Моё прощение – твоя расплата

— Чувствую, телефон скоро взорвётся, – иронично сказал Генри, усмехнувшись. – Как забавно, что звонки поступают не от моих дорогих и любимых родственников, а от наших ценных сотрудников. – Подкинув в воздух стеклянный шарик тёмно-красного цвета, Эмили оглядел его с разных сторон и повесил на одну из нижних веток рождественской ёлки. — А-а, что, т-твои близкие тебе совсем не звонили?...– решил спросить Уильям, дабы как-то продемонстрировать свою внимательность и заинтересованность в разговоре. Он неуверенно потянулся к белой коробке с красивой золотистой надписью "Сокровища Вашего Счастливого Рождества". Достал оттуда крупный шар с волнистыми узорами и снежинками и передал его Генри. — Роза звонила, конечно. Но наш разговор длился не более двух минут. – Генри вздохнул. Повесив на верхушку ёлки ещё два разноцветных шарика и стеклянную фигурку в форме оленёнка, он присел поближе к Уильяму и принялся перебирать содержимое коробки. – И большую часть этих двух минут я разговаривал с Сэмми, а не с ней. – в этом высказывании отчётливо слышались обида и досада, Генри хоть и старался скрыть это, но всё равно было легко понять, что он сейчас чувствует. — А ведь за этот месяц она мне почти не звонила. – пробормотал Эмили сквозь зубы, будто воспроизводил мысли в слух, чего явно делать не хотел. – Это обидно. Это очень обидно. Неужели она решила полностью меня забыть? – повернулся он к Уильяму. – И больше не общаться со мной. Ей на меня теперь плевать? Генри последние пятнадцать минут пребывал в не очень-то хорошем расположении духа, думал о Розе и Сэмми, злился на них и высказывал свои сожаления насчёт того, что в том, что нет рядом с ним сейчас его родни – виноват и сам Генри, не только Уильям. В целом, настроение у Генри очень быстро меняется, и сейчас оно у него такое себе. В таком состоянии Эмили может запросто разозлиться на какую-нибудь мелочь. Да так, что Уиллу потом будет очень-очень плохо. Немного дрожащим от волнения голосом Афтон попытался утихомирить Генри, тихо проговорив: – Ей н-не плевать, она сейчас беспокоится за...Н-ну, свою будущую жизнь. И за Сэма. Она бы тебя никогда не забыла... — Просто это всё очень печально. – Генри грустно улыбнулся. – Я по ней скучаю. Даже очень. И по-прежнему люблю её. Жаль, что пришлось пойти на развод, ради её же здоровья. – взяв Уильяма за наручники, что и в канун Рождества были на нём, Генри осторожно подтянул его к себе, – К счастью, мне не слишком одиноко и скучно. Теперь Рождество празднуем только я и ты. Наверное, я не побоюсь сказать, что чуть-чуть рад этому. Так странно и необычно проводить его именно с тобой. А ты как себя чувствуешь? Этот беспритворственный и неумышленный вопрос показался Уильяму таким внезапным и неожиданным, что он молча уставился на Генри, не зная что и ответить. Тот поразглядывал его несколько секунд, а потом осторожно сжал скованные запястья Уилла в своих ладонях, сменив ощутимость холодного металла прикосновением нежными и тёплыми пальцами, – Ты мне что-то не договариваешь, Уилл, ты какой-то потерянный и грустный. Тебя что-то беспокоит? Или болит? — Я в полном порядке...– еле слышно произнёс Уильям. Он сам не понимал, какое у него сейчас настроение. День проходил вполне себе неплохо. С утра Генри был весел и оптимистичен, не вёл себя чересчур грубо и не намекал своим поведением на хоть какие-то обиды и жестокие желания. Всё было отлично, он пришёл к Уиллу, поздравил с наступающим Рождеством и, хоть делать это было уже достаточно поздно, позвал помочь до конца украсить ёлку. Они не торопились. Немного перекусили, глянули какую-то передачу по телевизору и только потом принялись за наведение волшебства на достаточно высокой и пышной ёлке. В гостиной и коридоре нижнего этажа уже всё было украшено, но до сегодняшнего дня Уильям этого не замечал. И вот сейчас Генри и Уильям почти закончили. Вся ель была обвешана красивыми фигурками, гирляндами, искусственными свечами и шариками. Процесс её украшения действительно немного поднимал настроение. По крайней мере, через несколько минут молчания, в которое Уильям и Генри наносили на ель новые прекрасные украшения, Эмили чувствовал себя очень даже превосходно. – У м-меня руки болят. Почему я не могу снять их? – Уильям неуверенно указал взглядом на наручники, – На с-сегодня?.. — Сегодня тебе их снимать тем более нельзя. – одновременно с нравоучением и пониманием в голосе ответил Генри. – У нас же будет праздничный ужин, много еды и кухонных приборов. Не хочу, чтобы ты совал свои руки куда не следует. Может быть, я их сниму, но попозже. После ужина. Хорошо? На часах всего лишь половина пятого, Уильям кивнул без особой радости и понурил голову, сверля взглядом коробку из-под ёлочных украшений. – ... Н-неужели в это Рождество у тебя хорошее настроение? — А с чего бы ему быть плохим? – задался вопросом Генри. – Да, сегодня я, увы, не с Розой и Сэмом. И мне из-за этого в самом деле тоскливо. Но нельзя же всё время так себя выводить и накручивать. Ты же помнишь? – нужно всегда искать и ценить хорошее. Не стоит так себя доводить, Уилл, не порть всем настроение, лучше вытащи-ка вон ту игрушку. – Генри ткнул пальцем в коробку, вставая на ноги, – Почти закончили. Осталось ещё звезду повесить.  — ...И что ты собираешься делать весь вечер? – Уильям подал ему единственную фигурку ангела из коробки, что была сделана из обычной пряжи, и Генри переместил её на ветки с забавными игрушками в виде улыбающихся зверушек. — Не я, а мы. Прекрати обделять себя, будто расстояние между нами миль двести. Это Рождество празднуем мы, Уилл. Только мы. И мне не нравится, когда ты так отдаляешься от меня. Давай будем относиться ко всему проще, это же праздник! Почему бы не повеселиться? Уильям постарался немного расслабиться, показать полное согласие и несмущаемость, но, судя по всему, это у него ужасно выходило, ибо Генри не отводил от него ожидающего и подбадривающего взгляда, а затем испустил замаянный вздох. – И почему ты у нас такой зашуганный и растерянный? Давно пора понять, что я не причиню боль, когда этого не требуется. Успокойся, пожалуйста, сегодня у нас замечательный день, праздник. А что такое праздник? – требовательно  поинтересовался Генри у Уильяма. — Хорошее настроение?... — Совершенно верно. – Генри положил руку Уильяму на талию, чтобы прижать к себе. Второй обхватил за плечо, сжав так, что Уильям был вынужден послушно пристроиться рядом и не совершать попытки отстраниться. На Генри были обычные штаны и его любимая клетчатая рубашка зелёного цвета, от которой исходил привычный и какой-то слишком родной запах. Дурманящий и приятный. Для Уильяма он был, как в старом родном доме, как в любимой мастерской или в личном кабинете. Запах чего-то очень дорогого душе и сердцу. Уильям и не собирался пытаться сопротивляться объятиям. Наоборот, если бы он сидел без наручников и был бы менее сдержанным и трусливым – обнял бы Генри в ответ. Просто так. Потому что очень хотелось. И всё-таки, не способный сдерживать себя, от того, что тело вдруг стало таким тяжёлым и сильно захотелось спать, Уильям положил свою голову Генри на плечо, игнорируя пробежавшие в этот момент по коже мурашки и жуткую неловкость и панику. Слава всем святым, Генри не отреагировал на это как-то бурно. Он только погладил несколько раз Уильяма по месту чуть ниже плеча, словно зачаровывающе произнося: – Замечательно. Ты же знаешь, что сейчас я не сделаю тебе больно? Ты же не боишься меня? — Нет. – Эмили одобряюще промычал и чмокнул Уильяма возле правого глаза. Веки будто слиплись, Уильям чувствовал, что уже не может их открыть, но его это вполне устраивало. Ему нравилось не напрягаться и не думать о чём-то. Нравилось не заострять внимание на происходящем в реальности и безмолвно сидеть в объятиях Генри, не вспоминая о существовании чего-то ужасного. Афтон окончательно расслабился, вдохнув запах рубахи Эмили, в такой обстановке ему было не так страшно и тоскливо. — Молодец, не грусти сегодня больше, ладно? Давай будем делать вид, что мы счастливые и довольные жизнью люди? – саркастично предложил Генри, улыбнувшись уголками рта. – Так нам будет легче. – он перестал держать Уилла за плечо, дотянулся до большой и красивой звезды золотого цвета, что лежала на дне коробки. – Кто у вас в семье обычно вешал её на верхушку? – поинтересовался Генри. — Лиз, – пробормотал в ответ Уильям. – Иногда М-майкл отбирал у младших и вешал сам. — Какой у тебя суровый парень, – нарочито гордо промолвил Генри. – Всё хотел делать сам. Далеко пойдёт...А у нас Сэмми и Шарлотта всё украшали вместе. Они всегда были не разлей вода и друг без друга никуда. Интересно, как Сэм сейчас проводит Рождество в компании бабушки и дедушки. Без Чарли. Последние слова показались настолько отвратительными в такой хороший момент, – когда настроение, вроде бы, улучшилось, – что Уильям молча и стыдливо отвернулся от Эмили, чтобы тот не всматривался ему в лицо. Замечая, что разговор снова зашёл на болезненные и неприятные темы, Генри поджал губы и отвёл взгляд куда-то в стену. – Прошлое Рождество было значительно лучше, конечно. Но это не повод так печалиться. Тогда нам было хорошо и можно приятно поностальгировать. Какое веселье царило в пиццерии... Помнишь визит нашего "Санта-Клауса"? Уильям кивнул, припомнив события прошлого года, и лицо его тут же норовило выдать улыбку: как раз в канун Рождества в пиццерии решили устроить весёлое мероприятие и переодеть одного из сотрудников в Санта-Клауса, дабы он развлекал маленьких детей и выполнял прочие обязанности доброго и всеми любимого чудотворца. Дети бы просили у него чего-нибудь, а после играли бы в разные подвижные игры. Из работников вызвался один доброволец, который вообще не относился к этой затее серьёзно. Главное, что малышня, увидев его на сцене, была в восторге. И всем было весело. Но что-то потом явно пошло не по плану, ибо этот Санта-Дурень в прямом смысле чуть не обделался во время игр. – Он, вроде бы, съел что-то не то, прежде чем начать развлекать детей. – Генри улыбнулся во весь рот. – По-моему, это был его испорченный обед. — ..Н-ну да. Он ещё пытался отойти, но мелкие просили его не уходить. – добавил Уильям, совсем слегка улыбнувшись уголками губ вниз. — Да-да, помнишь выражение его лица? – спросил Генри на грани смеха. Видимо, вспоминал покрасневшую мину того бедолаги, с выпученными глазами, так ещё и в костюме Санты. – Он от напряжения раскраснелся. Представляешь, что бы было, если бы он навалил в штаны? Какая бы была реакция у детей? Интересный визит Санта-Клауса, ничего не скажешь, – И Генри, и Уильям не сдержали смеха, вспомнив о прозвищах, которые потом этому парню давали, – "Санта из уборной", "Санта в свисающих штанах", – начал перечислять Генри. – "Переевший чудотворец", как там его ещё называли? "Туалетный Санта"?  "Мистер, летящий на оленях к толчку". На пальцах не пересчитать, сколько ему придумали кличек. Когда этого пацана в последний раз называли по имени его товарищи? — С того Рождества точно никогда. – пытаясь удержать смех, заявил Уильям. И после этого моментального веселья и счастья ему вдруг стало как-то не по себе из-за того, что у них с Генри выходит такая обыкновенная и позитивная болтовня. Он попытался принять настороженное и привычное для себя выражение лица, Генри эту попытку просёк и развернул Уилла к себе, сложил руки ему на затылке. — Ты милый, когда улыбаешься и смеёшься так искренне, без умысла. – уверил Эмили, изящно погладив Уильяму волосы. Затем неспешно довёл руки до нижней части лица и плавно переместил к худым и бледным щекам. – Лучше продолжай лыбиться. – Генри подмигнул. Непонятно было, что этим он хотел сказать, но Уильям почему-то послушался и заставил себя  вернуть свою улыбку. Это ведь было правильным. Лучше с простыми и дурными шутками, чем с горечью и тревогой. — Правильно. Ты так хорошо выглядишь в данный момент. Кстати, говорят – хорошее настроение укрепляет иммунитет. Тебе это необходимо. Ты у нас постоянно болеешь. – Генри опустил голову, принимаясь внимательно рассматривать звёздочку в своей руке, будто видел её впервые. — А Майкл, он...что, один будет?..– вдруг спросил Уильям. Эти весёлые воспоминания навели его на мысль о сыне, который находится в Харрикейне. Так рядом и так далеко одновременно. – В Рождество? – Как давно он не видел Майка. Своего старшего сына и поистине трудного подростка. Всю свою жизнь Уильям считал, что ненавидит этого отпрыска, уверял, что Майкл вовсе не его сын. Парень всегда был таким непослушным, грубым и жестоким. Его непослушание жутко выбешивало, и иногда Уильям подумывал избавиться от этого мальчишки. Так, как избавился от тех мелких детей. Но теперь Уильям испытывает совершенно иные чувства к сыну. Он думает о нём, беспокоится за него, скучает. Почему он, чёрт возьми, допустил такую ужасную жизнь для Майка? Почему так презирал родного ребёнка? Сейчас Уильям вообще не отдаёт отчёт своим действиям, что совершал когда-то. Он был эгоистом, отнял жизни невинных детей. И ненавидел собственных... Избивал, кричал, жестоко наказывал, запирая в кладовке или подвале своего дома. Что ж, ненависть и презрение к Уильяму будет вполне заслуженным отношением со стороны Майкла и окружающих. — Он же с Дэвисами. – напомнил Уиллу Генри. – Майки хоть и тяжело, но я уверен, что он выдержит. Рядом ведь взрослые, тебе нечего бояться за него. Парень вполне привыкает к жизни без своего родного отца. – наверняка это была очередная издёвка. Генри же очень любил так насмехаться, ему нравилась реакция Уильяма на его выходки. У этого психа прям настроение поднималось, когда он видел, что его слова задевают за живое или тревожат в будущем. И при этом своём нахальстве и жестокости Генри ужасно злился, если Уильям начинал огрызаться и перечить ему в ответ на издёвки. В таких ситуациях Генри полагал, что Уильяму не грех и по лицу зарядить. Поэтому сейчас Афтон решил угодить ему и помолчать лишний раз, нахмурив брови. — Не дуйся, я правду говорю – Майку без тебя куда лучше. – Генри поднял звезду, показав Уильяму, – Давай вместе повесим? – предложил он, в ответ на слегка непонимающий взгляд Уилла. – Всё-таки в это Рождество здесь находишься только ты. Здорово ведь действовать сообща и поддерживать друг друга хоть в такой день? – Генри не пришлось ждать ответа на свой дружелюбный и безобидный вопрос – Уильям быстро согласился на это предложение. Они оба встали с ковра — не без трудностей, конечно. Уильяма пришлось буквально волочить и держать намертво. Их головы были теперь почти на уровне верхушки ёлки. Генри протянул звезду так, чтобы Уильям её ухватил, а после накрыл руку Афтона своей кистью. При этом у Уильяма задрожали руки, и ноги чуть не подкосились. Если бы Генри не был рядом, Уильям бы больно упал на пол. Он крепче сжал в своих пальцах ёлочную игрушку, понимая, что его дыхание по неизвестной причине участилось. В груди всё трепетало, и это заставило всё тело неметь и леденеть. – Что с тобой? – поинтересовался Генри. Его кисть стала слабее держать руку Уильяма. – Эй, что с тобой? Уильям. Уилл не предпринял попыток что-то объяснить – он ведь даже не знал, что и как именно должен был рассудить. Если Уильям не находил логических и адекватных мыслей по поводу своих чувств, то как ему нужно распинаться перед Эмили? Уильям мог бы сейчас всем телом полететь назад, но его придерживал Генри. И хорошо, что придерживал. Этот факт был чудесен одним своим существованием. Уильям был будто бы счастлив из-за того, что именно Генри рядом. Что именно Генри не позволит Уильяму навредить себе, будет продолжать спрашивать о самочувствии и просить не грустить в рождественские праздники. Будет обнимать и говорить. Не будет бросать. В данный период своей жизни Уильям сравнил бы Генри с чем-то действительно ценным. Полное безумие и страх из-за всего что происходит, захватили бы его мозг, тело. Но Генри своим присутствием не позволял этому случиться. Он был как камень, тянущий на дно. И как спасательный круг, без которого Уильям попросту утонет. Так странно, наверное, видеть в мучителе спасителя.

***

01:34 Нога скользнула по мокрой от снега крыше террасы, Майк не выстоял и упал на спину, покатился к концу крыши и шлёпнулся в сугроб. Падение вышло безболезненным, но мокрым и холодным. Снег оказался за шиворотом, под рукавами куртки, даже в ботинках. Майк тихо выругался и с трудом вылез из сугроба, ему стало ещё хуже – мокрый снег попал и под водолазку. Всё-таки парню стоит лазить через окно аккуратней, какими бы  превосходными не были его способности ходить по крышам, из-за снега поверхность скользкая и запросто можно сорваться вниз. И уже не в сугроб, а на твёрдый асфальт. Так без сломанной руки или ноги не останешься. Потому нужно действовать осторожно и не торопиться. Майку сейчас действительно не было смысла торопиться. Он даже не знал, куда хочет пойти. Мальчику просто хотелось побыть одному. Не в компании Дэвисов или полицейских, а одному. Отца продолжали искать, но не так упорно. А на время праздников об Афтоне старшем и вовсе, кажется, забыли. Новости уже не вещали информацию о неизвестном преступнике, который совершил похищение, полицейские не так часто разъезжали по Харрикейну ради продвижения расследования. Всем резко стало плевать. На отца, на пугающие события, на Майка. А может всем действительно насрать на нынешнее положение Майкла. Для полиции это – обычное дело, которое надо раскрыть. И они будут продолжать его до тех пор, пока не найдут похитителя или не примут решение, что Афтона вряд ли возможно найти. Или подумают, что он уже давно мёртв. А на Майка, на самом деле, всем плевать?... Почему никто никогда не предполагал, что отца не смогут найти? Почему никто не думает о таком исходе? Что будет с Майком, если его отец окажется убитым, или же беглецом, который в самом деле исчез с радаров только ради того, чтобы избежать наказания за преступления? Да и вообще – если Уильяма Афтона найдут, то не позволят находиться на свободе. Он всё равно отправится за решётку, либо в психушку. А куда денут его единственного сына, у которого тоже в достатке личных проступков? Захотят ли Дэвисы жить с Афтоном. С тем, чей отец убивал и в принципе был ужасным человеком. Ведь наверняка большинство жителей Харрикейна уверено, что Майк такой же. Ужасный и жестокий. Качества отца точно передались ему, если учесть события 83-го года. – так определённо считают окружающие . И Дэвисы сто процентов к ним относятся. Майк никому не нужен. Он так считает. И он не знает даже о том, какой будет его жизнь через год, полгода, да чего уж там! Что ждёт через месяц? И как Майкл Афтон будет уживаться в мире, где к нему будут относиться с подозрением и отвержением. Мальчик не находил себе места последние пару недель. Везде Майку казалось, будто он лишний и...нежеланный. Ему здесь не рады. Он вообще больше никому не нужен. Всем просто противен. Действительно, вряд ли за Майка захотят взять ответственность, когда дело с каким-никаким завершением, но закроется. Отец хоть и ненавидел сына, но был вынужден кормить и содержать его. А теперь Майк будет предоставлен сам себе. Для пожилых Дэвисов он будет обузой. Для других – какой-то неприятностью. С мыслями о том, что в этом мире Майк – нежелательный чужак, парень походил вокруг дома Дэвисов, посидел на крыльце. Сегодня, вроде бы, должен был быть хороший день...Рождество. Майк никогда не предавал значение этому дню, было как-то безразлично. А в этом году Рождество вообще какое-то неправильное. Отвратительное! Вокруг всё выглядело ярко, пышно, радостно, благодаря снеговикам, наряженным домам и рождественским ёлкам, что были видны в окнах. Но всё это не казалось Майку хорошим, настоящим и правильным. Майк даже мечтал о том, чтобы всем людям сейчас вокруг стало плохо, так, как было плохо ему. Чтобы не было праздника и радости. Чтобы счастливые и любящие семьи не сидели возле каминов и ёлок и не обнимались, не общались и не радовались Рождеству. Не пели весёлые песни. Майк не хотел чувствовать себя не в этом обществе. Не хотел казаться чужим и одиноким. Мальчик встал со ступенек крыльца дома мистера и миссис Дэвис. Ноги сами понесли его к забору, затем по тротуару, в сторону родного дома. Туда, где Майку и место. "Брось так накручивать себя." Он продолжал идти. Ибо не знал, где ещё он сможет выпустить пар и почувствовать себя на своём месте. С неким отчуждением и опасением Майк осмотрел свой дом снаружи, ещё не пересекая дорожку, что вела ко входной двери. "Вернись. Не занимайся ерундой. С ними же лучше." Но нет же. Майк хотел сейчас быть именно там. Дома. Там, где всё происходило и развивалось. Там, где всё неправильное и неадекватное казалось нормальным. У Майка был запасной ключ, с помощью которого он и открыл дверь. Пустой дом, холодные стены, одиночество, что стоит прямо в воздухе и ударяет в нос и глаза своей острой ощущаемостью. "Это не тот дом, который тебе нужен." "Да, но это тот дом, где мне положено быть." По крайней мере, Майка весь день тянуло сюда. Такое впечатление, что Майкл не появлялся здесь несколько лет. Всё такое знакомое и одновременно незнакомое. Этот дом словно не был реальным. Он лишь иллюзия и коридоры из мыслей, воспоминаний собственного разума. У Майка будто бы давно уже нет родного дома. Было непонятно – а что Майк здесь делает? И это то место, куда его так тянет? Да. Здесь всё родное, настоящее. Каждая вещь, каждая комната представляет собой историю, мир, который был для Майка родным. Родных людей, с которыми Майк жил, которых любил, которых потерял... Майк обошёл весь дом по несколько раз. Словно снова пытался что-то найти, к чему-то прийти. К чему?  И эти стены и комнаты навевали воспоминания. Гостиная, где часто играли мультфильмы, туповатые сериалы. Где Майкл и младшие всё время ссорились – видите ли, одним нужны мультики, а другому, то бишь Майку, – приставка или фантастический фильм. Вот кухня, где однажды вся семья готовила праздничный ужин на протяжении всей второй половины дня. Кухню после этого предстояло убрать. И все были в муке, в тесте, уставшие, даже папа. Но зато какой потом был вечерний пир! Просторная комната на втором этаже с розовой мебелью. Куклы, прочие игрушки и платья валялись везде. Всё по-прежнему было так. Словно Элизабет и не умирала. Будто даже сейчас Майк видел её, играющую в одну из своих любимых кукол, одетую в малиновое платье и с бантиком на голове. Самая большая комната. В ней царили тёмные и светлые оттенки синего, белый шкаф, детские игрушки, плюшевый медвежонок. Тут Майкл видел перед собой маленького братишку. Очень пугливого, с красными из-за частых слёз глазами и маленькими ручонками, что всегда так отчаянно сжимали плюшевого Фредбера. Младший брат Майка был таким трусливым...Но никогда не причинял ему серьёзный вред. А Майк просто насмехался и издевался над ним. Ни за что. Он просто не чувствовал любви со стороны отца и выплёскивал эмоции гнева и ярости на мальчишку. Господи, как так можно было поступать с родным братом? Майк такой же, как его отец. Он взял плюшевого Фредбера в руки, покрутил, зачем-то осмотрев медведя. Эта игрушка была самой любимой у младшего брата Майка. Мальчик никогда не расставался с ней, иногда, кажется, даже разговаривал. Медведь был для него своего рода талисманом, а теперь, – когда мальчонка мёртв, – единственной памятью о нём. Настоящей. Майку казалось, что в этой плюшевой игрушке сохранилась частичка души его маленького брата. Все те секреты и страхи, что тот когда-либо рассказывал только этому Фредберу, ибо у младшего Афтона никогда не было друзей. Какого же ему было тогда, когда даже старший брат издевался над ним? — Прости меня, – прошептал Майк плюшевому Фредберу, будто хотел донести эти слова до родного младшего братишки. Тот ответил молчанием. – Чёрт, прости меня, пожалуйста, прости...– на такие раскаяния Майкла игрушка продолжала упорно молчать. Простипростипростипростипростипрости! Майк не положил медведя обратно на постель, а взял с собой и покинул комнату. Прошёлся заново по всему дому и оказался в гостиной. На полках шкафа, который стоял недалеко от телевизора были фотографии. Единственное место, где и хранились все альбомы и семейные фото. Осмотрев всю полку, путешествуя в прошлое, в свои давние воспоминания, Майк оглядел каждую фотографию в деревянных рамках. Взглянул на маму, что так по-доброму смотрела на него с изображения. На улыбающихся младшего брата и сестру. На отца, который и на этом фото улыбался только губами, а его серые глаза оставались пустыми и холодными. Его улыбка всегда представляла собой такое зрелище. Он хоть когда-нибудь улыбался по-настоящему? Каким бы говнюком ни был Афтон старший, Майк скучал по нему. Скучал, наверное, по семье в принципе. Из-за своего одиночества и страха перед будущим. Как они все смогли привести самих себя и нынешние события именно в такой расклад? Майк давно понял одну вещь – Афтоны никогда не были приличной и хорошей семьёй. У каждого свои заботы, неправильное понимание происходящего, полное подчинение, либо же – наоборот. Любовь у каждого выражалась по-разному, если вообще была. Мама любила и берегла Майка и младших. Умерла. А отец их не любил. Ну, Майка определённо. И Майкл из-за этого злился абсолютно на всех и пытался сделать и других несчастными. Например, своего младшего брата. Хотя бы ради благодарности любимой и самой лучшей маме на свете Майк мог бы позаботиться о своих младших. Но не делал этого. И допустил их смерть. А теперь рядом с Майком нет даже отца. Которого Майк ненавидел (и ненависть эта была, как парень понимал, взаимная), но так в нём нуждался. Хотя бы просто потому, что отец был для Майка единственным родным человеком. Теперь уже никого нет. Майк теперь один. Надежда на то, что отца найдут, оставалась, но от его возвращения ничего особо не поменяется. И их взаимоотношения, в том числе. Майк взял одну из фотографий, что была не в рамке, а просто валялась на полке. На ней Майку ещё только десять лет. Его со всех сторон окружает семья, его близкие люди. И кто бы мог подумать, что Майк лишится всего этого? Лишится своих родителей, брата и сестры? Почему ему суждено оставаться одному? Без родных лиц, голосов, рук. Что с ним теперь будет? Майк не хотел жить у Дэвисов, не хотел жить у кого-либо ещё. Он хотел, чтоб всё это оказалось сном. Чтоб его семья была жива и здорова. Чтобы все они были счастливы и близки друг к другу. Чтоб любили. Как жаль, что это желание Майкла неисполнимо. Перед ним выстроились стены из множества преград и страданий, которые ему придётся пройти. Его жизнь точно никогда больше не станет прежней. И навряд ли этот новый период Майку понравится. — Счастливого Рождества, – проговорил мальчик, в упор глядя на улыбающуюся с фото семью. Его рука начала непроизвольно дрожать, а пальцы сжиматься и мять фотографию, – Я люблю вас. – Какие бы поступки Майк не совершал, он всегда любил их. Свою маму, брата и сестру. Пытался даже полюбить отца. Но бездельничество и эгоизм Майка по отношению к проблемам каждого члена семьи тоже являлись причиной его несчастья. – Мам, прости меня, – Майк должен был извиниться. За то, что позволил произойти всему этому. За то, что не позаботился о всех. За то, что был такой сволочью и эгоистом. – Все вы, пожалуйста, простите, – ему не хватило воздуха и сил, и Майк испустил глубокий выдох, который вернулся в образе всхлипа. Глаза заслезились. Майк вытер их и попытался успокоиться, но слёзы вновь заволокли всё мутной пеленой. Майк заплакал. Сначала тихо, почти беззвучно, а позже забился в угол и зарыдал. Так громко никогда, наверно, не ревел. Он спрятал лицо в коленях, плача, прижимал к своей груди фотографию. Выплёскивал все эмоции, что долго скрывал и сдерживал. Которые смог проявить только, когда оказался в родном доме. Ненависть, печаль, отчаяние. Никто никогда не поддержит его так, как это делала мама. Не развеселит, как Элизабет. Не будет к нему такой заботы. Столько раз Майк это осознавал и столько раз не позволял себе рыдать. Надеялся на хорошее, на улучшение взаимоотношений с отцом. А теперь, когда Майк знает о поступках отца, о том, что даже если папу найдут, то его сто процентов осудят и отправят в тюрьму, все надежды на лучшее просто рушатся на глазах.

***

— А что? Разве ты не хотел бы приодеться? – с улыбкой спросил Генри. Уильям с изумлением и непониманием глядел на него и на фиолетовую рубашку, что была у Эмили в руке. — Т-т-ты что, не выбросил её?... – Уильям не верил своим глазам. Генри предлагал ему надеть его собственную одежду. Любимую рубаху, которую, как Уильям думал, Генри должен был выбросить уже давно. — А зачем выбрасывать? Никогда не знаешь, пригодится тебе эта вещь или нет. Я подумал, что сохранить её будет лучше и правильней. – с этими словами Генри кинул рубашку в руки Уильяму. – Надевай. Не успел Уильям возразить по поводу наручников, как Генри подошёл к нему, вытаскивая из маленького кармашка в своей рубахе ключ. Он снял с Уилла наручники, целуя при этом действии чуть выше подбородка. – Как оденешься, их снова придётся надеть тебе. Ладно? – Уильям кивнул. Он накинул поверх футболки свою фиолетовую рубашку, всунул руки в рукава и застегнул пуговицы. Для себя Уильям подметил, что она была постирана и поглажена. Приятно пахла и сидела на теле хорошо и удобно. – Вуаля! – воскликнул Генри, – Ты теперь ещё лучше выглядишь. Она тебе по-прежнему идёт. Удобно же, правда? — Да, – просиял Уильям. Он не мог не показать своей радости. — Это здорово. – Генри улыбнулся шире, – Ты такой счастливый. Как мало тебе нужно для счастья. – он внезапно опечаленно вздохнул. – Вот бы меня кто сделал счастливым. Хотелось бы жить, как нормальные люди. А не вот так...Ты согласен со мной? — К-конечно. — Я и не удивлён. Ну, мы со всем справились и теперь точно свободны. Почему бы не посмотреть фильм? Какой бы ты предпочёл? Уильям оглянулся на Рождественскую ёлку, пожал плечами. – ...А ты? — Не знаю даже...– проговорил Генри. – Я новые кассеты и диски не покупаю. — П-почему? — А какой смысл? – задался вопросом Генри. – Зачем тратиться попусту? Ты же понимаешь – нам недолго осталось. При последней фразе Уильяма бросило в заметную и сильную дрожь, а сам он помрачнел. Генри опомнился и попытался сгладить всё шутливой улыбочкой. – Не думай ты об этом сейчас! Что загоняться-то? Сегодня всё же идёт превосходно. Слушай, я пойду сейчас поищу, что нам можно глянуть по телевизору. А ты посиди пока. Лады? — Лады. – ответил Уильям, обратив внимание на то, что перед тем, как исчезнуть в коридоре Генри заговорщически улыбнулся. Уилл поглядел на украшенную ёлку, размышляя о том, какое всё вокруг странное. Оно окружает тебя своей яркостью и пышностью, но страхи и неразбериха эмоций никуда не деваются. Правда, Уильям изо всех сил старался не думать о плохом, радоваться, искать хорошее. Но его опыт и мозг продолжали искать подвох во всём происходящем. Телевизор работал. Шла какая-то передача. Уильям не прислушивался к ней, он тупо смотрел в экран, не вникая, что вообще там происходит и о чём там говорят. Часы показывали примерно два часа ночи. Уильям не хотел спать – за эти дни, которые Генри дал ему в качестве передышки, он неплохо выспался и не чувствовал усталости. В его голове сейчас мелькали воспоминания прошлых праздников. Как он праздновал когда-то Рождество с Кларой. Когда все ещё были живы. Ему помнилось, как в традиции Рождества входил парный танец. Когда дети засыпали, а подарки уже ожидали их пробуждения к утру, поздним вечером Уильям и Клара обязательно танцевали, проводили время вместе, уделяли друг другу всё своё внимание. Эти вечера праздников, совместное время, ласки и любовь – самые, наверное, лучшие моменты в жизни. Уильям вздрогнул, когда его скитания по воспоминаниям и забытье нарушили, закрыв глаза рукой. Уилл откинулся на спинку дивана, пытаясь повернуть голову и увидеть нарушителя его покоя и почувствовал возле своего уха тёплое дыхание. — Угадай, что это всё значит? – тихо задал ему вопрос Генри. — Что?.. — То, что для тебя у меня есть кое-что. – руку с глаз Уильяма убрали, и Афтон увидел, как Генри держит перед его лицом маленькую светодиодную лампочку. Круглой формы, работающую на батарейках. – С Рождеством! – Генри звонко поцеловал ошарашенного Уилла в щёку. – Это для тебя. Чтобы ты не сидел в темноте, когда находишься в подсобке. – он всунул ему в руки свой подарок, а Уильям так растерялся, что даже не знал, как отблагодарить Эмили. Он вообще ничего не мог сказать. — Я тебе книг принесу, хочешь? Чтоб ты не скучал. Теперь ты сможешь читать, пока будешь сидеть там. – Генри уселся возле Уильяма на диване. На столик он положил какую-то кассету, – Ещё я нашёл фильм, который мы с тобой не смотрели. И сам я его, по-моему, давно видел. Не помню уже, какой там сюжет. — Я...Ты, то есть, ну, я, это...сп-пасибо...– пролепетал Уильям, рассматривая лампочку. — Всегда пожалуйста. – Генри взял его за щёки пальцами и повернул лицом к себе, – Рождество же, нужно дарить друг другу подарки. У тебя вот тут всё порозовело, – Генри показал другой рукой на лицо Уильяма, указывая на место чуть ниже скул. – Смущаешься? – с насмешкой спросил он, нахально улыбаясь. Кажется, Уильям покраснел ещё больше, ибо по лицу Генри можно понять, что он едва сдерживает смех. Чтобы не казаться таким смешным, Уильям попытался сменить тему разговора: – А к-когда мы нормально поедим? – за этот вечер они с Генри только пили чай и съели несколько пирожных, которые купил Эмили. — Ты собираешься сегодня ложиться спать? – поинтересовался Генри. Уильям задумался и чуть позже отрицательно помотал головой. – Тогда наедимся, как только почувствуем усталость. Я знаю, что для организма ложиться спать сразу после еды не очень полезно, но нам можно же сегодня позволить себе такое? — Н-ну да. — Значит, поедим позже. – Генри неожиданно для Уильяма встал и удалился быстрым шагом на кухню. Но совсем скоро появился. С бутылкой виски и двумя стаканами. – ...А сейчас мы просто насладимся моментом. У нас же всё хорошо. Да, Уильям?

***

Прошло где-то два часа. Всё это время Уильям и Генри молча смотрели телевизор. Генри был, видимо, заинтересован в просмотре фильма и потому не говорил чего-либо, а Уильям молчал на всякий случай, чтобы лишний раз не тревожить и не бесить Эмили. Да и сил переговариваться не было. Оба выпили всю бутылку виски, и, если начистоту, именно Уильям осилил большее количество стаканов. Ему просто хотелось развеселиться, а спиртные напитки помогают в этом лучше всего. К тому же, он давно не выпивал, отвык от этого. А ведь для него это всегда было таким удовольствием и успокоением. Потому уже после часа "киносеанса" башка у Уильяма кружилась, а глаза слипались. Фильм оказался старым. Уильям его впервые видел и знать не знал о том, что когда-то он был популярен. Хотя ничего интересного в нём не было. Типичная романтика – отличное описание для этого шедевра 80-х. Уильям предпочёл бы уснуть от такой скукоты, но рядом с Генри ему этого сделать не удавалось. Понял он, что фильм закончился, только тогда, когда Генри включил на телевизоре обычный главный телеканал, а кассету положил на столик. — Ты голоден? – поинтересовался Генри. Его голова немного качалась, но был он чуть трезвее, чем Уильям. – Ого-о, уже четыре часа утра. А может, нет смысла есть? — ...Т-тогда... – Уильям поморщился от сильного головокружения, – Давай спать пойдём? Я х-хочу спать... — А вот я не хочу, – протянул Генри,  запрокинув голову на спинку дивана. Он коротко напел какую-то песню, а затем вновь посмотрел на Уильяма. – Что? Зачем спать?...Э-э. Кст-кстати... А ты знаешь, что самый...полезный сон – это сон до одиннадцати вечера?...Ой. Т-то есть, нужно лечь не позже одиннадцати, чтоб спать хорошо, – промямлил Генри. – Ну, можно и позже лечь...– он зевнул. Видимо, тоже не понимал и не задумывался над тем, что несёт. – А с-сейчас...четыре, это, считай, утро. А давай не будем спать сегодня? Какой смысл? — Я устал. – ответил Уильям. – Я хочу спать. В-вряд ли я смогу до утра так сид-..еть..Мне плохо. По-моему, я куда-то проваливаюсь... — На дно своё ты проваливаешься. – грубовато сказал Генри. – Ты...эй, не спи. Ты больше меня выпил, не смей засыпать. Ну, стой, – Генри взял Уилла за плечи, слегка потряс. – Уилл, нет, не спи, пожалуйста. Эй, не оставляй меня. — Чего?... — Говорю: не оставляй меня. Мне без тебя скучно будет. Я н-не хочу спать. Ты тоже не спи, иначе опять сутками дрыхнуть будешь. И тебя ж потом не разбудишь, а я скучать буду...Тебе понравился фильм? — Наверное, да. — А что понравилось? — Не знаю... – глаза закатывались под веки, и Уильям никак не мог их распахнуть. — Х-хах, давно ты так не кайфовал? – вяло улыбнулся Эмили. – Ещё язык вытащи и по тебе можно будет сказать, что ты чувствуешь себя лучше, чем когда-либо. — Я спать хочу, спать...уйди от меня. — Я тебе уйду. Сейчас ты у меня по морде получишь. Блять, не спи! Кому говорю?! – Генри ударил Уильяма по щеке. Несильно, но настойчиво. – Уилл, мать твою, не спи сейчас. Я потом тебя уложу. Ты поспишь, но чуть попозже. Если сейчас отрубишься – еды следующие десять дней не получишь! – решил перейти Генри на угрозы. — Н-но что тебе н-нужно от меня? – едва смог проворотить языком Уильям. Ещё чуть-чуть, и у него съедет крыша, и контролировать себя он больше не сможет. А после выпивки Уильям действительно может ляпнуть лишнего. – П-пожалуйста. Я...спать хочу...сильно..д-давай ляжем спать. — Интересный. Подарки получил. Напился в хлам, фильм посмотрел, а т-ерь... тьфу, теперь спать собрался? А мне что делать? — Ну так попробуй тоже. Уснуть. – глаза Уильяма вновь захлопнулись. – Генри, пожалуйста, мне д-д-дурно. У меня голова кружится... Прошло десять секунд тишины, за которые Уильям в самом деле чуть не заснул, прежде чем вздрогнул от того, что Генри схватил его за локти, затем поменял хватку и вцепился в сцепленные наручниками запястья, швырнув на спину. – Ты что? – испугавшись, спросил Уильям. Глаза вмиг разлепились, и Афтон увидел перед своим лицом Генри, который как-то странно на него смотрел. – П-пусти, что ты д-делаешь?! Пусти! — Не пущу. – угрожающе произнёс Генри. Его вялость от алкоголя как ветром сдуло. Он сложил руки Уильяму над головой так, что те свисали с подлокотника дивана. — Г-генри, что ты делаешь?... — А что я такого делаю?! – громко спросил он. Так громко, что Уильям сощурился от страха. – Тебе не кажется, что ты наглеешь? – уже с тихой интонацией задал вопрос Уильяму Генри. – Очень наглеешь. Нет..Уильям, пойми. Меня это прост-...сто расстраивает. – немного отстранившись от Уильяма, тело Генри передёрнуло, и он схватился за голову, почувствовав в ней стреляющую боль. – Я вот нихера не расслабился...– вдруг проговорил Эмили. – Мне спиртное, блять, не помогает. Голова болит. Чёрт... Уилл, почему ты так ко мне относишься? — К-как я...? Отношусь. — В смысле – как? – Генри помотал головой, приходя в чувства, – Я стараюсь поднимать тебе настроение, я рядом с тобой, я сделал тебе такой полезный и важный подарок. А ты даже не можешь побыть со мной. Только и делаешь, что спишь! – Генри воскликнул это так чувственно, что Уильям подумал, будто Эмили сейчас заплачет. – Почему ты не отплачиваешь мне? За то, что я так к тебе добр. Неужто ты не ценишь?... — Ц-ц-ценю. – возможно, дело в виски. Когда Генри чуть отпустит после спиртного, он успокоится. – Генри, пожалуйста, давай л-ляжем спать? Т-тебе тоже надо. Пожалуйста. Раз тебе нехорошо... — Мне сон не поможет. – отрезал Генри. – Это не ф-..физические проблемы и усталость, а моральные, Уилл. И сон мне в этом никак не поможет. — Тогда что с т-т-тобой? — ...Ничего. – вдруг по-простому ответил Генри. – Я просто хочу кое-чего. Уильям вопросительно посмотрел на него. К чему он тут клонит? — Почему я подарил тебе что-то, а ты мне – нет? М? Вот уж такого вопроса Афтон не ожидал. И как ему ответить? Чего Генри от него хочет? Снова нависнув над Уильямом, Генри продолжил: – Раз ты ценишь, то почему бы не отблагодарить меня за подарок как следует? Так, чтоб и ты, и я остались довольны этой ночью. — Чт-то я должен делать?...Что тебе от меня н-нужно? Подарок?... К-какой? Именно? — ...М-м. Ну-у, для меня лучшим подарком было бы то, что башка моя перестанет болеть. – с какой-то кривой и дёргающейся улыбкой сказал Генри. – С ног валюсь, а расслабиться всё равно не получается. Боль и напряжение, знакомо тебе такое, да? – Генри почти всем телом прижался к Уильяму, и только голова и грудь были на расстоянии. — З-знакомо. – ответил Уилл, ибо не знал, что ещё от него требуют. Ему нужно было, чтобы Генри перестал намекать и сказал прямо. У Уильяма сейчас ни сил, ни ума на понимание не хватает. — Хочу снять напряжение. – прозвучала фраза Генри куда более чётко и не так вяло, как он говорил до этого. – И сделать это без лишних проблем и нужды как-то перенапрягаться. Ты же можешь помочь мне в этом?... Можешь же, да? Я не требую от тебя того, чтобы ты здесь из сил выбивался. Ты и так сейчас почти спишь. – он прижал Уильяма к себе лбом. Тот от непонимания и тревоги немного отошёл от алкоголя и ему стало жутковато. – Так что-о... мы не будем всё усложнять. И не будем прибегать к невыносимым для тебя действиям. – эти слова были похожи на усмешку. Уильям сглотнул, увидел в глазах Генри какое-то нетерпение и продолжал отчаянно пытаться понять, к чему Эмили клонит. Дурманящий эффект виски окончательно отлил от мозга мгновенно, как только Уильям ощутил, как Генри прижимается к нему и трётся нижней частью тела. – Б-блять, мне после этого чёртового фильма так захотелось тебя трахнуть. – прозвенело прямо у Уильяма над ухом. – Но я знаю, что ты этого не захочешь, поэтому делаю тебе поблажку. Мы не будем заниматься этим, Уилл, не бойся. Ты сделаешь для меня другое. Уильям зажмурился, когда губы Генри чуть ли не накрыли его собственные. – Ты мне отсосёшь прямо сейчас. — Ч-чего?... – Уильям попытался взять тело под контроль и со всей силы врезать Генри ногой. К такому заявлению он был не готов. Генри не позволил ему сделать этого и держал его за плечи мёртвой хваткой. – Тс-тише, твою мать. Я ж...не требую от тебя чего-то невозможного. Мне насрать на твоё отношение к этой моей просьбе. Нужно только, чтоб ты сделал, о чём я тебя прошу. Уилл, ты слышал? Или нет?!... Уильям, это моя прось-ба. Неужели ты не сделаешь того, о чём я прошу? – Генри продолжал прижиматься к нему, и от ощущения его пульсации в паху Уильям хотел провалиться сквозь землю. – Я тебе такой подарок приготовил. Я всегда являлся тем, кто никогда не откажет тебе в объятиях. И ты не можешь сделать приятно мне, взамен на мою доброту? — Я не могу сделать этого! – Уильям изо всех сил старался не представлять себе эту омерзительную картину, ибо при осознавание того, как это выглядит, его может стошнить. Уильям понимал, что это из себя представляет. Он видел и знал по своему опыту, как такое делают девушки, как это в принципе происходит и выглядит. Но, чёрт возьми, делать это самому... — Я не могу, я д-даже понятия не имею, как это делается. Я кто по твоему мнению, чтобы уметь?!... Я не буду! – член у него во рту? Невозможно же! И это до безумия гадко. — Ты знаешь, как это делается. – сказал ему Генри. – ...Бога ради, Уилл, как можно не знать, как делается минет? Тебе сто пудов отсасывали. И не раз. Ты точно знаешь, что надо делать. Мне даже кажется, знаешь на профессиональном уровне. Послушай, – Генри посадил Уильяма, держа теперь за руки. – Мне...нужно от тебя так мало! Нужны только пятнадцать минут твоего внимания. Ты мне отсосёшь как следует, и я кончу. Это всё, что нужно. И не так уж трудно. Женщины же это делают. Господи, Уильям, ты не можешь просто отблагодарить меня? Я этого, между прочим, давно уже заслужил. — Меня вырвет...я не смогу. — Ты так всегда говоришь, кстати. – ухмыльнулся Генри. – И всегда ведь это заканчивается тем, что всё у тебя получается. Уилл, давай. Как это может получиться? Уильям не выдержит таких унижений. С ним столько всего сотворили, а теперь он ещё должен делать такие отвратительные вещи. Причём делать самостоятельно. При сексе Уильям беспомощно лежал и терпел происходящее, а сейчас ему придётся брать в рот чей-то половой орган и отсасывать... — Мы ляжем спать, как только я смогу кончить. – пообещал Генри. – А раз ты хочешь поспать, так давай, не тяни резину. Уильям перестал пытаться отодвинуть Генри от себя. Это было уже бесполезно. Генри легко стащил его на пол, – Только на колени встань. Я знаю, что тебе больно, но так будет удобней. Ты же хочешь побыстрее закончить? Интересно, а будь Генри не пьян, он бы додумался до этих мерзостей? Уильям встал на колени, кое-как подавляя крик. Он постарался максимально привыкнуть к усилившимся болевым ощущениям в ногах и сконцентрироваться на этом, а не на Генри, который с довольной миной усаживался на диване поудобнее. И что нужно будет делать? Каким образом Уильям должен всё это проворачивать? Если терпеть, когда Генри трахал его, было настолько невыносимо, то как Уильяму выдержать всё сейчас? Брать себе в рот член. Как это только делают девушки? Как вообще можно такое делать и не противиться? Мать вашу, Уильям должен будет облизывать эту кожу, двигаться с членом во рту на протяжении нескольких минут. Его не может не вырвать. И если Уильям блеванёт, то сомнительно предположение, что Генри это понравится. Поникшую голову Уильяма схватил Генри, заставляя сесть между своих ног. – Выглядишь так, будто не обязан этого делать. А ты думаешь, меня устраивает твоё потребительство? Я, вообще-то, всегда следовал правилу: я тебе – ты мне. Разве я виноват, что ты рассчитываешь на то, что всё в твоей жизни так легко. Размечтался... Отвечай на моё добро, и тогда я буду доволен тобой. Уильям с распахнутыми глазами наблюдал, как Генри расстёгивал штаны и запускал в них свою руку, а когда он вытащил свой член, Уилл не смог скрыть омерзения и скривился. Член был наполовину возбуждён, благодаря действиям самого Генри и его эротическим фантазиям. Ну, Уильям был уверен, что в голове Генри сейчас представления мерзких и унизительных сцен, в которых Афтон в главной роли. Уильям отвёл взгляд в сторону, готовый выплюнуть из себя в этот же миг всё, что находилось ранее в желудке, а сейчас медленно подступало к горлу. Он не сможет сделать этого. Это уже слишком, чёрт подери! — Ну, быстрее, – поторопил Генри и ткнул Уильяма в свой член, взяв за затылок. Уильям скорчился и прикрыл рот рукой, опустив голову. — Сделай рожу попроще. – велел Генри, вновь обратив лицо Уильяма к себе, – Начни и поймёшь, как это легко. Давааай. — П-почему я не могу сделать чего-нибудь другого? – отчаявшись спросил Уильям, с презрением и отвращением взирая на половой орган, раскрытая головка которого чуть болталась и не пребывала ещё в затвердевшем состоянии. — И что ты ещё мог бы мне предложить? Мне руки твои не нужны. А трахаться ты всё равно не хочешь, ведь так? – Генри спросил об этом так, будто ожидал, что сейчас Уильям сломается и позволит ему поиметь его по полной программе. Но Уилл всё ещё не собирался позволять Генри так расходиться. Он по-прежнему считал, что Эмили не имеет права заниматься с ним этим, ибо это неправильно и Генри вообще не должен позволять себе такое. Так что, может, сейчас Уильяму лучше просто перетерпеть этот гадкий процесс и повиноваться? — Ну блять, Уилл, не заставляй меня долго ждать. – Уильям зажмурился до крапинок перед глазами, когда Генри чуть ли не насадил его губы на свой пенис. – Я хочу это почувствовать. Когда ты мне пальцы вылизывал, твой язычок так проворно и ловко двигался. Мне кажется, с отсосом у тебя выйдет ещё лучше. Так что начинай уже. – Генри сгорал от нетерпения. Ещё чуть-чуть, и он насильно Уильяму свой член запихает. Уильям, это же лучше, чем страдать от боли при гадком сексе. Или, нет?... А не легче ли позволить воспользоваться... Нет, не легче! Уильям раскрыл рот, позволяя кончику члена проникнуть внутрь. В нос ударил запах явной нечистоты, но, к счастью, настолько противным он не был, и можно было привыкнуть. Уильям на долю секунды прикоснулся языком к головке члена, и к его горлу тут же подступила тошнота от неприязни, а рот наполнился слюной. Уилл сжал член губами, не зная, что теперь делать дальше. Дерьмо, как же это отвратительно! Если Уильям попытается взять член глубже, рвотные позывы вытолкают из него все пирожные, что за сегодня Уильяму довелось съесть. Он на протяжении двадцати секунд ёрзал на одном месте, якобы хотел принять более удобное положение, а на деле просто не мог продолжить.  — Это не дело, – Генри болезненно стянул волосы Уильяма на макушке так, будто собирался их вырвать. Затем он начал медленно давить на голову Афтона, и его член уже почти на половину оказался во рту. – Все твои "девушки", что служили тебе не больше, чем одну ночь тоже так отсасывали? Делай как следует. Ты же знаешь, что от тебя нужно, Уилл. Нужно работать языком, двигаться, иначе тебе придётся около часа сидеть на коленях с моим членом во рту. – Уильям промычал, пытаясь чуть поднять голову, и Генри немного разжал пальцы на волосах. – Если трудно, то приступай потихоньку. Начни с верхушки, если будешь усердно работать хотя бы там, я уже наслажусь. Уильям решил следовать наставлениям Генри, ибо это был единственный самый лучший выбор. Так Генри не будет на него давить, по крайней мере поначалу, и позволит делать всё в таком ритме, в каком удобно начинать Уиллу. Может, за это время Уильяму удастся привыкнуть к вкусу и запаху члена и хотя бы капельку приспособиться и ускорить процесс наступления у Генри его предела. Уильям приподнял голову до такого уровня, что в его рту снова находился только кончик. Нелепо и неуверенно он положил член на язык, облизнув один раз. Щёки вспыхнули, такое быстрое действие даже не позволило Уильяму понять собственных ощущений. Он не почувствовал ни мерзости, ни чего-то приятного, прикоснувшись к выпуклой в некоторых местах коже члена. А Генри был, судя по всему, доволен, поэтому Уильям решил продолжить, облизнув со всех сторон головку. Не очень приятный вкус чувствовался, и из-за этого скапливалось очень много слюны. Она, в принципе, дискомфорта не доставляла. Наоборот с ней было легче водить языком по члену, который до этого был абсолютно сухим. Поняв, как нужно пользоваться языком, Уильям плотней сжал губы. Чем лучше он будет стараться, тем быстрее всё это кончится. Уилл прижал язык к члену, посасывая головку и периодически слегка поворачивая голову, чтобы поменять угол. Было страшно, непонятно, но уже не так мерзко. В любом случае от этого никуда не деться. Сейчас Уильяма тревожило лишь то, что он вообще не представлял – всё ли он делает как надо, должны ли его движения быть такими. Ведь когда девушки делали ему минет, Уильяму было совершенно не до того, чтобы запоминать их действия и движения языка. Стон удовольствия заставил его подпрыгнуть на месте. Он пытался увидеть выражение лица Генри, но тот запрокинул голову, а его руки держали Уильяма, слегка надавливая. Уилл видел, как глубоко и яростно Генри вздохнул. Ему нравилось. Он хотел, чтобы Уильям продолжал. Значит, делает всё Уильям правильно. Он сглотнул, двинулся головой чуть вниз, чтобы член вошёл в него ещё немного. Теперь языком начал обводить член настолько, насколько мог. Облизывал его то неторопливо и искусительно, то проворно и динамично. Пару раз Уильям взял член в рот полностью, чтобы провести языком от самого основания до верхушки и услышать громкий и сладостный стон Генри. После двух минут такой кропотливой работы челюсть у Уильяма начала болеть, а конечности в положении, в котором он сидел – затекать. Стоит и учесть то, что стоять так на коленях Уильяму было больно и неприятно. Он не мог поменять положение и был вынужден терпеть боль коленок. Но он должен был держаться. Всё равно процесс отсасывания должен будет закончиться, и Уильям делал всё, чтобы этот конец наступил как можно быстрее. Работал он весьма неплохо, если судить по реакции Генри. Пальцы его сжались, дыхание участилось, и из его рта вылетали стоны. Такие протяжные и сдавленные. А периодические поглаживания Генри говорили о том, что Уильям хорошо справляется. Новая порция слюны в очередной раз заполнила его рот, и Уильям, который уже устал от всего этого, снова её проглотил, пройдя языком по всей длине члена, который за это время заметно увеличился и разбух. — Хорошо...м-молодец, – услышал Уильям тяжкий вздох Эмили. В ту же секунду Генри резко надавил Уильяму на голову, и тот оказался прижатым лицом к паху. Член заполнил весь рот и упёрся концом в стенку горла. Уильям подавился им, перепуганный он хотел отстраниться и сделать нормальный вдох, но Генри не позволил ему, – ...Давай у основания. Т-ты замечательно это делаешь, ч-чёрт!...– от удовольствия воскликнул Эмили. – Продолжи это. Горло сжалось вокруг члена, и Уильям закашлял, задыхаясь от отсутствия возможности вздохнуть. Через силу он пытался шевелить языком и двигаться, хоть делать это сейчас было почти что невозможно. Генри не отпускал его голову и наслаждённо постанывал, когда Уильям сглатывал и резво двигал языком. Когда же он кончит? Больше контролировать себя Уильям не мог. Из-за нехватки воздуха и члена, что находился в самой глотке, у Уильяма не было возможности действовать неторопливо, он пытался извиваться и издавать протестующие звуки, чтобы Генри его отпустил, а тот не реагировал на это. Только когда Уильям чуть ли не задел член зубами, а на его ресницах показались слёзы, Генри убрал с него руки, и Уильям вздёрнул голову так, словно вынырнул из воды. Он практически повалился на пол. Дышать было трудно, уголки губ побаливали из-за того, что растянулись. — Вот гадство... – усмехнулся Генри. – Уилл, думаю, ты отсасываешь получше некоторых проституток. – он взял Уилла за рубаху, потянув к себе. – Умница. Я же говорил тебе, что ты можешь, когда хочешь. Но, увы, я ещё не смог кончить. – Уильям обратил внимание на его член, который затвердел, набух и иногда подёргивался. – Давай-ка, продолжай. Продолжать? Серьёзно?! — Я не могу больше! – возмущённо вскрикнул Уильям, отодвигаясь от ног Генри, чтобы рухнуть обратно на ковёр.  — Что ты не можешь? – цокнул Генри. – Ты делал это не более пяти минут. Кто-то делает по двадцать, и?...Они чувствуют себя вполне прекрасно, так что не выпендривайся. – одним резким движением Генри насадил голову Уильяма на член. В этот раз Уильям смог оказать сопротивление и почти сразу отскочил. — Нет, я не могу б-больше. Честно тебе говорю! У меня во рту всё болит... — Да ну! Вообще, я был не так уж и груб. Большую часть сделал ты, а значит никаким образом не может у тебя что-то болеть. Уилл, перестань. У тебя отлично получается, я хочу, чтобы ты продолжил. — Да не могу я!!! – посмотрев опять на член Генри, Уильям поморщился, осознавая, что он в самом деле был в его рту. — Ты можешь. – Генри сжал Уильяму шею. – Открой рот и продолжай. Мне это понравилось, и я жду, когда ты продолжишь. Не очень-то правильно оставлять дело не законченным. — Стой, стой...– Уильям упёрся лицом в ногу Генри. Как он так спокойно отсасывал ему? Как он смог вообще?! Сейчас у Уильяма этого не выйдет. Он чувствовал, что та решительность куда-то делась и больше Уилл не сможет продолжать это делать. – Генри, у м-мен-ня не получится... — Получится, а иначе я сам тебя заставлю. И тогда тебе действительно будет больно. Не получится. Уильям попросту не сможет проделать то, что проделывал минуту назад. Проделывал самостоятельно. Генри хоть и принудил его, но Уильям сам согласился начать делать это. Больше он не сможет повторить такое, хотя бы ради того, чтобы не погрязнуть в ненависти к себе. А Генри ведь хотел именно того, чтобы Уильям сам делал ему минет. Осознанно. Эмили мог бы спокойно трахнуть его в рот без его согласия, но ему нужно было именно то подчинение и покорность, которым Уильям следовал в последнее время. — Я п-п-просто не смогу решиться... – чуть ли не плача от бессилия и страха гнева Генри, проговорил Уильям. – Я-я бы хотел, правда хотел н-н-не расстраивать. Т-тебя! Н-но, я сам себе не могу позволить не сопротивляться... Пожалуйста...прости. — Ты же уже сделал это. И видишь, как легко? – погладил его по щеке Генри. — Н-нет!...я не знаю, что это было, и как я это... – Уильям был уверен, что больше не сможет так просто подчиниться. Где-то в глубине его души находилось его старое "Я", которое до сих пор давало о себе знать и мешало своим нутром. Единственный выход. Единственное, что могло избавить Уильяма от этих неповиновений своей души, от страха и надежд... Отчаяние. Отчаяние, полученное с помощью бессилия. — Ты м-можешь сделать что-нибудь п-плохое? – спросил Уильям. – Т-то, что ты хочешь... Генри недоверчиво и удивлённо посмотрел на него. – Я? И что же именно? Тебя вообще не колышет мой выбор? – такое впечатление, будто Генри не знал, чего просит Уильям. — Д-давай ты...– Уильям закрыл лицо руками, слыша звон наручников и представляя сейчас лицо Генри. Пусть Генри увидит в Уильяме полное подчинение. Пусть увидит, что тот ничего сделать не может и будет подчиняться Эмили всегда. Даже тогда, когда сам того не хочет. Пусть Генри знает, что Уильям готов чувствовать бессилие. Генри же заслужил такое, да? — Т-трахнешь меня... – Уильям, возможно, покраснел до корней волос. Он не видел лица Генри, но представлял примерно его взгляд в данный момент. – Т-ты хотел это сделать, но говорил, что знаешь, что я не позволю. Я...я п-подчиняюсь тебе. Т-ты можешь. Сделать всё. Что пожелаешь. А если я ослуш-шаюсь. Когда-нибудь... – закончить он не смог из-за сильного давления в горле. Прятал лицо Уильям до тех пор, пока не почувствовал, как его заключили в объятия нежные и тёплые руки. – Если ты ослушаешься?...– услышал он ласковый шёпот, буквально почувствовал губы, которые это произносили. Это означало, что Генри ждал конца этой фразы. — Ес-сли ослушаюсь, то ты м-м-можешь заставить меня. Подчиняться. Неважно, к-каким способом. В-в-вот и сейчас. Пожалуйста. Заставь меня слушать тебя. Сделай то, чему я не см-смогу сопротивляться. – и Уильяма опять потянуло на слёзы. Он не успел их вытереть, ибо Генри в этот момент сжал его ледяные ладони одной рукой, продолжая обнимать другой. – Я.. т-...трахни меня. Ты же хочешь. — Хочу. Но с чего ты стал таким, Уилл? – спросил его Генри поцелуем. — Я хочу, чтобы ты...– Уильяма одарили ещё одним поцелуем. В уголок рта. – Был рядом. И...– его обхватили за талию. – Был доволен мной...Во всём...– после этих слов Уильяма Генри поцеловал его в губы. Именно в губы. Просто поцеловал. Быстрый и лёгкий поцелуйчик. Но какой-то...другой. Не тот, которые были раньше. Будто доверие в близости между ними возрастало. Понемногу. И продолжало возрастать, даже после этого поцелуя, когда при этой духовной и физической близости снималась постепенно вся одежда, когда Уильям был готов отдаться навсегда. Позволить Генри переделать его сознание. Его внутреннее "Я". Был готов полностью довериться.