Моё прощение – твоя расплата

Слишком мутным и непонятным казался Уильяму прошлый день. Который мог бы стать последним в его жизни. Самым последним. Мог стать настоящим концом. Или это был не прошлый день... Дело в том, что после всего произошедшего Уильям уснул, как только Генри бросил его одного в подсобке. Несмотря на хороший сон ночью, дремота настигла его в считанные минуты, и проспал Уильям достаточно долго. Мозг пытался осмыслить и понять то, что произошло. Прокручивал все слова Генри, все чувства и эмоции. Всю ту боль – моральную и физическую, – которую довелось испытать. Продумывал совершенно иные исходы событий и диалога. Слова, которые Уильям хотел бы ещё высказать. И что бы было, если бы он решился? Что тогда было сейчас? Уильяма бы уже не существовало? Его личность и душа исчезли  бы из этой реальности, что же это тогда значило бы для него? Какой для него стала бы жизнь после смерти? Как это повлияло на настоящий и живой мир? И на Харрикейн в целом. Хоть Уильям и старался меньше думать о других людях и о предположениях, как они будут реагировать на его смерть, но в его голову постоянно забирались обоснованные, понятные осуждения и оскорбления его личности со стороны окружающих. Определённо, они будут испытывать радость от того, что гадкий убийца был наказан по заслугам. Наверняка родители погибших детей и прочие ненавистники маньяка, что разрушил атмосферу веселья в пиццерии, будут рады его смерти. Майкл, знакомые люди, сотрудники, остальные жители города. Да даже Клара была бы разочарована в нём, будь она жива. Совершенно верно, Уильям продолжал думать о ней. О том, как не сдержал своих обещаний. Не смог сделать хоть чего-то, дабы отблагодарить Клару за то, что она когда-то была с ним. Она точно разочарована в нём. От этого так горько и стыдно. В нём разочарованы абсолютно все, кто когда-либо являлся спутником в его жизни. Сам Уильям был разочарован в себе, ибо так и не смог прекратить всё это безумие. Нужно было прикончить себя и не тянуть, боль прекратилась бы, рано или поздно, а после своей смерти Уильям просто перестал бы существовать. Не может быть ада, в этом Уилл был тогда уверен. Точно, весь этот бред рассказал Генри для того, чтобы просто-напросто запугать Уильяма. И Афтон осознавал это, перестал испытывать страх смерти, казалось, что он действительно собрался с мыслями и был готов умереть, но...Какого чёрта он после стольких выводов и множественных решений о самоубийстве опять превратился в труса не способного бороться и решаться? Почему Уильям снова привёл всё к самому худшему, сделал хуже самому себе? Когда он, наконец, перестанет лишь утверждать и верить, начнёт действовать? Никогда. Уилл был уверен: вряд ли это когда-нибудь произойдёт. Он уже не тот, кто смело действует. Он тот, кто только боится, терпит и унижается. Сейчас Уильям спал. Ну, на сон это не совсем походило, ибо Афтон приходил в сознание и постепенно начинал ощущать и слышать всё вокруг. Просыпался. Находился он в подсобке. Это Уильям понял и без надобности открывать глаза, потому что в помещении запах несколько отличался от других комнат. Возможно, что вызван он разнообразными ароматизаторами для постельного белья, а возможно, что сами ткани, простыни и подушки вызывали этот аромат. Непонятные чувства и ощущения будто стали одним крупным комком, что бурлил где-то в груди, оказываясь в горле и затрудняя дыхание в те моменты, когда Уильям припоминал прошлый день. Пошевелив немного рукой Уилл осознал, что плечо его перевязано эластичным бинтом. Воспоминание о жестокости Генри, о том, как он вырезал новые узоры, заставило Уильяма содрогнуться и почувствовать в плече острую боль, вызванную свежими шрамами. Теперь и рукой придётся двигать осторожно. До тех пор, пока раны не заживут. Именно эта боль в плече помогла Уильяму быстрее прийти в себя и понять, что хоть он и в подсобке, но лежит не на полу, а на чём-то, что точно мягче. Его положили на какой-то старый матрас и укрыли всё тем же пододеяльником. Как неожиданно. Уильям слегка этому изумился, но сил на яркое проявление эмоций у него не было, потому он уткнулся носом в матрас, вздохнув его затхлый и не очень приятный запах. И тут Уилл понял ещё одну вещь. Что-то было не так, и Уильям смог осознать что именно. Он был не один. Генри сейчас сидел рядом. Уильям слышал тихую, плавную мелодию, что тот напевал совсем близко. Чувствовал исходящее от тела Генри тепло, слышал его самого. Почему Эмили сейчас здесь? Рядом со спящим ранее Уильямом. Как долго он тут сидит? Уильям положил голову набок, аккуратно приоткрывая глаза. Генри пислонялся спиной к правой стене. Ноги были согнуты так, что стопы упирались в полки левой стороны подсобки. Веки прикрыты, а в руках Генри крутил свои наручные часы, периодически перекручивая их на своём запястье. Уильям не понимал, что за мелодию тот напевает, но немного послушав её, – послушав самого Генри – он почувствовал, как внутри разливается необъяснимое тепло, а острая тоска в сердце постепенно стихает. На смену приходит непонятное спокойствие и...радость. Радость от чего? От того, что, возможно, когда-то Уильям слышал эту мелодию, и она ассоциируется у него с чем-то очень приятным и хорошим? Со счастливыми временами, с каким-то знаменательным событием? Нет, дело не в этом. Генри. Генри сейчас был здесь, и это, как ни странно, успокаивало. Он, казалось, почувствовал и услышал мысли Уильяма, потому что притих. Афтон продолжил лежать, закрыв глаза и притворяясь мирно дремлющим. Он и сам желал заснуть, но этого уже не получится сделать, ибо проспал Уильям и так очень-очень долго. Организм, который ко всему прочему ещё и голоден точно не позволит уснуть снова. Так что Уильям просто притворялся, желая, чтобы Генри не заметил его пробуждения. Чтобы не начинался по-новому весь этот ад. Настоящий и реальный. Ненависть, злость, печаль и отчаяние. Пытки, насилие. Уильяма вполне устраивало то, что было с ним в данный момент. В это прелестное мгновение тепла и некого счастья. И Уильяму просто хотелось, чтобы Генри продолжал напевать что-нибудь, а он – лежать и не думать о чём-либо. Примерно через минуту тишины Уильям почувствовал, как Генри привстал. "Он...уходит? Как надолго?" – промелькнуло в голове Афтона беспокойство. Такая же тишина, какое-то мгновенное давление, а затем он услышал тихое: — Уильям? Не контролируя себя и свои действия Уильям вяло промычал в ответ. Почему? Чёрт возьми, почему?! Почему он так себя ведёт? Почему перестаёт притворяться спящим? По какой причине Уильям так хочет знать, что Эмили здесь? Так хочет, чтобы Генри поговорил с ним сейчас? Зачем Уиллу его компания? — Ты не спишь? Уильям помотал головой в разные стороны, его тело тут же подхватил порыв собственных эмоций и желаний, появилась в нём какая-то сила, что была больше похожа на убеждение самого себя. Уильям попытался встать и сесть, но от такой резкости в глазах потемнело, к шее будто привязали тяжеленную гирю, и реальность перестала ощущаться. Его словно потянуло вниз от слабости и тяжести в теле, и Уильям был готов грохнуться обратно на матрас. Но его удержал Генри, схватив за локти. — Тише, осторожней. – произнёс он. – Зачем же так подскакивать? Тебя не трясёт, случайно? — Н-нет...? – Уильям постарался сесть ровно, но голова шла кругом и держать равновесие было невозможно. — Просто ты спал тревожно. Тебя...м-м, дёргало в разные стороны, ты дрожал, мычал что-то. Опять снились кошмары? — Не помню н-ничего такого, – ответил Уильям, повертел головой, желая привести себя в чувства, но только усугубил состояние. Потому что тут же ощутил боль и треск. Внутри головы словно находился колокол, по которому только что неплохо так шарахнули. Уилл пошатнулся. – Упаду..с-сейч-ч-ч... — Я тебя держу, не беспокойся. – заверил Генри, он облокотил Уильяма на себя, после чего его правая рука в очередной раз принялась гладить Уильяму голову. – Ты ещё неустойчиво держишься. Может, я тебя положу? — Что с-со мной?... — Полагаю, ты просто морально не отошёл от вчерашнего. – улыбнулся Эмили. — Мне плохо, ч-чёрт...– Уильям скривился от сильной головной боли, на что Генри прижал его к себе сильнее и вцепился рукой в волосы на макушке. — Какой же ты идиот, – он усмехнулся. – После того, что ты вчера учудил, придётся, конечно же, приходить в себя какое-то время. Даже меня потряхивало из-за твоей выходки. Вот зачем ты только это устроил, Уилл? Ну понимал же, что не сможешь убить себя, так зачем пытался? Уильям никак не ответил, ибо просто не знал, как именно ему нужно было бы объясниться. Уильям ведь и сам не понимал себя. По какой причине он себя не убил? Обычный страх? И действительно...Зачем вообще пытался сделать это? – П-почему меня тряс-сло во сне? – решил поинтересоваться он вместо ответа. — Это я у тебя хотел спросить. – сказал Генри. – Тебе точно что-то нехорошее снилось. Бормотал, просил чего-то невнятно. Я тебя немного успокоил, ты перестал дёргаться и спал всё оставшееся время по-нормальному. Уж не знаю, что за кошмары тебе опять снятся. — К-как ты успокоил? – что Генри уже умудрился сделать с Уильямом, пока тот просто тревожно спал? Неужели он его трогал? Может, Уилл себя и накручивает, но ведь Генри действительно мог спокойно прикасаться к нему. Трогать абсолютно везде. Пока Уильям был беспомощен. Что в контексте Генри вообще значит слово – "успокоил"? — Ну, просто напел. Помнишь песню, что часто играла у нас в Закусочной? В самой-самой первой. Тебе нравилась мелодия. Ты часто её пел, когда сидел в одиночестве. Думаешь, я об этом не знаю? – ухмыльнулся Генри, стукнув рукой по больному плечу, Уильям кое-как подавил желание вскрикнуть. Вот что это за песня. И вот почему Уильяму было так приятно её слушать. Дело в ней. Или, всё же нет? — Ты хочешь сейчас уйти? – вопрос вырвался сам. И уж Уильям точно не хотел задавать его Генри. Что Эмили подумает о нём, если он скажет, что не хочет быть один? А хочет, чтобы Генри был рядом. Н-да, конечно посчитает Уильяма чудным – это сто процентов. — Не буду же я сидеть здесь вечность, – Уильям ощутил, как Генри прикоснулся губами к его голове. – Можешь поваляться немного, а я пойду. Мне ещё нужно украсить кое-что в доме, так что лучше, если ты посидишь тут один и поспишь, а то будешь мешаться. — Я не хочу спать, – Уильям прижался лбом к груди Генри, поёживаясь от весьма ощутимого холода. Только сейчас он понял, что был одет в какую-то тёмную футболку и обычные серые штаны. – ...а..м-матрас, он. П-почему? Генри почувствовал дрожь тела Уильяма и накинул на того сверху покрывало, пока Уилл продолжал буквально лежать у него на груди. – Просто так. Притащил его тебе, когда ты уже спал. – ответил Генри. – Расположил его на полу, а ты в это время даже не просыпался. Просто поражаюсь тебе. Спал как убитый. — Я теперь буду л-лежать на нём? — Разумеется, сейчас же холодно. Пол ледяной, а на матрасе куда удобней, согласен? — Да. – кивнул Уильям. Генри удовлетворённо хмыкнул и отстранился от него, кладя обратно на матрас. — Значит, лежи и наслаждайся. Я позже приду и составлю тебе компанию. Моему Уиллу же незачем больше волноваться, не так ли? – будто бы обратился он не к самому Уильяму. – Условия прекрасные. И матрас, и одежда, и одеяло. Поэтому больше не зли и не доставляй проблем. А мне пора идти. – Генри встал, Уильям оглядел тёплый коричневый свитер и какие-то светлые штаны, что были на нём. Эмили прощально улыбнулся и неторопливо вышел в коридор, заперев дверь. Послышались глухие шаги по ковру, затем по лестнице вниз. И как только в подсобке сделалось темно и тихо, в груди снова зародилась тревога и страх, а тело задрожало мелкой дрожью. Уильям укрыл себя покрывалом с головой, пытаясь вновь ощутить тепло и успокоиться. Снова. И что это за паника? Отчего ему так страшно? Почему в помещении стало так холодно и свежо? Как будто тело Уильяма в миг очутилось внутри ледышки, и холод окутывал его куполом. В горле застрял тот самый комок, что собирался вырваться изо рта в виде крика. Мольбы. Хотелось вернуть Генри обратно сюда. И чтобы он не уходил, а был рядом. Из-за чего Уильяму так этого хотелось? – Он понятия не имел. Что за идиотская привязанность к тому, кто сотворил с ним столько всего? Заставил мучиться, терпеть всё происходящее. Это чувство...привязанность и надежда. Уильям осознавал, что единственный, кто может появиться рядом, кто может поговорить и утешить, – это Генри. Больше не существует других людей и поддержки. Только треклятый Генри Эмили. Теперь он единственный человек, которого Уильям видит каждый божий день. Единственный, от кого зависит исход того или иного события. Теперь Генри – сценарист их жизней и главное утешение. С этим Уильям был не способен бороться. Он принадлежал Эмили и полностью это признавал.

***

Прошло где-то пару дней. Уильям всё это время практически не покидал подсобку. Лишь несколько раз Генри позволил ему выйти для того, чтобы сходить в туалет. А остальное время Уильям проводил внутри этих тесных и холодных стен. В принципе – ему не привыкать. Генри навестил Уильяма всего один раз, пришёл ненадолго, но принёс миску с едой и кружку с крепким чаем. Эти холодные и слипшиеся за время макароны показались Уильяму чем-то чертовски вкусным и аппетитным, поэтому он опустошил миску за секунды и проявил желание вылизать её стенки начисто. На старом матрасе спать было действительно комфортно. Уильям не обращал внимания на странноватый запах, укрывался одеялом и спокойно засыпал. Постепенно его состояние после произошедших на днях событий улучшалось, и кошмарных снов он не видел. Или просто не запоминал. Шрамы на руке потихоньку заживали и уже не вызывали боли при прикосновениях к ним. Если в этом плане всё было нормально, то чувство одиночества возникало часто. С ним уже ничего невозможно было поделать. Уильям мог только успокаивать себя. При появлении необъяснимого страха или волнения он был в состоянии только представлять, напевая ту самую тихую и старую мелодию, поглаживая самого себя по плечам, голове и шее, словно мечтая, что это делает не он сам. Представляя другие руки, другой голос и другие ощущения. То, что он не один.

***

Из чувствительной ко всему дремоты Уильяма вырвали непонятный шорох и прикосновения. Он не хотел просыпаться, не хотел двигаться. Уильям просто продолжал неподвижно лежать и только прислушивался ко всему происходящему. Генри присел возле него, Уилл даже сквозь закрытые веки видел его тень, очертания лица и изучающий взгляд. Он ощутил тёплые ладони, быстро прошедшие по рукам через запястья и остановившиеся на ледяных кистях. Генри осторожно сжал их, а Афтон гадал, зачем тот это делает. Для чего пришёл? Просто проведать? Или еду принёс. Уильям сглотнул, когда Эмили наклонился и поцеловал  его, вызвав волну жара и дрожи, которую едва удалось унять. Генри взял обе руки, подняв и положив их Уильяму на грудь, согнул в локтях. Уильям услышал ещё какое-то трещание, после чего что-то холодное обхватило запястья и щёлкнуло. Что за?... Он сразу же рванул руки в разные стороны, но ничем это не помогло. Они были сцеплены металлическими петлями, – наручники зафиксировали руки, не позволяя шевелить и двигать ими. – Генри, ч-что ты...– Уильям разлепил глаза, отпрянув от Эмили, который придержал его за плечи и наоборот придвинул к себе. — Всё хорошо. Не переживай. – Генри легко и спокойно посадил его возле себя. Взялся за цепь наручников, принуждая Уильяма подвинуться к нему вплотную. Что всё это значит? — Не бойся, Уилл, ничего страшного не происходит. Видишь? — Г-генри, зач-чем это?! – громко спросил Уильям, в ужасе взирая на давящие наручники на руках. — Это меры предосторожности. – пояснил Генри, – Чтобы ты больше не лез за предметами, которые могут кого-то поранить. Всё хорошо, Уилл, это лишь моя уверенность. Я же переживаю за тебя. – он помял правой рукой щеку Уильяма и добавил совсем не к слову: – Ты такой хилый и тощий. Ну, ничего страшного – я позволю тебе хорошенько поесть в Рождественские праздники, но только в том случае, если ты будешь хорошим мальчиком. — Почем-му такие меры?...Они давят, руки болят, сн-ними их, пожалуйста. Я же сказал, что не буду больше... – Генри шикнул, дёрнув Уилла на себя так, что тот потерял устойчивость и упал прямо на него. – Генри, пожалуйста... — Ты будешь в них только тогда, когда я буду выпускать тебя ходить по дому. – Генри сжал его в объятиях, хлопая подбадривающе по спине. – Перед сном я их сниму. И твои руки смогут отдохнуть. Я подумал, что так держать тебя намного безопасней. Нечего бояться, Уилл, я знаю, что делаю. Ты должен мне просто верить. Уильям мученически вздохнул, теряя надежду в то, что Генри передумает и избавится от этих наручников. Они больно впивались в кожу, а ослабить их Уильям никак не мог. – Мне больно, Генри, н-ну м-можешь хотя бы сделать так, чтоб они не д-давили? Ослабь, пож-жалуйста. Хоть немножко. — Ну зачем же? Ты спокойно можешь стерпеть боль. И никаких других проблем я не вижу. – сказал ему Генри. – Пойми, что это ради твоего блага. Сегодня тебе ещё придётся потерпеть, так что не думай об этой мелочи. Сегодня тебе ещё придётся потерпеть. Что это значит? Что собрался делать Генри? Что Уильяму нужно будет потерпеть? — Ты что-то хочешь сделать сег-годня? – Уильям вновь попытался дёрнуть руки в стороны и снова потерпел поражение. Чувство паники в очередной раз накатило при осознании, что сейчас Уильям абсолютно беззащитен и безоружен. Даже руками он теперь не может отталкивать и держать что-либо. Уже ничего не может. — Ш-ш-ш, не бойся, что я тебе говорю? Да, сегодня я сделаю кое-что необходимое, но послушай, я должен преподать тебе урок. – прозвучало это так, будто Генри объяснял что-то крохотному ребёнку. – Чтобы ты научился ценить хорошее, которое происходит с тобой. Продолжает происходить, несмотря на всё плохое. Проявление моей заботы, нежности, милости. Разве это не хорошие моменты в твоей жизни? Ты их не ценишь, а я хочу научить тебя делать это. Просто вынужден, Уилл, ничего не бойся. Прими сегодняшний урок как необходимость. Уильям не смог сдержать дрожь после этих слов. Урок, который научит его ценить хорошее. Что это за урок? На него снова обрушилась волна сильного давления, непонимания, а беспомощность от того, что руками он теперь себе не поможет, заставляла чувствовать себя беззащитным и слабеньким ребёнком и покорно соглашаться на тёплые объятия Генри. Тот ласкал его нежными прикосновениями и поглаживанием, приговаривая, что волноваться нечего, что всё будет нормально. — Перестань ныть и трястись. – произнёс Эмили в какой-то момент. Не успел Уильям двинуться и сказать хоть что-то, как Генри резко поднялся, продолжая держать Афтона за цепь наручников. – Теперь пойдём. Не сопротивляйся. – Уильям не мог подняться на ноги никаким образом поэтому когда Генри потянул его в сторону выхода из подсобки, рухнул обратно на пол. — Я не м-могу идти. Мне больно! – выкрикнул он, когда Генри дёрнул цепь наручников на себя. – П-пусти, я не могу, пусти, пожалуйста. — Ну хватит уже, Уильям. – цокнул Генри. – Ноешь и ноешь. Бесит. Вставай и пошли. — Д-да не могу я идти! Без н-ног и рук. Я не могу д-держаться. Болит всё, Генри, что ты хочешь? Я сделаю, н-но сними это, умоляю. Пожалуйста, я пр-равда не смогу х-ходить, только опираясь на теб-бя. И к-куда вообще ты хочешь пойти? — В спальню. Там есть некоторые вещи, которые нам необходимо сделать. – ответил Генри. Он приблизился к Уильяму и нагнулся, чтобы вглядеться ему в лицо. – Хватит. Ныть. И умолять. Прибереги это на попозже. Встань. Давай же. Хватит расстраивать меня. Уильям перевернулся на живот, шумно выпуская из лёгких воздух. Генри в очередной раз дёрнул цепь вверх, и, не желая его сердить, Уильям поспешно попытался сесть на колени, а затем и подняться, но ноги подкосились, его прожгла боль от слишком резких движений, и он повис на грёбаной цепи, из-за чего руки неистово скрутило и перекрутило. Уильям громко выругался сквозь зубы, а Генри даже не подумал опустить его полностью на пол, продолжал держать, и петли наручников больно тёрли кожу. Впивались так, что синяки наверняка останутся. — Я сказал тебе встать. – тихо проговорил Генри. – Уильям, перестань строить из себя мученика. Я же был так добр к тебе. Просто встань. Я буду держать тебя, но для начала тебе нужно подняться на ноги. Не порть мне настроение. Ладно? — Так помоги мне в этом. – слёзно простонал Уильям. – М-меня не держат...вообще..и всё тело. Оно везде болит. Ужасно б-б-болит! – Что Генри так прикапывается к нему? Почему он вдруг сделался таким жестоким и равнодушным? Полминуты назад гладил и обнимал, а сейчас? Генри же знает, как трудно Уильяму ходить и двигаться, почему игнорирует этот факт? Ничего толком не объясняет и не помогает. Только давит. Когда Уильям снова присел на колени, а затем согнул одну ногу, чтобы встать, то его попытка опять не увенчалась успехом. И Уилл обхватил колено Генри, пытаясь не упасть и облегчить боль. Тот же внезапно сделал шаг назад, вцепляясь в руку Уильяма и царапая её, чтобы Афтон отпустил его. – Нет. Убери руки и делай всё самостоятельно. – приказал Генри. – Господи, Уильям, нужно, чтобы ты просто встал. Так сложно подчиниться мне?! – Эмили болезненно сжал пальцы на волосах у Уильяма на затылке. – Ты можешь, перестань ныть и просто делай. Мне надоело твоё притворство и постоянное нытьё. Поднимись, сейчас же. Иначе прибью. С этими словами Генри сжал Уильяму шею, надавливая на сонную артерию, а тот испугавшись затаил дыхание – Я тебе правду говорю. Не подчинишься мне прямо сейчас, я вмажу тебе несколько раз по твоей роже, по животу, затяну тебе эти наручники так, что руки онемеют и будет очень больно. Язык вырву, чтобы ты молча слушался, а не болтал. Ты спокойно ходил с моей помощью, садился, даже стонал подо мной. И ноги твои тебе не мешали и не болели до невозможности. А что сейчас-то изменилось? Второй рукой Генри подхватил левую ногу Уильяма под коленом и согнул, слушая, как тот выдаёт жалобное мычание, ибо боится закричать и разозлить. – Твои ноги стали тебе так мешать? Ходить вообще разучился? За эти пару дней. Так больно? – Генри прикоснулся к колену, хорошенько стукнул, и Уильям всё же хрипло вскрикнул – Давай отрежу? – он с полной серьёзностью в глазах посмотрел на Уильяма. – Сразу две. Отрежу всё, что ниже этого места, – Эмили ударил по бедру. – И больше не придётся так страдать. То ли от боли, то ли от испуга, вызванного такой внезапной яростью со стороны Генри, Уильям не мог произнести что-либо в ответ. Наверное, и боль, и страх ввели его в ступор. Непонимание происходящего. Что только что предложил Генри? Он же не всерьёз? — Почему ты молчишь? – задал вопрос Эмили. – Я же жду ответа, а... понял. Думаю, ты согласен. Ты хочешь этого. Что ж, я не против. Давай я отрежу тебе их прямо сейчас. – он криво и до безумия широко улыбнулся, но его лицо тут же перекосилось в гримасу холода и решимости. Он рванулся с места так, что за один рывок протащил перепуганного Уильяма сразу на пол шага. – На сколько хватит твоих голосовых связок, чтобы вопить от боли? – задумался вслух Генри. — Стой! – проорал Уильям. Он, наконец-то, очнулся и пришёл в сознание, вернувшись из этого ступора. Наступил дичайший ужас, что не вырывался в виде пронзительного крика только потому, что разум так поздно прояснился. – Н-нет! Я не хотел этого! Генри! Генри, остановись!...Генри, стой, стой! Я не...н-не хочу...Прости, я не знаю...прости меня! Прошу! — Оу, не стоит извиняться, Уилли. Тебе следовало просто слушаться меня, а ты опять ныл и тупил. Не беспокойся. Проблемы с ногами неудивительны, в твоём-то случае. Я ж их тебе взял и переломал! – Генри громко засмеялся. – Мы устраним эту проблему. Больше тебе не придётся ходить и терпеть боль от переломанных костей. Боль будет от другого. Генри не стал поднимать Уильяма и просто тащил за собой по коридору. На удивление легко. С таким телосложением и худобой казалось, что этот человек не способен и пары лёгких коробок пронести, а на деле спокойно тащит человека по полу. Уильям же беспомощно брыкался и пытался встать, но, поскольку Генри не переставал держать его, он просто изворачивался на полу. — Ген-..Генри, погоди. Нет, не делай этого. Эт-то же бред! Я не хочу, не надо! Ты ошибся! Я не просил этого! Я буду сл-..слушаться. Д-дай мне минуту. Я. Я б-больше не буду. Ныть. Я сделаю. Всё, что скажешь. – не могло быть такого на самом деле. Генри не может сотворить такое. Это была издёвка. Обычная издёвка. Отрезать ноги. Это невозможно! – Всё, что пож-ж-желаешь. – Воздуха не хватало на крики. Уильям слышал, как Генри усмехается его беззащитности и мольбе, но не отвечает и даже не останавливается. Уилл видел, что протаскивает его Эмили уже не в спальню, а к лестнице. Возможно, собирается куда-то вниз. В подвал или в гараж? В голове прокручиваются придуманные воображением кадры. Представления того, насколько ужасно это, насколько будет больно. Как много будет крови, криков, мозг этим только нагонял панику. Вот же дерьмо. Нет! Генри никогда бы не смог совершить такое зверство. Всё, что было до этого – не настолько жестоко. Со своей натурой и поступками... Нет же. Не может Генри это сделать. Проявить такую жестокость. Невозможно. Голос Уильяма надломился, и он попытался заорать что есть мочи. В этот же момент Генри отпустил цепочку наручников, что позволило Уильяму грохнуться на пол всем телом. Руки в запястьях сильно и невыносимо заныли, голова затрещала, тело задрожало от частых и прерывистых вздохов. Уильям увидел, как Генри опустился перед ним с безобидной улыбкой на лице, после чего громкие вздохи переросли в открытые всхлипы. Весь адреналин ушёл, из-за чего Уильям распластался на полу и вообще больше не мог двинуться. — Довольно, Уилл. Перестань кричать. Ты вот-вот заплачешь. – Генри снова превратился в заботливого утешителя. Он аккуратно подхватил Уильяма, чтобы посадить спиной к своему плечу. – Ладно, я пошутил. Не буду я тебе ничего отрезать. Ты реально в это поверил? – Уильям был готов потерять сознание, нервы разжались, больше не представляли собой ком напряжения, веки схлопнулись. У Уильяма больше не выходило открыть глаза, он тяжело дышал и старался не терять самообладание, чтобы не расплакаться. – Что ты, Уилл? Я же пошутил. Хей, только не плачь, пожалуйста. – Генри взял руки Уильяма, массируя особенно пострадавшие участки кожи. В некоторых местах реально появлялись синяки. — Это была шутка. Уилли. Шут-ка. Чего ты так испугался? Разве могу я так жестоко поступить? Нет, конечно! Как ты мог в такое поверить? – от этого спокойного и ласкового голоса Уильям невольно разморился и внутренне, позволив себе шмыгнуть носом и тихо всплакнуть. — Ты перепугался не на шутку, – тихо произнёс Генри, опустив голову так, что прижал Уильяма щекой к своему лицу. – Да-а...Не злись, хорошо? Было интересно посмотреть, как ты на это отреагируешь. Хотя, изначально я этого не планировал. – Уильям услышал короткий смешок. – Я должен был сделать кое-что, и я это сделаю. Но розыгрыш в планы точно не входил, клянусь тебе. Пойдём вниз? – спросил Генри. – В гостиной со всем разберёмся. Не сердись за это, пожалуйста, Уилл. Больше таких шуток от меня ты не увидишь. Обещаю. Уильям не противился ему. Да и стоило ли? Всё будет нормально. Это была глупая шутка Генри. Просто ненормальная и идиотская! Но это была шутка. И ничего страшного Уильяма не ожидает. Генри не ужасен. Генри не сделает ему по-зверски больно. Он никогда так не делал. Эмили причинял лишь столько боли, сколько требовалось, ибо других выходов или возможностей просто не существовало. Не следует бояться его. Генри не так плох, как Уильяму казалось.

***

Следующие пару дней Уильям снова проводил в одиночестве. Генри не заходил к нему. Вообще Уильяму показалось, что в эти дни Генри не находился дома. Было подозрительно тихо. Никакой шумихи, телефонных разговоров, посторонних звуков. Вполне вероятно, что Генри просто работал дни напролёт, а когда возвращался домой, то особо ничем не занимался и сразу ложился спать. Это предположение можно было объяснить тем, что перед Рождеством внезапно появляется куча незапланированных дел. Раньше такое бывало достаточно часто, а ведь теперь вся ответственность и важные дела лежат только на одном Генри. Именно поэтому он так занят. Уильяму было тоскливо. Его словно отправили в пустоту, где никого и ничего нет. Объемная чернота и ужаснейшее одиночество. И если раньше он желал оказаться в этой самой черноте, то сейчас вдруг резко отказался от такого желания. Это было необъяснимо. Уильям не мог объяснить свои эмоции. Самой логичной догадкой в пояснение этих чувств могло быть только то, что после стольких мучений мозг отказывается думать и понимать. Психика окончательно ломается, и в таком состоянии невозможно находиться одному. Потому Уильяму так одиноко. Ну, это самое логичное и самое понятное объяснение. И самое ужасное. И Афтон отказывался верить в него. Уильям не хотел чувствовать, хотеть всего этого. Он ведь тоскует по грёбаному психопату, который гадок, противен и жесток. Действительно жесток. Это ужасно и поистине неправильно! Почему Уильям ловит себя на мысли о том, что скучает и печалится одиночеству? Но Уильям тосковал. И скучал. Не мог ничего с этим поделать.

***

Генри сжимал в пальцах очередную булавку. Его лицо выражало нечеловеческую ярость. Кто бы мог подумать, что этот человек в душе настоящий палач? Который может смотреть на крики и боль жертвы с каменным лицом, а если понадобится, то и с довольной улыбкой на лице. Который жесток и при существовании цели готов проделать всё, что понадобится. Пытать и спокойно выносить это. Резать, бить, мучить, не испытывая при этом страха за свою собственную шкуру. Настоящий психопат. Такие, как он, не думают о себе. Они думают о том, как причинить максимально невыносимую боль. В их головах нет больше ни единой мысли, кроме мысли о прелестных криках и воплях жертвы. Вот только нет. Генри не был таким психопатом. Вовсе нет. Он не боялся, не думал о своей безопасности не из-за окончательного безумия, а потому, что знал точный конец своей жизни. И не было смысла бояться так сильно, чтобы скрываться и придумывать планы побега на будущее. У него уже было понятие того самого конца и ему не стоило задумываться об этом. Генри делал то, что хотел, ведь он должен испытать все эмоции, которые хочет. Добиться всего, чего желает. Прежде, чем всё это закончится. Генри взглянул на измученного Уильяма. Тот лежал возле него, на полу. Всё в тех же наручниках, с разбитой губой и опухшей скулой, с двумя посиневшими пальцами, в ногтях которых торчали булавки.   "Я должен преподать тебе урок. Чтобы ты научился ценить хорошее..." Вот и тот самый урок. В прошлый раз Генри пощадил Уилла, который был напуган жестокой шуточкой. Решил не пытать его так сразу, поэтому напоил чаем, посидел с ним немного на диване, а потом отправил спать в подсобку. И вот теперь они оба снова в гостиной. Но уже не для просмотра телевизора. Генри схватил Уильяма за шиворот, подтащил к себе и вцепился в ту самую руку с пораненными пальцами. Уильям успел уже сорвать голос за то время, пока Генри втыкал под ногти булавки и бил его за слишком громкие вопли, и сейчас, когда Эмили вонзил следующую булавку также глубоко и резко, Уилл смог только прохрипеть. Генри проделал повторную операцию с ещё одним пальцем. Он не смог сдержать улыбку и напоследок грубо швырнул Уильяма обратно на пол. – Ты не вытащишь их до тех пор, пока я не разрешу. – вынес приговор Генри. – Если попробуешь это провернуть – эти четыре пальца будут отрезаны и скормлены тебе сырьём. Уилл, ты меня услышал? Уильям быстро и сильно помотал головой, корчась от жуткой боли. Пальцы резало изнутри, ногти, казалось, сейчас вовсе отвалятся. Уильям спрятал лицо в шелковистый ковёр, чтобы скрыть всхлип и не дать Генри увидеть слёзы в своих глазах. Генри поначалу не трогал его, но потом подошёл, надавил ботинком Уильяму на голову, только сильней впечатывая лицом в ковёр. – Сними с себя футболку. – скомандовал он, отходя на шаг от Афтона. – Живей. Уильям кое-как приподнялся. С застывшими в глазах слезами медленно стянул футболку на плечи. Она съехала до кистей, но из-за наручников снять её было невозможно. Поэтому Уильям оставил её в таком виде. – Ч-ч-что ты хочешь. Сдел-л-лать? – сипло спросил Уильям. – Ещё? Продолжить... — А я разве говорил, что мой урок окончен? – поинтересовался Генри. – Ничего подобного. Мы сделаем ещё одну вещь. – Уильям оглянулся на него и увидел, как Генри освобождает из штанов ремень. – И закончим. Если будешь делать всё, как надо. — Генри, пожалуйста... — Тихо. Не разговаривай, иначе выбесишь меня. – Эмили приблизился к нему, высокомерно и холодно смотря сверху вниз. – Не двигайся. И не поднимайся с пола. Или я сделаю тебе намного больней. Не хочешь, чтобы было очень больно? — Н-н-...нет. – Уильям отвернулся, взирая на посиневшие пальцы, на булавки, что были воткнуты так глубоко и безобразно. — Тогда смотри, Уилл, – интонация снова стала напоминать объяснение чего-то малолетнему ребёнку. – Я бью тебя по телу пятнадцать раз. Ровно пятнадцать. Ты должен считать и не сопротивляться. Если будешь кричать и забывать про счёт – количество ударов увеличится. Всё просто. Запомнил? — Я ж-ж...не выдержу...п-пятнадцать раз...– проговорил Уильям сорванным голосом. — Сейчас двадцать заработаешь. – равнодушно ответил Генри. Уильям получил лёгкий пинок по животу. – Я спрашиваю. Ты запомнил то, что я объяснил? Отвечай. — Да. Д-да..– Уильям вновь всхлипнул и заранее зажмурился. — Чудно. – Генри дёрнул руки с ремнём, и тот распрямился со слышным шлепком. – Тогда мы приступим, – он не стал тянуть время. Сделал большой замах и со всей силы ударил Уильяма по правой стороне спины. Уилл вздрогнул, сдерживая в горле возглас, и закрыл голову одной рукой. — Считай. – гневно прошипел Генри и ударил во второй раз. – Я же сказал, что если ты не будешь слушать, то тебе будет очень больно. Ещё больней. — Третий удар. Четвёртый. Пятый... — Считай! Уильям тихо провыл, ткнув носом в ковёр, затем с трудом поднял взгляд. Места, по которым уже зарядили ремнём, краснели и горели. Будто к ним прижали раскалённую качергу. – Р-раз. – пробормотал Уильям. Едва слышно, но Генри его, видимо, расслышал, ибо тут же последовал удар. — Два...– Ещё один удар. –...т-три. – Очень сильный. – Четыре. – Генри с размаху ударил по правым рёбрам, не жалея сил, и на несколько секунд Уильям потерял возможность дышать. –...П-пять! – смог выдохнуть он. И так ещё дважды по пять раз. Уильям и подумать не мог, что боль от ремня может быть такой. Спина, бока и плечи горели и раскраснелись. В сантиметре друг от друга появлялись алые полосы. От сдерживаемых криков и рыданий горло болело и разрывалось изнутри когтями скрываемых эмоций. Пытка будто бы длилась несколько часов и каждый удар являл из себя мучительную вечность. Этому не было конца. Вскоре Уильяму начало казаться, что всё его тело охвачено жарким пламенем. Жгучая боль была везде. Пропитывала собой кожу. По щекам текли слёзы. Крупные и горячие. Но всё кончилось. Наконец всё закончилось. Генри перестал бить и вернул ремень обратно в шлёвки брюк. Он осторожно и нежно провёл рукой по красным следам, а с его лица  постепенно сошла гримаса жестокости и равнодушия. – Уилл. Не плачь. Всё закончилось. Уильям осторожно присел, сотрясаясь от боли и накипевших нервов. Генри помог надеть футболку обратно на себя, недолго думая, притянул его к себе и помог лечь на диван. – Молодец. Вот так. Хорошо. Да, молодец, Уилл, ты почти всё сделал правильно. Успокойся и не плачь. Не плачь, ну же. – Генри прижал хныкающего Уилла лбом к своему лбу, продолжая тихо успокаивать. – Давай уберём это? – указал он на булавки в пальцах. Уильям смог лишь единожды опустить голову, соглашаясь с Генри, и тот начал потихоньку вытаскивать каждую булавку. Во время этой процедуры стало ещё больнее, и Уильям жмурился и выдавливал этим слёзы, стараясь не разреветься. — Полежи здесь немного. – попросил Генри. – Я принесу тебе пластыри. – Уильям кивнул и измотано разлёгся на диване. Генри быстро сходил за всем необходимым и совсем скоро вернулся, приступив к перематыванию пальцев пластырями. – Чуть позже мы их полечим как следует. И к празднику они уже не будут у тебя так болеть. – Генри выдал грустную улыбку. – Вот видишь? Ну, успокаивайся. Я больше не трону тебя. Рождество на носу, и я не сделаю тебе больно. Так что не хнычь. И соберись уже, что ты такой тряпочный? — А к-как...если очень больно. – Уильям вздохнул и шмыгнул носом. — Ты же понимаешь, что это было необходимостью? – Генри поцеловал его в верхнюю разбитую губу, на что Уильям немного отпрянул и слегка покраснел. Ну а как ещё реагировать? Генри ему чуть в рот не залез. – Нужно понимать ценности, которые окружают тебя всегда. Какой бы период жизни у тебя ни был. Теперь ты ценишь моменты, когда я добр к тебе? Когда не чувствуешь боли? Уильям не понимал, каких рассуждений Генри от него требует, но поддакнул на всякий случай. Сморщился в очередной раз от боли в спине и пальцах и подавил желание взглянуть на них. — Это хорошо. – сказал Генри. – Пойдём, ты ляжешь поспать. Тебе нужно набраться сил перед Рождеством. Праздники, как-никак. А я потом съезжу кое-куда, как уложу тебя. — Пожалуйста...Генри, я...могу я тебя попросить? – Уильям отвёл взгляд, чувствуя себя каким-то опозоренным. Ему бы следовало молчать, после всего того, что Генри с ним сделал. А он...: – Не знаю почему, н-н-но мне страшно. — Страшно? – переспросил Генри. – И что же тебя так волнует? — Побудь со мной. – быстро проговорил Уильям. – Побудь, пожалуйста, я х-хочу. Чтобы ты побыл н-немного. Рядом. Умоляю. Совсем чуть-чуть. Н-не хочу я оставаться од-дин. – высказал он, увидев несколько удивлённый взгляд Генри. – Это так странно. Но. Пожалуйста. Я б-больше ничего от тебя не требую... — Да, да, хорошо. Не нервничай так. А что с тобой, Уилл? Что тебя так тревожит? — Просто. Я просто не хоч-чу быть один. – пробубнил Уильям. И почувствовал себя таким ужасным и мерзким. Но эти чувства отступили, как только Генри снова его поцеловал и сжал в объятиях так, что не было боли, холода и страха. Уильяму стало вдруг очень тепло, а мысли о произошедшем пять минут назад улетучились. Он вообще больше не мог думать. Ему внезапно захотелось уснуть, хотя до этого сна не было ни в одном глазу. Генри больше ничего не сказал. Они просидели в тишине полчаса. Уильям чуть ли не задремал, пока Генри обнимал его и целовал иногда в ухо. Это уже не было мерзким и странным. Теперь это было приятным и согревающим. Уильяму было плевать на эту странность. Ему хотелось сидеть вот так вот – и всё. Не тосковать и не скучать больше. Не помнить обо всём ужасном и ценить хорошее, что происходит в данный момент.