а потом позволял себе делать всё, что хотел. Мог пользоваться своей глупенькой жертвой, будь то близкий на тот момент человек или любая опьяневшая в каком-нибудь баре девчонка, что готова быть трахнутой даже в грязной уборной. Так было всегда. До переезда Уильяма из Великобритании в Штаты и после этого. Познакомившись с Генри в каком-то клубе непутёвых инженеров Уильям полагал, что их взаимоотношения будут в точности такие, какие были у него со всеми его предыдущими "товарищами". Нельзя сказать, что полагал он верно. Ибо с Генри ему было реально интересно и здорово находиться в компании. Он не относился к Эмили только как к какой-то пешке, что поможет ему стать успешным. Уильям считал его другом. Но несмотря на это их дружбу нельзя было назвать поистине нормальной и крепкой. Уильям считал, что не умеет дружить и по-прежнему верил, что является лучше всех, в том числе и лучше своего друга Генри. Поэтому их общение не обходилось без некоторых манипуляций со стороны Уильяма. Издёвок, игнорирования личных проблем и желаний Генри. Стоит также упомянуть, что Уильяму нравилась слепая вера Эмили, доверие и наивность маленького ребёнка. Уильям любил им манипулировать, конечно, он не делал чего-то ужасающего (до поры до времени) по отношению к другу. А манипулировал просто ради забавы. Уилл думал, что кроме Генри в его жизни больше не будет настолько близких ему людей. И уж тем более таких, к кому бы он умудрился привязаться. Ведь даже к Эмили у него не было какой-либо привязанности. Просто дружба. Но заканчивая колледж Уильям познакомился с Кларой. Невероятно красивой девушкой с рыжими волосами, ясными, зелёными глазами и великолепной фигурой. Их встреча была случайной, но перевернула жизнь Уилла с ног на голову. Он в неё влюбился. По-настоящему. А потом узнал, что это взаимно. С ней он был счастлив. Клара была девушкой умной, доброй, понимающей. Очень внимательной и заботливой. И в добавок ко всему была балериной и прекрасно танцевала. Они создали семью, любили друг друга. Клара всегда была рядом и никогда не отрекалась от него. Старалась сделать его счастливым. И он хотел сделать её такой. Их общение обычно обходилось даже без манипуляций. Но не всегда всё было так здорово и прекрасно. Уильям любил Клару, но далеко не всегда вёл себя так, как подобает вести себя любящему человеку. Потому что с женой Уильям не был лучшим. Он мог терять самообладание, был слишком к ней привязан. И зависим от её внимания. А когда не получал его в какие-то периоды времени – срывался. Нет, это не доходило до избиений, но он мог кричать, считая, что ничего жена сделать не сможет. Она же любила его, и он её любил, а значит в этом нет ничего странного. Клара должна была быть рядом даже тогда, когда этого не хотела. И это не было нормальным. Уильям мог принудить её остаться с ним дома, когда она собиралась погулять или сходить в кафе, злился, когда она была занята детьми и не проводила с ним свободное время, потому что уставала. Он делал и принуждал жену к многому, что являлось совсем неправильным. Но она почти никогда не говорила ничего против. Слушалась и продолжала любить его, а Уильям не мог избавиться от этой идиотской и неправильной привязанности. Но однажды Клара серьёзно заболела, ей пришлось промучиться несколько месяцев, и по итогу она всё равно не смогла справиться с болезнью и умерла. Ушла и оставила Уильяма навсегда. С тремя детьми, особой привязанности и любви к которым у него не было. Ему нужна была лишь она, нужна как воздух. Лёгкий и живительный благоуханный воздух. Но она всё равно бросила его. Уильям не следил за детьми. От слова совсем. Ему было на них практически плевать. Разве что иногда поглядывал за своим младшим сыном, только и всего. Единственное, что гложило Афтона – это то, как Клары ему не хватает. Он, честно говоря, так возненавидел себя за то, что отпустил её и не смог никак помочь. За то, что вообще к ней привязался. Ведь терять близкого человека ужасно. Лучше вообще жить в одиночестве И Уильям давно уже это понял. Да. Лучше бы он всю свою жизнь был один и использовал людей только как объект для манипуляций. Потому что эта любовь превратила его в нечто жалкое. Очень-очень зависимое. Остался только Генри, но он никак не мог помочь Уильяму пережить эту утрату. Это было невозможно. И Уильям не мог полностью открыться Генри, хотя сам желал, чтобы тот уделял ему больше своего времени и внимания. С Кларой Уилл всегда был откровенен и прямолинеен, ведь она была единственным человеком, которому Уильям доверял так сильно. И как бы он не старался ответить на дружеское внимание со стороны Эмили, у него этого хорошо не получалось. И он просто хранил всё в себе, и это здорово отразилось на нервной системе. Уильям вёл себя неадекватно и грубо, мог хорошенько доставать Эмили всеми своими проблемами, а потом и вовсе начинал заявлять, что Генри такой же манипулятор и гад, которому на Уильяма плевать. Генри же пытался относиться к этому спокойно и не проявлять ответной агрессии, ибо считал, что такому человеку как Уильям ещё тяжелее переживать смерть любимой жены. Это поведение Афтона сочеталось с постоянной тревогой, страхом смерти и яростью, что пылала в душе. В его дилеммах виноват один Уильям, но он никогда не винил только себя. Винил своих детей, кого угодно! Абсолютно всё и всех, что было вокруг него. И Уильям постоянно пребывал в таком расположении духа, потихоньку сходил с ума. И потом он позволил себе скатиться до того, до чего скатился. Позволил себе потакать своему желанию – сделать всех несчастными, ведь если Уильям страдает, то страдать должны и остальные. Он оставался наедине со своим сумасшествием, допустил погибнуть своей единственной дочери – Элизабет. Единственной, которая была хоть как-то похожа на свою маму. При этом всём сам Уильям являлся инициатором её смерти. Ведь он – псих, желающий увидеть страдания и погибель других, – решил использовать свои творения, как машины для убийств. И именно эти машины, вернее одна из них, убила наивную и жизнерадостную Элизабет буквально у Уилла под носом. Совсем скоро погиб младший сын, ибо его брат Майкл вёл себя как скотина и тоже получал удовольствие от слёз маленького и пугливого мальчишки. Вёл себя так Майк только из-за отношения Уильяма к нему. Ведь старший сын тоже хотел любви и внимания, которого получал ещё меньше, чем младший брат. И потому он совершил глупость, засунув маленького ребёнка в пасть Золотого Фредбера. Уильям допустил смерть двух своих детей, а Майкл теперь травмирован из-за минувших событий и живётся ему не лучше, чем Уильяму. Парень может плакать по ночам, калечить себя и громить комнату, проклиная всё на свете. А Уильям плевал на его состояние и продолжал игнорировать сына. Его в жизни почти что никогда и не существовало. Не интересовали Афтона родные дети. Все эти трагедии лишь подкрепили его осознание того, что Уильям хочет заставлять окружающих людей страдать. Ведь что Уилл сделал после всего случившегося с ним и его семьёй? Ничего хорошего. Он продолжил, действуя теперь голыми руками. Зверски убил Чарли, что одиноко стояла возле пиццерии. Он слышал как она плакала, видел её перепуганные и непонимающие глаза, наполненные слезами. И Уильям всё равно убил её, зная, что Чарли – маленький и беззащитный ребёнок. Что Чарли – дочь Генри. Его близкого друга. Того, кто поддерживал и был рядом с Уильямом достаточно часто, когда от него это требовалось. Афтон ему буквально в душу наплевал и окунул в грязь. Совершил непростительное ни для кого преступление. И даже не каялся. Уильям разрушил жизни другим невинным маленьким детям, которые в своей жизни ещё ни разу не сделали кому-то чего-то действительно плохого. И их слёзы, крики так возбуждали, так завораживали. Уильяму было не жаль. Совершенно. Эти бесполезные недоноски были для него грушей для битья. На них он вымещал весь свой пыл. Вместо кулаков использовал нож. И не сожалел. Со спокойной душой смотрел на встревоженных и отчаянных родителей, что пытались найти своих детей и отказывались поверить в то, что те – мертвы. На Генри, который чуть ли не убивал себя после смерти дочери. Глотал пилюли и рыдал в одиночестве. Уильям сам сотворил всё это. Пошёл по сценарию кровавой дорожки. Сам позволил себе идти на такие поступки. Сам создал себе проблемы. И это такое идиотство. Не думая о последствиях, он превратил себя в монстра, который на деле обычный грязный червь, ничтожный и противный. Поганая крыса, которую нужно отравить, уничтожить.                         Он сам виноват.                         Он заслужил.                         Его нужно растоптать и                         Прикончить.                         Он – грязь!                         Он – ничто!

***

Уильям лежал на краешке кровати, вытащив одну ногу из-под одеяла. Поначалу, после своего пробуждения он не открывал глаз, до тех пор, пока не понял, что уже не уснёт. Тогда Уилл, превозмогая желание сохранить покой и неведение, попытался потянуться, но почти сразу же понял, что сделать этого не сможет. Ибо совсем рядом лежал Генри, и малейшее движение Афтона может разбудить его. А того, чтобы Эмили проснулся прямо сейчас, Уильям не хотел. В спальне было не так уж светло, потому что перед сном Генри зашторил окна, и теперь дневной свет не проникал в комнату с такой яркостью, благодаря плотной ткани занавесок. Во всём доме было тихо, будто по-мёртвому. Слышалось только мирное посапывание Генри. На улице тоже не слышно ни единого звука. Ежедневно редко проезжающие машины этим утром ещё не появлялись. На часах была уже четверть одиннадцатого. Уильям после пробуждения валялся где-то двадцать минут, прислушиваясь к ровному дыханию Генри и к остальной тишине. Было ужасно жарко. За ночь, лежа под одеялом в свитере и рубашке, Уильям неплохо так вспотел. Из-за этого ему сейчас не очень приятно и комфортно лежать без движения мокрым в кровати, не в силах даже пошевелиться. Уильям постарался тихо и глубоко вздохнуть, потом подождал несколько секунд, слушая – не проснулся ли Эмили. Повернул к нему голову. Генри спал на боку, развалившись посередине кровати, по этой причине Уильяму пришлось лечь посреди ночи совсем на край, когда он почувствовал, как Генри утыкается в его тело. Афтон, конечно же, не хотел находиться в такой близости со спящим Генри. Наконец он решил рискнуть и чуть-чуть вылезти из-под жаркого одеяла. Осторожно скинул его с себя до живота и слегка поменял своё положение, в котором ноги давно затекли. Особо ничего не поменялось, но такой духоты Уильям уже не чувствовал. Он ещё немного полежал, стараясь задремать, но вскоре бросил попытки это сделать. Вытащил наружу ещё одну ногу и просто принялся ждать. Ждать, когда Генри проснётся. Когда за окном послышится какая-нибудь проехавшая машина, что будет свидетельствовать о том, что начался новый день, что всё это продолжается и что всё это реально. Уильям вновь пошевелился. Тихонечко, одновременно поглядывая на спящего Генри, он высунул руку. Поднял в воздух, вглядываясь несколько секунд в свою ладонь. В кисть, на тыльной стороне которой была образована колотая рана от гвоздя. Постепенно заживающая. Уилл знал, что и на второй руке была точно такая же. Он смотрел на поднятую руку, ужасаясь всем невзгодам, виду этой раны. Ужасаясь самому себе. Уильям понимал, что это далеко не единственная и не последняя рана на его теле. Такая пугающая и тяжёлая. А также Уильям понимал, что эта рана была получена, благодаря лишь ему одному. Лишь благодаря Уильяму. Ведь был ли Генри тем, кто всё это начал? Нет. Нет? Нет и ещё раз нет. На самом деле начало всему этому – этому кошмару, – дал именно Уильям. И он был виноват во всём своём несчастье. Сейчас он это понимал как нельзя лучше. А мог ли Уильям быть тем, кто покончит с этим несчастьем? Положит конец? Вполне возможно. И ему придётся это сделать. Чтобы прекратить свои страдания. Он осуществит задуманное. Дыхание Генри стало менее равномерным. Уильям опустил руку и начал вновь ожидать его пробуждения. Ждать долго не пришлось, и вскоре глаза Генри открылись. Он поглядел по сторонам, а после остановился взглядом на Уильяме. Уголки губ метнулись вверх, и Генри положил одну ладонь на его голову. — И как же давно ты проснулся? – спросил он улыбчиво, ловко перебирая пальцами волосы Уилла. — Нав-верное полчаса назад...– промямлил Уильям. — Для меня это очень странно. Я привык видеть соню, который дрыхнет дольше, чем я. – Генри, погладив подушечкой большого пальца кожу на лбу Уильяма, слегка хлопнул того по щеке. А Уильям почувствовал, что именно эти поглаживания Генри начали клонить его обратно в сон. — Почему я спал здесь? – решил узнать Уильям. — Ты уснул почти сразу, как я отстал от тебя. Сижу, смотрю, а ты уже в десятом сновидении. – со смешком ответил Генри, – А что? Тебе что-то не нравится? – он поднял одну бровь. — Нет, я п-просто, – Генри шикнул ему, дабы тот замолчал, а сам взял руку Уильяма, целуя в костяшку пальца. Чёрт! Эти поцелуи такие, на первый взгляд, отвратительные, ибо их совершает такой человек. Они странные и постыдные для Уильяма, но в последнее время стали такими тёплыми и приятными...          Приятными, чёрт подери!!! Этот цирк пора прекратить... — Нравится? Нравится, когда я трогаю тебя и целую? – усмехнулся Эмили, глядя на покорно замолчавшего Уильяма, который всем своим видом показывал проявленную тень удовольствия. – А раньше до тебя и пальцем нельзя было дотронуться, такой ты был наглый и самодовольный. Посмотри только, что я сделал с тобой. — Ты постоян-нно всё это делаешь!..– принялся оправдываться Уильям. – Я просто не с-сопротивляюсь! Мне это не нравится! Это ложь! — За всё это время. Время нашей дружбы. По-настоящему всегда лгал только ты, Уильям. "Да что ты говоришь!..." – обозлился про себя Уильям. — И сейчас ты лжёшь, говоря, что это тебе не нравится. Я ж вижу всё. Ты с недавнего времени как открытая книга. Я тебя насквозь вижу, Уилл, поверь. — Н-неправда...– Уилл верил и знал, что это – правда. И что Генри это всё понимал – тоже. — А что же тогда было вчера? – издевательски ухмыльнулся Эмили. – Вчера я не просто касался тебя и целовал. А ты, что...? Напомнить? Как ты тихо постанывал...как вжимался в меня...как... — З-з-замолчи...– провыл Уильям, уши у него покраснели. – Я помню. Помню всё. Хватит. Пожалуйста, не продолжай г-говорить об этом. Пожалуйста. — Ладно, – хмыкнул Генри, вставая с кровати. – Я принесу воды, лежи пока. – встав на ноги он потянулся с громким и протяжным мычанием. Затем дёрнул шторы, позволяя дневному свету проникнуть в комнату и осветить её. Взглянув в окно, Уильям невольно сощурился. — Попьёшь и успокоишься. А то ты что-то начал ругаться с утра. Я думал, что вчера ты у нас разморился как кусок мяса. И стал таким выжатым, сочным, не способным сердиться на меня. Я ж тебе так приятно сделал. – грёбаная улыбка снова блеснула на лице Генри. – Ладно-ладно. Я заткнулся, молчу. Сейчас приду. Он рассмеялся, выходя за дверь спальни, и уже из коридора от него донеслось: – А тебе бы я советовал заткнуть рот и перестать беситься. Это не приносит пользу ни мне, ни тебе. Всё равно я знаю, что вчера тебе понравилось. Обещал же заткнуться. Урод. " Но вчера тебе понравилось. " " Знаю, чёрт возьми, я это знаю." Уильям припомнил весь вчерашний вечер, который ранее всплывал в памяти лишь обрывками, что были хорошо запомнившимися в моменты переизбытка чувств. Вспомнив всё, Уильяму стало тошно. От самого себя. От того, что было вчера. Это ужасно. Это противно и неправильно. Это унизительно. И он знал об этом ещё тогда. Знал, что унижает себя таким образом, но всё равно не пытался прекратить это. И не хотел. Ведь если бы Уильям хотел, то не использовал только слова. Он же знает, что на Генри они не действуют. И он всё равно отдался ему. Целиком и полностью. "Отвратительно. Ты. Отвратительный." Невольно вспомнились все те унижения, оскорбления, прилетающие из уст Генри Уильяму. В моменты избиений и гнева. Во время секса. Как Генри показывал и хотел, чтобы Уильям чувствовал себя его вещью. Чувствовал себя никем. И Уильям просто взял и...подчинился? Осознал? Принял? Что именно он сделал? Непонятно, но есть факт: он отрёкся от самого себя, доказав, что ничего Уильям из себя не представляет. Он – никто и ничто. "Отвратительный, гадкий, никчёмный...боже, как я устал..." Из цепких и проворных щупалец его думы, перекрывающих всё видимое и слышное, Уильяма вырвал Генри, сунув тому стакан с водой в руку. Уильям не сказал ничего, молча напился прохладной жидкостью из стакана и вернул его Эмили. — Успокоился? – спросил тот требовательно. — Да. – ответил Уильям. – Спасибо. Генри поставил стакан на тумбочку, сел на постель, прижимая Уильяма к своему левому плечу. — Смешной ты, Уилл. И глупый. И беспомощный. И...– он задумался. — И никчёмный?... Генри лукаво улыбнулся, – Именно. Ты быстро соображаешь! – в качестве похвалы Генри потрепал Уилла по голове. – Совершенно верно, но ты не грусти так. Опять у тебя рожа печальная. Надоел. Давай-ка лучше придумаем, чем себя занять? Уильям пожал плечами, выражая полное равнодушие на всё. – Д-давай. Но я не знаю, что мы могли...могли б-бы такого сделать. Не лучше ли просто...отдохнуть? Просто отдохнуть? — И как отдохнуть? Чем заниматься-то будем? — Мне всё равно. К-к-как ты захочешь. – Уильям рассчитывал, что нет нужды ему так переживать по всем этим мелочам. — Нельзя так. Ну, если ты у нас обозлился на всех, то ладно. Плевать. – Генри отсадил Уильяма от себя, почесал подбородок, как бы задумываясь. – Давай начнём украшать дом? – внезапно загорелся он идеей. – Точно. Давно уже пора было. Гирлянды, носки, ну? Что думаешь? — Я...– в горле застрял ком. Уильям не знал почему. Просто от такой интонации Генри. Такой простой, милой и интригующей. С такой интонацией он всегда раньше рассказывал о своих идеях по поводу пиццерии и аниматроников. О планах, намечающихся праздниках и юбилеях. Всегда говорил так о делах в своей жизни. — Да, д-давай, – всё же выплюнул Уильям из себя, стараясь скрыть выдающий в голосе комок. Но Генри обратил на это внимание. И слишком грустно и печально посмотрел на Уильяма, – По голосу не сказал бы, что ты доволен. Что случилось? Не хочешь украшать? Или в чём проблема? — Ни в чём. – ответил тупо Уильям. — Ла-а-адно...– протянул Генри. – Раз так, то у тебя всё хорошо? — Да. — Что ж, славно. Значит, будем наряжать дом. Он ведь и для тебя уже стал домом, так? – выдал Эмили с  нескрываемой насмешкой. – Тогда днём приступим. Я думаю, ты не очень выспался. – Генри провёл пальцем по нижнему веку Уильяма, осматривая тени под глазами. – Встал раньше меня. Насупленный весь. Я пойду завтракать, а ты полежишь и поспишь ещё чуток, м? Хочешь так? Уильям немного подумал. В сердце сильно закололо, что билось тревожной болью в голове, но он взвесил все свои желания и с неким отчаянием сказал: — Нет, я хочу п-пойти с тобой. Вниз. Д-даже если ты меня кормить не б-будешь. Просто не хочу оставаться один. Н-но. Можно я сначала приму душ? — Зачем тебе в душ? – смутился Генри, делая вид, что не видит в желании Уильяма чего-то полезного. — Ну, к-как...помыться. Я вспотел весь. Генри, можно мне хоть сполоснуть с себя весь пот? В душе. — М-м-м...– Генри направил взгляд в потолок, размышляя, а затем ответил: – Можно. Конечно, можно. В этом нет ничего такого. — Ещё...– Уильям опустил голову, готовый получить по ней едва ли он произнёс это. – Прошу...Генри, пожалуйста, умоляю. Я. Я хотел бы. Н-ну. Помыться. С-с-сам. Ну, без тебя. Сам посидеть п-под душем. Могу я? — А если грохнешься? Ты же слаб, Уилл. Я не хочу, чтобы ты убился, стукнувшись виском об край раковины или ванны. Твои ноги ещё не держат тебя как надо. — Я не уп-п-паду! Честное слово, Генри! Не упаду, я буду ост-торожен. Я уже могу ходить. Потихоньку и осторожно, опираясь на что-то. Я просто не хочу. Не хочу, чтоб ты всегда так...– Уильям от стыда закусил губу. – Помогал мне м-мыться. Видел меня. Я. Я могу уже. Я справлюсь. Обещаю. Разреши мне, пожалуйста! — Я даже не знаю...– ответил на это Генри, он прищурился, глядя Уильяму в глаза, беспокойно теребил указательным пальцем. – Ну, мало ли – ты всё же грохнешься? — Не г-г-грохнусь, Генри, обещаю... — Хорошо. Хорошо, ладно, Уильям. Пойдёшь ты в душ. И там помоешься. Сам. Не буду я там стоять и смотреть на тебя. – согласился Генри. – Но буду рядом. На втором этаже. Если что – будешь звать меня. Ты понял? — Понял. – Уильяму стало легче, но его нервы тут же сжались в тугой комок, наполняя его изнутри страхом и отчаянием. Осознанием. Всего того, чего он хотел. – Я п-понял... — Дам тебе пять минут. Не застревай там. – Генри вышел из комнаты, но уже через минуту вернулся, швырнув Уильяму на голову чистое полотенце. – Вот тебе новое. Им будешь вытираться. А одежду я потом тебе дам. Ладно? — Да, спасибо. Спасибо тебе б-большое... — Э-эм, ну, не за что. Правда, на здоровье. Но что ты так? Боишься меня? Почему? Я же ничего такого не говорил. Что ты так переживаешь, Уилл? — Не переживаю. Просто. Вдруг ты там...например...Ударишь. Тебе, наверно, не понравилась моя...Моя просьба...Вот я и. Боюсь. Что ты захочешь ударить. За такое. — Не ударил, Уилл, как видишь. – ласково поцеловал Генри Уильяма в висок. – Раз с самого начала не ударил, значит тебе точно нечего бояться. Я и не стал бы бить по такой ерунде. Всё хорошо, я не против. Помоешься быстренько, а потом мы начнём дом украшать. Да? — Ну-у, да. — Тогда давай я помогу тебе дойти хотя бы до ванной. Пошли. Генри любезно сопроводил Уильяма до ванной, где потом всунул ему в руки полотенце и напомнил о пяти минутах и о том, что нельзя дверь запирать, после чего оставил Уильяма в ванной комнате одного. Совершенно одного. Уильям развернулся лицом к комнате, опёрся на раковину, кинув рядом полотенце и застыл. Слышал, как Генри ходил по второму этажу. Потом услышал, как Эмили начал спускаться зачем-то вниз. Нужно было что-то, видимо. Уильям заставил себя взглянуть в зеркало и увидеть усталый взор тусклых серых глаз, своё белое лицо, волосы, что при светлом своём цвете могли бы напоминать сейчас сухую солому. Все растрёпанные, лохматые и грязные. Руки Уильяма задрожали. Он никак не смог удерживать эту дрожь и посчитал, что вот-вот упадёт. Ноги не болели. Уильям их сейчас вообще не чувствовал. Как и не чувствовал бы всё тело, если бы не дрожащие руки с плечами. Ещё Уильям думал, что сейчас расплачется. Ему показалось, словно всё это был сон. Сейчас он во сне. Там, где может случиться всё, самое лучшее и прекрасное, самое ужасное и болезненное. Но это будет сон, а после него Уильям просто проснётся и забудет о нём. Он считал это сном, ибо не могло происходящее сейчас быть реальностью. Оно даже таковым не ощущалось. Казалось каким-то невесомым пространством, неведанным и непонятным. Чем-то нереальным, прям как сон. Честно, Уильям очень хотел, чтобы то, что происходило прямо сейчас, оказалось этим самым сновидением. Но всё же разум понимал, что это реальность. Всё сейчас имеет структуру, время, всё здесь и сейчас по-настоящему. И поэтому нельзя было медлить. Нужно было действовать, ведь у Уильяма есть считанные минуты. Всего пять минут. Одну из которых он благополучно исчерпывает. Хотел ли он этого? Хотел ли смерти? Он не был уверен. Раньше – на сто процентов. А сейчас ему было страшно и не хотелось. Хотелось жить дальше и надеяться. Внезапно появилась какая-то вера в светлое будущее. В обман, в удачу, в случайность. Уильям мог поверить, что всё-таки выберется отсюда. Что всё станет лучше и нормализуется. Но это всё была ложь. Ложь, которой Уильям жил всю свою жизнь. Всегда было так. И сейчас. И его мозг просто пытается уберечь его от смерти. От конца, обнадёживая светлым будущем. Но будет ли оно таким? Точно нет. А если не будет светлого будущего и пощады, не будет надежды и веры. Не будет стремления и цели. А нужна ли тогда вообще эта жизнь? Нужно ли терпеть и бороться? Подстраиваться и мучиться? Какой смысл в этом? Его нет. А значит и жизнь для Уильяма сейчас бесполезна и ничтожна. — Ты – ничто. – пробормотал он темноволосому бледному и тощему мужчине с серыми глазами, который глядел на него в отражении. Тому, кто жил во лжи, лгал всем, был настоящим уродом. Выскочкой и грязным животным. Тому, кто шёл напролом, кто не искал верных выходов и путей из своего положения. Тому, кто так бездумно полагался на чувства, эмоции и похоти и позволил сотворить всё это. Сделать всех людей вокруг себя несчастными. И себя, в том числе. Тому, кто дал этому начало.       "А мог ли Уильям быть тем, кто         покончит с этим несчастьем? Положит конец?" Положит конец несчастью под названием: Уильям Афтон.                    Вполне возможно. Уильям всё же потянулся к крану ванны и включил воду. Наблюдал какое-то время за струёй, а после стянул с себя свитер, бросив его к полотенцу. Снял и носки, и всё это было единственной одеждой, которую он с себя стащил. Осторожными шажками Уилл подошёл к ванне. К счастью или сожалению ноги он теперь чувствовал. Пришлось постараться, ибо согнув одну ногу в колене, Уильям скорчился в дикой гримасе боли. Слишком резко он сделал это. Нужно работать ногами осторожней. И всё равно – опираясь на стену и край ванны Уильям чуть не грохнулся, но смог удержаться на руках и плавно опустить верхнюю часть тела в ванну, согнув спину. И вот он смог лечь, при этом ноги больно рухнули на поверхность, из-за чего Уильям выдал полукрик-полу громкий стон и выругался яростным шипением. Он сел. Принял положение поудобнее, прислушиваясь к звукам из коридора, но слышал только воду, что шла из-под крана. Одежда успела здорово промокнуть, особенно штаны, но то не удивительно. И не имеет особого значения. Уильям не обратил на это внимания и просто сидел минуту неподвижно. Вода шла холодная, лилась прямо на грудь и ноги. Уильям один раз чуть нагнулся, опустив голову под кран, и намочил волосы. И ведь чёрт. Всё равно было очень страшно. Так хотелось получить сейчас какого-нибудь упрёка в своих действиях. Хотелось бы, чтобы заверил кто-нибудь, что то, что он собирался совершить – это очень глупый поступок. И вот бы Уильяму сейчас пообещали, что в жизни всё наладится. Но нет. Ничего не наладится. Это невозможно и Уильям сам в этом виноват. Уже, казалось, не было выхода и смысла, но Уильям продолжал надеяться, что сейчас увидит Генри. Уилл желал в глубине души, чтоб тот пришёл, успел, не позволил бы случиться неисправимому. Чтоб Генри Эмили оказался здесь. Чтоб Генри был рядом. Чёрт возьми, но почему? Почему всё так? Именно так? Уильям не позволил себе зарыдать. Только сделал воду холоднее и умыл ей лицо. Так холодно. Вся тяжесть уходит из тела, но потом становится противно. От этой слабой худой и беспомощной оболочки. От всей черноты внутри. Уильям ничего не может. Он никто и ничто. Давно он потерял значимость, настоящую душевную веру и хоть какое-то упорство. Генри приложил к этому свою руку, но будь Уильям сильным и по-настоящему живым и значимым, то наверняка бы не позволил себе опуститься до податливости этому мучителю. Теперь Уильям самое омерзительное существо на свете. Для самого себя. И жить так дальше – с этим признанием, со своим нутром, – он попросту не сможет... Бритва, которую Генри купил для Уильяма, сейчас одиноко лежала на раковине. Остальные средства ухода за собой, что принадлежали Эмили, были убраны в ящик и отделены от одной из немногих вещей Уилла, которой он мог пользоваться только для себя. Уильям потянулся к ней, ему пришлось привстать, игнорируя боль. Он схватил бритву и плюхнулся обратно в ванну с рычанием, что больше походило на вой. "Больно. И сейчас. Тоже. Будет больно..." Уилл сглотнул и задрожал вновь. Рука, сжимавшая бритву, норовила выронить её и оторваться вообще. Ибо тряслась она сильнее всего, наверное. Постоянный страх и вечная боль – это были спутники Уильяма всё это время, что он находился здесь. И именно они будут последним, что почувствует Уильям перед смертью. "Осталось чуть-чуть. Совсем немного..." Его собственный внутренний голос вдруг напомнил ему голос Клары. Звучал так тихо и успокаивающе. Как бы он хотел увидеть её. Хоть когда-нибудь. Но это было невозможно. А ещё голос напоминал Генри, но не вызывал невероятно приятных ассоциаций. Уильям приблизил руку с бритвой к глазам, осматривая со всех сторон и производя в голове свои последние мысли. Уилл вздохнул, собирая оставшуюся волю в кулак, пальцами второй руки схватился за головку бритвы, приступая к действию. Раз и готово. Уильям вытащил оттуда сверкающее и острое лезвие. Оно переливалось и едва видно поблёскивало при направлении её поверхности к лампе на стене ванной комнаты. Концентрировало внимание только на себе. Уильям перестал ощущать холод ледяной воды, он сжал в двух пальцах это лезвие, словно ожидая, что если Уильям сейчас отвернётся – оно просто пропадёт. Исчезнет из рук. Настолько Афтону казалась реальность невообразимой. Что будет дальше? Что будет потом? То, что хочет видеть Уильям? Пустота, чернота, покой и отсутствие боли? Никаких тревог, надежд и отчаяния? Или он сделает таким образом себе только хуже? Будет каяться за свои грехи там. Даже похлеще, чем здесь. Что ждёт его в этой неизвестности? Неизвестности, что зовётся "смертью". Ожидание самого страшного и разрушающиеся надежды наконец снова навевают страх и тоску. Действительно. Правда же неизвестно – будет там лучше, чем здесь? Не будет ли там страшно, горько, больно, гадко и ужасно? Может, сам дьявол готовит кошмарнейшую пытку – одиночество при полном осознании себя. Когда Уильям будет там совершенно один, помня и чувствуя всё. Горя в пламени собственных признаний, осознаний и ненависти. Ненависти ко всем и себе. Но, может, он надумывал себе всё? Наверняка да. Вряд ли что-то такое после смерти возможно. Хуже, чем есть, уже никогда не станет. И после смерти – точно не станет. Всё будет нормально. Нужно помочь себе. Избавиться от всех этих терзающих чувств, ощущений и мыслей. Нужно помочь себе перестать страдать. Освободить себя. Отправить в пустоту, где всё уже бессмысленно и бесполезно. Уильям поднёс лезвие к руке, целясь острой стороной в правое запястье, в выпирающие вены. Всё, что необходимо сделать – оставить себе глубокий порез, может, два пореза, а остальное случится само. Только и всего. Уиллу требовалось лишь вскрыть себе вены, и он умрёт. Просто умрёт. Генри не успеет помочь, и все страдания закончатся. Уильям взмахнул рукой и замер. Долго держал лезвие в руке в таком положении, которое позже чуть не выскочило из пальцев. Уильям не мог. Не мог решиться на это окончательно. Не мог принять этот конец, эту боль. Скорее всего, из-за обыкновенного страха смерти. Который продолжал утягивать его обратно в живой мир, в жестокость и в реальность. И не позволял умереть. По крайней мере, сейчас. Уильям беспомощно поджал колени к груди, спрятав в них лицо, сжал на голенях руки с лезвием, готовясь просто вырубиться. Это было глупо. Уильям уверял себя, что готов к смерти, но на деле трусил и мучился от осознания того, что если всё закончится, то наступит неизвестность. Он был напуган этим концом, где непонятно – получишь ли ты свободу, или будешь страдать дальше, понимая, что больше конца для тебя не будет. Что это всё теперь и есть твой конец, твой персональный ад. Твоя расплата за грехи. И не лучше ли остаться здесь? Здесь, где за тебя всё решено, где уже нет пути этой неизвестности. Где всё ясно и понятно. Где ужасно больно, но обнадёживающе, из-за давно написанного сценария. Где всё кончится тогда, когда должно будет кончиться. Уильям невольно вспомнил слова Генри, что тот говорил ему при попытке Уильяма покончить со своим заключением. Вспомнил его ровный, громкий голос:                   " – Ты не можешь... Успокойся уже, Уильям. Тебя сломило. Ты не готов к убийству меня. Потому что неуверен, что это верный способ. Ты сломлен и больше ни на что не годен... Ты бы не убил меня, Уилл. У тебя силёнок не хватило бы."        ...не готов к убийству меня...                                        не готов к убийству себя... Если Уильям тогда не смог убить человека, который мучил и унижал его. Если Уильям не решился убить другого. Другую личность. То разве сможет он убить себя? Настоящего себя, ещё живого себя? Нет... Он не сможет. Он сломлен и больше ни на что не годен.                   " Тем более, на убийство..." Все раздумия и горечь оборвались, ибо холодное лезвие из рук Уильяма изъяли, а холодную воду тут же выключили. Уилл в оцепенении едва ли поднял голову, смотря на Генри глазами, в которых стояли слёзы. Он моргнул, чтобы они стекли по щекам, и чтобы Уильям прямо тут не расплакался. Генри держал в одной из рук полотенце, что дал Уильяму в душ, а в другой поблёскивающее лезвие бритвы, а на его лице была изображена какая-то непонятная эмоция. Но точно не страх или сильная печаль. Как долго он стоял здесь? Наблюдал за Уильямом. И как Уильям его не услышал? Уильям очнулся и начал пытаться оправдаться и найти всему тому, что Генри сейчас довелось увидеть разумное объяснение, но слова вылетали обрывисто и бессвязно, вызывая очередные слёзы. Так что Генри приказал ему замолчать, приложив к губам указательный палец. Сам же опустился на корточки, накидывая Уильяму на плечи полотенце: — Вытирайся, давай. Уильям молча повиновался. Поскольку был в одежде, то вытер только волосы, немного просушив их, и шею. Генри молча смотрел на него, словно выжидал чего-то. А когда Уильям посчитал, что от него требуют снять мокрую одежду и начал расстёгивать пуговицы рубашки, Генри внезапно взял его за правое запястье. Потянул к себе. — Ты не имеешь права пытаться себя убить. – произнёс он тихо и монотонно. Звучало это поистине жутко. – Я же говорил тебе. Ты умрёшь тогда, когда я того пожелаю. И ты не смеешь нарушать это, пытаясь прикончить себя раньше времени. – только сейчас Уильям заметил в глазах Генри злость и нечто странное, похожее вроде бы и на ярость, а вроде бы и на волнение. – И при этом заставляя себя. Видно, что ты не хочешь умирать. Тебе страшно. И это понятно по твоему взгляду и поведению, Уилл. Ты же понимаешь, что не в состоянии причинить себе такой вред. Чего ты хочешь? Объясни мне. Уильям выдал истерический выдох  вперемешку со смешком, он не мог распинаться тут перед Эмили. Ему просто нужно было перестать трястись. Нужно было, чтобы Генри до него не докапывался, а вёл себя иначе. Хотя бы улыбнулся по-идиотски. – Я хочу, чтоб это всё прекратилось. Я не могу это терпеть. Я н-ничтожен, ужасен, ун-нижен. Я хочу, чтоб ты уже п-п-перестал держать меня здесь. Просто хочу ум-мереть. Да, я боюсь! Мне страшно! Но всё равно хочу п-пок-кончить со в-всем... — Если б хотел, то покончил со всем уже давно. – сухо произнёс Генри. –  Не стал бы тянуть и сидеть здесь. Просто вскрылся бы. Не тянул. А ты боишься и знаешь, что это неверный способ. Ты же знаешь, что до сих пор не расплатился за всё? И я тебя ещё не простил. Я не говорил тебе таких слов. — И-и как же...– Уильям понурил голову, либо он сейчас просто рухнет без сознания, либо разревётся, а ни того, ни другого он делать не хотел. – Услышать эти с-слова. От тебя? Когда ты простишь меня? Когда?! И что вообще для тебя значит эт-то т-твоё прощение? — Твоя расплата и есть моё прощение для тебя, но ты всё никак не поймёшь...– послышалось разочарование, – Может, ты и согласился со всем, в глубине души. Но настоящей отдачи в раскаянии я от тебя не вижу. Пока что не вижу. Вижу только дурь и отчаяние. И именно это сподвигло тобой и подарило надежду в смерти. — Я тебе г-г-говор-...говорю, что к-каюсь. Я сожалею, пожалуйста, просто прекрати это всё безумие. Убей уже м-меня. Избавься. Неужели тебе так всё это н-нравится?... — Уилл, – Генри погладил Уильяма по шее, призывая повернуться к нему, и когда Уильям подчинился, Генри замахнулся и влепил ему пощёчину. На щеке остался красный след. — Мне нравится это лишь потому, что именно ты страдаешь. – сказал он. – И не надо делать из меня чудовище. Чудовище – это ты. Которое не хочет признавать это в полной мере. Да, ты считаешь себя грязью. Но потому что так захотел я. Только я, а сам ты этого не хотел. И потому, что я заставил тебя чувствовать себя ничтожеством. Но я хочу, чтоб ты понял всё по-другому. А если ты убьёшь себя – я не получу заветного. Того, что будет лучше любой пытки. Почему ты, чёрт бы тебя побрал, не хочешь этого понять? — Я понял всё! Дай мне сдохнуть уже!!! – заорал Уильям, чувства и силы на крик будто появились после этой сильной пощёчины. – Мне будет больно. Б-больно, пока я буду умирать. И потом. Тоже. П-позволь мне...я всё равно буду чувствовать боль. Н-но я хочу этого, чтобы умереть. Сколько можно уже? Когда ты поймёшь, что я сожалею?!! — Когда ты поймёшь, что этого твоего лживого сожаления недостаточно?! – ещё одна пощёчина, но уже по другой щеке. – Ты знаешь, что виноват, но ты не признаёшь этого! А хочешь получить боль? Да пожалуйста! – Генри круто развернул Уильяма, придерживая за запястье, зажал шею локтем, а руку с лезвием поднёс к щеке Афтона. – Хочешь? А хочешь я вскрою тебе вены? Ты ж так этого хотел. Я сделаю это, но не позволю тебе сдохнуть. Ты только нарвёшься на новые неприятности и боль, хочешь того? — Убери от моего лица это!...– к щеке прислонился острый уголок, и Уильям попытался отодвинуться от него, но Генри сжал его шею сильней, заставляя не сопротивляться. — Цыц, не двигайся. Я хочу увидеть, как тебе нравится получать боль. – оскалился Генри. Проткнув кожу, он провёл лезвием тонкую полоску на щеке, из которой полилась кровь. Переместил руку к запястью Уильяма, – Вот тут. Тут крови будет гораздо больше. Хочешь? Уильям видел как кончик лезвия бритвы прислонился к выпирающей вене. Одно движение Генри, и он проткнёт кожу, возможно, сразу же повредит вену.        "...Но не позволю тебе сдохнуть..." — Нет! Нет, не надо. Не надо, н-н-не, нет. Я не буду больше...с-совершать такие глупости...Не надо. Не делай этого. — Не надо? А если я всё же сделаю? Вот та-а-ак...– Генри убрал от вены уголок, но прижал к коже сразу одну из сторон лезвия. – Я слышал, что людям очень больно, если вены вскрыть. Будет больно, Уилл! Прям подходит для тебя – моего мазохиста. — Нет, нет, нет. Не надо, Генри, прости меня. Прости. Пожалуйста. Прости меня, я оп-пять п-поспешил!...П-п-погорячился! Я больше не буду. Не буду пытаться убить себя. Ты получишь то, что хочешь. Я буду терпеть! —...Как хочешь, – наконец Уильям перестал чувствовать остроту и холод острия бритвы, и он позволил себе выпустить напряжение с громким выдохом. – Тогда я сделаю кое-что другое. — Чт-что?!... Ответом для него было то, что Генри расстегнул ещё пару пуговиц его рубахи, после чего немного стянул её с Уильяма, оголяя плечи. – Я хочу увидеть твою кровь ещё раз. Вооот здесь, – пальцем Генри провёл по правому плечу Уилла, – А начну отсюда. – палец метнулся вверх и остановился на определённом месте. – С этого прелестного полукруга. Я помню, как выглядели твои шрамы тогда, когда ты только вышел из больницы. – вздохнул Эмили. – Они были ещё не зажившими, красноватыми. Я сделаю их тебе такими вот на этом месте и получу от этого удовольствие. Щекой Генри прислонился к макушке Уильяма, кладя на него свою голову. Переместил лезвие на место, которое назвал началом. Не успел Уильям сказать что-то против, как Генри с силой рванул руку вниз. Уилла прожгла острая боль, что разошлась по всей спине, полоса шрама от острия покраснела, а после чего по руке покапала капельками кровь. Уильям смог только выкрикнуть: "Твою мать!", и боль не позволила ему продолжить говорить. Генри начал обводить "прелестный" полукруг, оставшийся от пружин костюма. Вспарывал кожу, нелепо проводя по округлой части. Алая жидкость уже не капала, а лила, окрашивая кожу в других местах и пачкая рубашку, – Теперь ты хоть не такой бледный. – просмеялся Генри, приступая к ровной линии шрама от пружин, с небольшими круглыми формами рядом. По ней он проводил медленно, наслаждаясь болью Уильяма и всей этой картиной. Как появляется из свежей раны кровь, и как она начинает вытекать. Периодически Генри поглядывал на скорченную гримасу боли на лице Уильяма, довольно усмехаясь, и при этом специально резко дёргал руку, чтоб лезвие вошло глубже в кожу. – Больно? Но как хорошо же. И как красиво это выглядит. – восхищался Эмили. Так продолжалось ещё минуты две. На плече Уильяма красовались кровавые новые шрамы, поверх старых, а из них градом вытекала густая, темно-бордовая жидкость. В какой-то момент Уильям не выдержал, из-за чего слёзы полились из глаз, Генри это только завело, и он продолжил вырезать на теле лезвием новые линии с особой жестокостью. Наконец-то, в скором времени Генри закончил. И кинул окровавленное лезвие в раковину. Он нежно поцеловал Уилла в то плечо, и его губы испачкались в крови. Генри поморщился и вытер её. Начал осторожно, словно боялся разбудить и потревожить, гладить Уильяма по голове, распутывая в некоторых местах несильно спутавшиеся волосы. Заглянул тому в лицо, увидев заплаканные глаза улыбнулся, чмокнув в чистую щёку, на которой не было кровоточащей полоски. — Больно? ...Больно? Чёрт тебя побери, Эмили, ещё как больно!!! Уильям только помотал головой вверх-вниз. — Ты порой слишком торопишься и не думаешь как следует, Уилл. Не ценишь возможность, которую я тебе даю. Очиститься от грехов, чтобы уйти на упокой прощённым. Я обязательно преподам тебе урок, как важно ценить жизнь и моменты, когда тебе позволяют не чувствовать боль. И, надеюсь, больше такой дурости ты не выдашь. Ибо моё доверие вновь будет потеряно. Думаю, сейчас мы промоем тебя водой, перевяжем раны, чтобы кровь не шла. А потом ты полежишь в подсобке. Вряд ли тебе уже есть дело до украшения дома.