Твой

      То, что Хёнджину нравятся парни, ни для кого не становится сюрпризом даже когда он, собрав всех в столовой, весь такой серьëзный и нахохлившийся, долго стоит, выламывая пальцы, и, наконец, опустив глаза в пол, громко об этом заявляет.       Возможно, для него самого это охуеть какое открытие. Возможно, собраться с силами и сказать об этом вслух стоит ему огромных усилий, потраченных нервов и последних крупиц храбрости, тщательно взращëнных десятками бессонных ночей.       И на какое-то время столовая словно погружается в вакуум.       Хёнджин привычно-нервным движением зачëсывает назад упавшую на глаза чёлку — усердно отращиваемые стилистами пряди бесят и неприятно лезут в лицо. Он крепко зажмуривается, словно ждёт пощечину. Руки мелко дрожат.       Неловкую тишину прерывает звук упавших на столешницу бамбуковых палочек для еды и ударивший по нервам, скрежещущий звук, с которым металлические ножки стула, на котором до этого беспечно раскачивался Джисон, возвращаются на своё место на кафельном полу.       Он обнимает первый. Порывисто вжимается щекой в грудь Хёнджина, обвивает руками застывшее, словно восковое, тело и сминает пальцами футболку на напряжённой спине.       — Горжусь тобой, Джинни, — отдаётся тёплым выдохом в районе солнечного сплетения и оседает приятными мурашками на коже даже сквозь хлопковую ткань домашней футболки.       Хёнджин вроде как выдыхает.       Остальным не нужно много времени, чтобы присоединиться. Глаза Чонина сужаются в хитром лисьем прищуре (все в этой комнате, включая самого Чонина, прекрасно осознают, что Хёнджин теперь не отделается от него до тех пор, пока не ответит на все интересующие его — наглого мальчишку, которого слишком балуют в этой группе, — вопросы). Чан в шутку обещает прикрывать перед менеджерами и, мягко взяв за руку, напоминает, что они любят его и Хёнджин — полный идиот, если хотя бы на секунду подумал о том, что они могут не принять его. Чанбин лукаво ухмыляется и похабно поигрывает бровями; он также пресерьëзнейшим тоном говорит, что никогда не даст его в обиду.       Сынмин всё-таки выглядит удивлëнным (возможно, для него эта новость всё же становится сюрпризом), но мягко улыбается, поднимая вверх два больших пальца. Феликс прикрывает дурацкими смешками растроганные всхлипы и обнимает за шею, притягивая к себе. Шепчет что-то в самое ухо, тихо-тихо, и мягко целует в щеку.       Минхо остаётся сидеть за столом. Услышав (не)новость, он тихо хмыкает, чуть приподнимая правый уголок губ в кособокой ухмылке, и продолжает методично очищать яблоко небольшим раскладным ножом. Встретившись взглядом с Хёнджином поверх разномастных макушек обнимающих его ребят, он только едва заметно кивает.       Он обнимает чуть позже, ловко поймав за запястье в темноте коридора, ведущего к жилым комнатам. Крепко держит руками поперёк груди, позволяя опустить голову с ещё влажными после недавнего душа волосами на плечо. Над их головами неярко загорается одна из реагирующих на движение лампочек ночной потолочной подсветки; появившееся на воротнике спальной футболки пятно и мокрые пряди Хёнджина неприятно холодят шею, и Минхо чуть сдвигается, поворачиваясь к нему лицом.       — Неважно, кто и как, — уверенно, глаза в глаза. — Главное, что ты чувствуешь и как этот человек будет к тебе относиться.       Может, Минхо и не из тех, кто показывает свою привязанность и заботу при всех, но они — все восемь — семья. И Минхо вместе со всеми будет поддерживать, дразнить, защищать и самое главное — Чан никогда не ошибается — любить.       По-своему.       Хёнджин наконец-то выдыхает по-настоящему.

***

      То, что Хёнджин, оказывается, влюблён в Минхо, становится охуеть каким открытием.       Хёнджин не собирает их вместе и не заявляет об этом вслух. Просто Минхо — наблюдательный идиот, который решает, что будет смешно, если он соблазнительно подмигнëт в ответ на очередной пристальный взгляд, во время которого Хёнджин словно выпадает из реальности, и скажет, что необязательно так жадно смотреть — если влюбился, может сказать прямо и, возможно, Минхо придумает, что с этим делать.       И, да, Хёнджин действительно частенько подолгу залипает, пряча глаза за дурацкой — теперь уже выбеленной — отросшей чëлкой. Иногда облизывает свои порнушные губы, словно забыв, что камеры давно не работают и не для кого играть на публику. Чаще просто обнимает себя руками — только не сделай так во время съëмок, миру не нужны красивые мальчики, замыкающие в себе неуверенность и тайные влюблённости в других красивых мальчиков — и сжимает пальцами изящные запястья так крепко, что, кажется, ещё немного и нунам придется замазывать тональником не только синяки под его глазами, но и на его руках.       И, может быть, на самом деле Минхо немного беспокоится. Не настолько, чтобы: «Эй, Чан, тебе не кажется, что с Хёнджином что-то не так в последнее время?». Но достаточно, чтобы попытаться разрядить обстановку кончеными шутками про гея, влюбленного в друга-гетеросексуала.       Это должно было быть шуткой. Это, блядь, должно было быть идиотской шуткой, но Минхо почему-то нихуя не смешно, когда он сидит на своей кровати с Хёнджином, который бессовестно елозит тощей задницей по его подушке и привычно заламывает пальцы, но смотрит почему-то со злой уверенностью, словно мстит за что-то.       Совсем скоро Минхо узнает, что всему виной его длинный язык и сучий характер (ещё совсем немного красивейшие раскосые глаза, цвета талого шоколада, лукавая кошачья улыбка, пластичные бёдра, которые всегда хочется потрогать холодными ладонями, ощутить контраст и гладкость кожи; ежовая колкость во взгляде и потрясающая в своём совершенстве способность держаться холодно и отстранëнно, при этом заботиться и ставить собственные интересы ниже интересов людей, которых считает своими близкими; у Хёнджина ни за что не повернëтся язык сказать это всё вслух).       Ещё недавно храбрившийся, уверенный, что должен сказать (будь что будет, чтоб неповадно было больше шутки свои дебильные шутить и сам знал, что его за язык никто не тянул), взгляд вниз опускает, рассматривает свежие мозоли на некогда ухоженных ладонях, ставит мысленную пометку взять с собой кожаные митенки в следующий раз, когда пойдет в зал — заниматься не так давно стал, чтобы на свой изящно-пластичный скелет с костями хотя бы немного мышц нарастить.       Так что пока Минхо чисто гипотетически рассматривает риски придушить Хёнджина этой же подушкой, Хёнджин набирается смелости, вздыхает и громко, чтоб не было ни малейшего шанса отступить, признаётся:       — Я влюблён в тебя, — щёки моментально становятся красными, словно кто-то охотно отхлестал по ним, и Минхо в какой-то момент хочется так и сделать. Дать хлëсткую пощёчину, чтоб в себя пришёл. Чтоб глаза напротив вернули ясность и осмысленность, а не выдавали сейчас в него этот поток незащищённых, оголëнных эмоций, затуманенные и, кажется, даже не верящие, что действительно вот сейчас просто взял и сказал.       «Вот, получите, распишитесь. Делайте с этим что хотите».       Минхо зажмуривается. Щёки Хенджина с ярко-алых резко приобретают смертельную бледность, и Минхо не знает, что будет делать, если Хёнджин сейчас прямо тут, у него на кровати, сидя задницей на его подушке (и почему Минхо всё ещё не втащил ему за это?), коньки отбросит.       Интересно, если подбросить его под дверь Чана и сделать вид, что так и было, прокатит? Минхо чувствует, что хер там, но идея с дверью Чана внезапно кажется ему невероятно привлекательной, хоть и совсем в другом ключе.       Минхо выдыхает (даже не осознаёт, что всё это время, оказывается, не дышал), и плечи Хёнджина совсем немного, на малейшее колебание, но всё же расслабляются (наверное, радуется, что с ходу не отхватывает по лицу).       — Мне нужно минут пятнадцать, — просит Минхо немного заторможенно. Часть него всё ещё надеется, что из-под кровати сейчас вылезет Джисон, и они все ещё сто лет будут вспоминать, каким охуевшим выглядел Минхо. Минхо почти заглядывает под кровать сам, чтоб убедиться в реальности происходящего. Одëргивает себя, решая, что и так уже достаточно сегодня выглядел идиотом. — Никуда не уходи.       Уже потом Минхо подумает о том, что Хёнджин, наверное, охуел не меньше. Хотя бы с того, как мастерски Минхо слился за дверь так, что их обоих умудрилось не захлестнуть отдачей от эмоциональной волны, что только что прошлась по ним, как цунами, и неизбежно следовавшими за ней разборками. Он словно на время своего отсутствия законсервировал бурю в комнате. Но он также оставил в ней Хёнджина, из чего вывод: из этого дерьма Хёнджину уже не выгрести.

***

      Комната Чана это что-то вроде спасительно-безопасного места для поделиться, пожаловаться, спросить совета, нагло стащить с полки лидера его любимую толстовку, — какого хрена, Чонин?! — поплакаться, иногда пообниматься, скучая по прикосновениям родных и дому, иногда просто помолчать.       Комната Чана, как он сам еë когда-то назвал, это «no judgment safe place». И Минхо, наверное, единственный, кто ни разу не заходил сюда с целью получить моральную поддержку. Не потому что они не близки, а потому что Минхо вроде как ни разу не чувствовал, что ему это нужно. До этого момента.       Поэтому, когда в половине одиннадцатого вечера на своём пороге обнаруживает перепуганного и молчаливого Минхо, Чан сразу чувствует, что что-то не так.       А когда всё, что говорит Минхо, это тихое «кажется, я проебался», Чан понимает — случился пиздец.       Минхо не ждёт приглашения, молча проходит внутрь и, решив, что хуже уже не будет, падает к Чану на кровать. Сжимает пальцами его мягкую подушку и, зарывшись в неё лицом, долго кричит. Затыкает себя ею, как кляпом; в глотку тут же забивается смесь запахов шампуня, средства после бритья, дезодоранта и чего-то неуловимо сладкого, словно Чонин ел тут свои дурацкие конфеты-тягучки, которые ему запрещает стоматолог, но разрешает Чан — исключительно в дозированных количествах и под присмотром (что вполне вероятно, учитывая, что Минхо — не первый и не последний, кто использует эту кровать, как отдушину).       В голову почему-то сразу лезет Хёнджин, который предпочёл кровати Чана кровать Минхо, как бы странно это ни звучало, учитывая недавно озвученные обстоятельства и контекст. Должен ли он был остаться и в первую очередь позаботиться о состоянии Хёнджина, убедиться, что с ним действительно всё в порядке, а не сбегать зализывать собственные раны, оставляя Хёнджина на растерзание мыслям?..       Посмотрите-ка, не такой уж он независимый и бесчувственный, как хочет казаться: стоило прижать чуть сильнее — сразу побежал плакаться папочке (и если с первым фактом ещё можно смириться, то второй, с молчаливого согласия всех членов группы, все предусмотрительно игнорируют, позволяя Минхо верить в то, что он сам хочет).       Минхо морщится, поднимая красное лицо, чтобы взглянуть на Чана, словно побитый щенок. На наволочке остаются его слюни и Минхо бы, на месте Чана, себе уже голову за такое оторвал и повесил на дверь вместо таблички «Не входить». Чан аккуратно присаживается рядом и осторожно, словно боится, что сейчас цапнут, кладёт руку на плечо. Когда Минхо очевидно не огрызается, теплые пальцы мягко подбираются к шее и едва заметно поглаживают затылок.       Ну точно щенок, блять. Минхо хочется оскалиться. И скулить. Вместо этого он шумно вздыхает и горбится. Чан тихо спрашивает:       — Расскажешь?       Минхо даже не знает, зачем пришёл сюда. Скорее всего, ему просто хотелось сбежать из собственной комнаты, и это был единственный приемлемый вариант, где его бы не обматерили, не достали бы вопросами и идиотскими замечаниями. Ещё, конечно, был Джисон, но Минхо не уверен, что у него бы хватило стойкости не попроситься к нему в кровать на всю ночь (или ближайшие триста лет). По крайней мере, Минхо хватит гордости не попросить об этом Чана. Наверное.       Минхо выныривает из собственных мыслей, понимая, что время идёт и ему бы лучше начать говорить, если он не хочет (а он не хочет) сделать ещё хуже и заставить Хёнджина ждать дольше.       — Предположим, один из самых близких и родных для меня людей только что признался, что у него есть ко мне романтические чувства. Что бы ты сделал на моём месте?       В комнате на какой-то момент повисает тишина.       — Просто чтобы быть уверенным, это не Хани?       Чан выглядит смущëнным, но его глаза кажутся серьёзными и искренними. Минхо давится воздухом, пока вскрикивает удивлëнное:       — Что? Фу! Мы друзья!       — Спросил на всякий случай, — улыбается Чан, поднимая руки ладонями вверх — капитулирует. Но улыбка быстро сползает с его смешливого лица, и он снова с опаской, словно боится, что Минхо сейчас тут прямо перед ним вырвет от нервов или разорвëт от злости, спрашивает:       — Но с другим… не «фу»? — и смотрит внимательно, чуть прищурившись.       Минхо удивлëнно хлопает ресницами. Он даже не сразу находится с ответом.       — В смысле?       — Что ты сам почувствовал, когда этот «близкий и один из самых родных людей» признался тебе в своих чувствах?       Минхо прекрасно осознаёт, что Чан знает, о ком они говорят, раз уж он «просто чтобы убедиться» сам отмëл кандидатуру Джисона. И Чан совершенно очевидно тоже осознаёт, что Минхо понимает, что он знает. Но они, не сговариваясь, так и не называют имя вслух. Как будто это уже чему-то поможет.       — Я запаниковал? — Минхо больше спрашивает, чем утверждает.       — Ты точно запаниковал, иначе тебя бы здесь не было, Минхо, — хмыкает Чан. — Копни глубже.       Минхо задумывается. Мысль о том, что Хёнджин может быть влюблён в него, пугает до чëртиков — грузом ответственности и невозможностью ответить взаимностью. Потому что Хёнджин на самом деле слишком много значит для него, и Минхо ни за что не хочет делать ему больно, или того хуже — заставить ненавидеть себя идиотскими поступками. Такими, например, как сбежать, когда твой друг говорит тебе, что любит. Ой, блядь, как же он проебался-то, а.       — Отвращение? — осторожно подсказывает ему Чан сбоку.       Минхо отрицательно машет головой.       — Нет. Точно нет.       Чан прищуривается:       — Но и не радостное предвкушение?       — Я бы хотел, — Минхо вздыхает и прячет лицо в ладонях. — Правда, хотел бы, чтобы сделать это всё проще и не так болезненно, но я, вроде как, никогда не задумывался, что есть выбор. Ну, кроме девушек.       Почему-то Минхо стыдно не за ту часть, где он говорит, что хотел бы ответить взаимностью парню — своему другу, — а за то, что на самом деле не может этого сделать.       — Тогда волнение?       Минхо задумывается:       — Да, наверное. Я испугался, но сейчас, когда шок от происходящего прошёл и я серьёзно задумался об этом, понимаю, что всё, чего хочу, — чтоб для Хёнджина это прошло максимально безболезненно и никак не навредило нашей дружбе и сложившемуся доверию. Хотя, — он морщится, — скорее всего, я уже всё похерил тем, что сбежал.       И только когда Минхо заканчивает говорить, он понимает, что всё-таки сказал его имя вслух. В панике прикусывает язык, боковым зрением поглядывая на реакцию Чана, сам рассматривает свои ладони. И хотя мозгом понимает, что они оба изначально знали, о ком говорят, почему-то становится неловко. Ну всё, теперь это официально.       — Я понял, — Чан понимающе кивает и тихо продолжает:       — Тебя не было около двадцати минут, да? Ты запаниковал, и, думаю, Хёнджин понимает, что ты имел на это полное право, раз уж он решился и вывалил на тебя это всё без предупреждения.       — Я вроде как сам… — пытается оправдать его Минхо, но Чан не даёт ему договорить.       — Совершенно очевидно, что ты не хочешь его обидеть, но прятаться друг от друга по углам тоже не выход. И если к моменту, как ты вернёшься к себе, Хёнджин всё ещё будет там, думаю, ему тоже это важно. Хотя, это и так понятно, раз уж ему хватило смелости самому прийти к тебе, — Чан на какое-то время замолкает, словно не уверен, продолжать или нет.       — Так что, — всё-таки говорит он с опаской, — раз уж тебе не отвратительна мысль о том, что ему может нравиться держать тебя за руку немного больше, чем Джисону, который нарочно развлекается перед камерами, может, ты мог бы, ну… иногда держать его за руку?       Минхо молчит, в его голове полная каша. Но он знает, что хочет, чтоб Хёнджин чувствовал себя комфортно рядом с ним, несмотря ни на что. Задумывается: у него никогда не было проблем с тактильностью — иногда он вредничал, иногда старался казаться незаинтересованным, когда у него было плохое настроение или, наоборот, хотелось подразнить. Но каково будет держать руку Хёнджина, зная, что для него это больше, чем просто прикосновение?       Минхо обещает себе хотя бы попробовать, а потом уже решать — сможет или нет.       — Наверное, мне всё же пора, — вскакивает на ноги уже готовый выбежать за дверь, но так и замирает на месте, неспособный ни сказать что-то, ни всё-таки молча уйти.       — Иди, Минхо, — Чан видимо что-то такое читает на его вмиг напрягшейся спине, раз уж сам тихо хмыкает и отпускает его с миром — Чану не нужны неловкие «спасибо» так же, как не нужны и преданные щенячьи глаза особо кусачей, гордой псины, что появляются на её морде лишь в редкие моменты, когда её особенно приятно чешут за ухом. Ему достаточно уже того, что его щенки радостно виляют хвостами рядом друг с другом и не пытаются перегрызть друг другу глотки.

***

      В комнате темно. Сначала Минхо даже кажется, что Хёнджина здесь больше нет. Что вся эта ситуация — чистый сюр, его разыгравшееся воображение, но облегчённо выдохнуть так и не получается хотя бы потому, что если это всё было только у него в голове — что это говорит о самом Минхо? Какой адекватный человек будет выдумывать чьи-то чувства к себе, если они ему не нужны?       Хотя бы потому, что Хёнджин всё-таки здесь, дождался. Лежит в его кровати, подтянув колени к груди, глубоко, размеренно дышит, отвернувшись к стене. Светлые волосы в темноте почти сливаются с подушкой. Никак не реагирует на тихие шаги и глубокий вздох со стороны Минхо, и Минхо аккуратно, чтобы не потревожить, присаживается на кровать у поджатых ног. Край широкой, домашней футболки смят гармошкой на его боку, оголяет несколько выпирающих позвонков и небольшие ямки на пояснице. Пальцы сами тянутся поправить — Минхо одергивает себя, вместо этого осторожно кладет теплую ладонь на ссутулившееся плечо.       — Уснул? — спрашивает тихим шёпотом, хотя вздрогнувшее под ладонью тело и так даёт очевидный ответ.       Хёнджин едва слышно хмыкает и невесело улыбается. Поворачивает голову, чтобы взглянуть на Минхо снизу вверх.       — Думаешь, получилось бы?       Минхо пожимает плечами.       — Прости…       — Знаю, — Хёнджин не даёт договорить, прикрывает глаза и едва заметно ведёт плечом, словно пытается уйти от прикосновения. — Можешь не продолжать. Я влюбился в друга, а тебе нравятся девушки с красивыми губами и длинными волосами, — морщится. — Всё и так ясно, как белый день.       Минхо почему-то неуместно веселит тот факт, что Хёнджин сам вроде как подходит под оба озвученных им параметра.       — Но я не хотел, — продолжает, пока Минхо всерьёз задумывается над тем, что, к сожалению, главное условие Хёнджин всё-таки проваливает — он не девушка. — Не собирался влюбляться в тебя. Старался отвлечься, когда понял, что залипаю не потому что ты весь такой хороший, родной и поддерживающий, что уже плохо, но с этим можно жить, да? Знать, что тебя любят, но чувствовать осадок от того, что не так, как хотелось бы, — снова невесело хмыкает. — Но когда пальцы начали зудеть от желания потрогать, понял, что всё. И ты же не виноват, что такой. Что на тренировках отдаëшься по полной, а я не могу оторвать от тебя взгляда. Это я неправильный…       — Хёнджин…       — Да, тебе, наверное, неприятно слушать всё это. Извини, что вывалил, но ты вроде как сам спровоцировал, а я просто не мог уже держать всё в себе. Так я хотя бы не смогу безнаказанно пялиться на тебя, когда мне захочется и…       — Прости, что сбежал, — Минхо перебивает, не дослушивает, потому что знает, к чему Хёнджин ведёт. Потому что знает, что если не скажет сейчас — никогда не скажет. — Но, наверное, мне нужно было. Чтобы понять, что я не хочу делать тебе больно и хочу, чтоб ты был счастлив. Что, наверное, могу тебе это дать, — Минхо протягивает Хёнджину руку. — Иди сюда.       Обнимает за плечи, заставляя сесть, и прислоняет спиной к своей груди. Светлые прядки мягко щекочут его подбородок. Хёнджин замирает в его руках, дрожащие пальцы крепко-накрепко вцепляются в край футболки.       — Ты прав. Я не смогу полюбить тебя так, как тебе этого хотелось бы, но я могу… — замолкает, обдумывая как правильно озвучить то, что сейчас крутится у него в голове. — Я могу попытаться дать тебе хотя бы что-то из того, что тебе нужно.       — Но…       Минхо не даёт ему сказать.       — Подожди, просто выслушай меня. Я люблю тебя, Хёнджин, — у Минхо язык не поворачивается вслух произнести это клишированное «как друга», но он уверен — Хёнджин и без этого понимает. — Мы не первый год живём под одной крышей. Вся наша жизнь сейчас и, я надеюсь, ещё не один год в будущем зависит от взаимоотношений в группе. И вот это, — он указывает рукой на себя, потом на Хёнджина, — это повлияет не только на нас с тобой, если сейчас мы не решим эту ситуацию правильно. Мне важно, как ты себя чувствуешь, важно, чтобы тебе в первую очередь было комфортно и, как бы я ни реагировал, я рад, что ты доверился мне. Значит, с этим можно работать, да? — подбадривающе улыбается, собирает все свои нервы в кулак, чтобы сказать наконец то, что должен. Хёнджин, кажется, и не дышит вовсе.       — Ты можешь рассказать мне всё, о чём думаешь, и я обещаю, что никогда не осужу.       Минхо осторожно берёт руку Хёнджина в свою и переплетает их пальцы. Его рука тёплая и немного дрожит, и Минхо думает, что не чувствует большой разницы — ему не противно от осознания, что Хёнджин хочет касаться его. Ему волнующе от того, что он может сделать что-то не так и совсем немного смущающе (но Минхо ни за что не скажет об этом вслух).       — Я понимаю, что этого мало. Но мы могли бы иногда проводить время вдвоём и у меня нет проблем с тем, чтобы обнимать тебя, если это то, что тебе нужно.       В подтверждение своих слов Минхо медленно перемещает ладонь с плеча Хёнджину на талию, обнимает поперёк живота, едва уловимо прижимая ближе к своей груди. Отклоняет голову назад, упираясь затылком в стену, чтобы не смущать дыханием на шее (Минхо не уверен: Хёнджина или себя самого). Хёнджин издает тихий полувздох-полувсхлип и застывает в его руках, словно восковая фигурка.       — Расслабься, — шепчет Минхо. — Сядь, как тебе удобно. Привыкни. И если решишь, что для тебя это слишком, — больше не будем.       — А для тебя, — Хёнджин приподнимает голову, чтобы заглянуть в лицо Минхо, упирается макушкой ему в грудь, — не слишком?       Минхо молча качает головой. Им должно быть комфортно рядом друг с другом, если они вместе хотят пережить влюбленность Хёнджина и остаться в хороших отношениях. Лучше притереться друг к другу сейчас, чем потом шугаться от каждого прикосновения на публике. И пусть для Хёнджина подобные объятия сейчас несут совсем другой посыл и эмоции, для Минхо же близость его тела ничем не отличается от тысячи других подобных объятий, которые они успели разделить за годы совместного пребывания в группе.       — Не хочу, чтобы из-за меня ты переступал через себя, — звучит неуверенно и будто бы даже с опаской. Словно Хёнджин боится, что Минхо, услышав это, сейчас же и передумает. Решит, что для него это перебор и попросит никогда больше не упоминать эту тему. Никогда больше не посмотрит на него этим понимающим, мягким взглядом, который появляется в его глазах только, когда они наедине (потому что Минхо ершистый и непривыкший показывать свою благосклонность, и взгляд у него колючий, всегда немного насмешливый, немного надменный; потому что открыться для Минхо значит слишком многое, и Хёнджин чувствует себя совсем немного особенным от того, что с ним Минхо не прячется за маской равнодушия), и никогда больше не коснётся, если от этого не будет зависеть благополучие группы.       Минхо хмыкает в усмешке и намеренно закатывает глаза.       — Хёнджин-а, сколько раз за день, по-твоему, кто-то из младших вешается мне на шею? — спрашивает, сильнее откидываясь на стену. Хёнджин смелеет — смещается вниз, не расцепляя их рук, чуть елозит, пытаясь устроить длинные ноги на узком изголовье, и опускается затылком Минхо на колени. Снова смотрит снизу вверх, нервно кусая щёку изнутри.       — Да, но ты ведь понимаешь, что для меня это… по-другому.       Минхо кивает.       — Именно поэтому я не хочу, чтобы между нами была какая-то тактильная неловкость. Тебе ведь хочется?       Хёнджин неловко кивает в ответ.       — Может, если для тебя это не будет, как бы правильно выразиться, чем-то запретным, мы быстрее переживём это, и всё вернется к норме.       — «Это»? — Хёнджину хочется поморщиться от того, как легко Минхо называет его влюбленность неопределëнным родом; Хёнджину так же, как и Минхо, хочется верить, что «это» пройдёт.       Минхо словно улавливает что-то такое в его взгляде. Он убирает теплую ладонь с его живота, и Хёнджин неуловимо тянется за прикосновением, пока эта же ладонь не опускается ему на макушку. Пальцы осторожно зарываются в его растрепавшиеся волосы, приятно гладят кожу головы, заставляя расслабиться и прикрыть глаза.       — У нас такая работа, — отвечает, когда Хёнджин уже и помнить не помнит, что они о чем-то говорили, — что нам всем сложно в этом плане. Даже тем, кому нравятся девушки. Вот спроси у меня, когда я последний раз… — обрывает себя на полуслове, цокает языком, неловко улыбаясь. — Плохой пример. К примеру Чан, как думаешь, когда он в последний раз держал за руку кого-то, кто не входит в состав нашей группы? Постоянная загруженность, публичность — всё это накладывает свой отпечаток. Подписывая контракт, мы все знали на что соглашались. Сложно строить отношения, когда на тебя постоянно направлены камеры и иногда не хватает времени даже поспать. И я уже молчу о том, что даже если бы кто-то из нас захотел тратить последние свободные минуты на отношения, сначала нужно было бы найти девушку, с которой хотелось бы всё это делать. Как ты себе это представляешь в условиях нашей работы? Не искать же её на сайтах знакомств, в конец концов. А для тебя всё немного сложнее, но и, наверное, проще одновременно, потому что мы постоянно вместе и у тебя, в отличие от нас всех, вроде как был выбор под носом. Ну, то есть…       — Я понял, — перебивает Хёнджин прежде, чем Минхо снова пустится в разъяснения. — Это как Чанбина подселить к Твайс. Но я не думаю, что у меня на самом деле был выбор. Типа… я объективно понимаю, что тот же Чан или Феликс привлекательные, но меня передëргивает от одной только мысли, чтобы посмотреть на них в каком-то, — заминается, — таком смысле.       Минхо с улыбкой вскидывает брови. Хёнджин краснеет.       — Даже не начинай, — просит, пытаясь отвернуться, но Минхо не даёт ему, легко потянув за длинные прядки.       — Тогда у меня большие вопросы к твоему вкусу на парней, — шутит, цепляя на лицо ту самую эфирную ухмылку.       Хёнджин немного расслабляется и неловко смеётся.       — Поверь, со вкусом у меня как раз таки всё в порядке. Не веришь, можешь погуглить своё имя на фанатских сайтах.       Минхо не хочет, но смущается. Он хочет подразнить и спросить, что Хёнджин делал на указанных сайтах, но в глубине души боится услышать правдивый ответ. Поэтому он заставляет себя наигранно поморщиться и расцепить их с Хёнджином пальцы.       — Уже поздно, — говорит, подталкивая Хёнджина встать с его колен, — нужно хотя бы немного поспать. На утренней тренировке будем как два овоща.       Хёнджин если и расстроен потерей контакта, то виду не подаёт. Он трëт уставшие глаза и приглаживает взлохмаченные ладонью Минхо волосы на затылке.       — Да, — поднимается на ноги, топчется на месте, но уходить не спешит. Опускает глаза в пол и тихо, на грани слышимости, шепчет:       — Минхо, спасибо, что не послал меня. Знаю, что здорово усложнил тебе сегодня жизнь, и это эгоистично, но то, что ты сегодня говорил… Думаешь, ты сможешь? Чувствую себя жалким, но мысль о том, что смогу быть рядом хоть как-то не даёт отказаться. Боже, как же это тупо! — зажмуривается и отворачивается. — Ты же просто жалеешь меня.       — Хёнджин, — Минхо тоже поднимается на ноги. Нагоняет в два широких шага уже у самой двери. Обнимает со спины, останавливая. — Это не жалость. Это забота о человеке, который мне дорог. Пожалуйста, почувствуй разницу и никогда больше не принижай себя, — сомневается, но всё же неуловимо целует сокрытое под тонкой футболкой плечо. Хёнджин вздрагивает. — Спи спокойно, — отпускает и сам открывает для него дверь.       Хёнджин делает шаг за порог и тут же назад. Резко и порывисто повисает на нём. Сжимает плечи руками, утыкается носом в шею, теплые губы не нарочно касаются оголившейся ключицы. Минхо застывает, боясь спугнуть. Ему странно, неправильно, но не противно.       — Я не заслуживаю твоих жертв, — говорит Хёнджин, отстраняясь. Минхо берёт его лицо в ладони.       — Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили.       Хёнджин выходит за дверь, а Минхо хочется выйти в окно. Он знает, что поступает правильно; он также знает, что от этого не легче ни ему, ни Хёнджину.

***

      Следующие несколько недель проходят словно в тумане: тренировки, записи, интервью, снова тренировки, только теперь уже в зале — подготовка к предстоящему камбэку отнимает всё время и занимает мысли. Где-то между этим всем Минхо ловит себя на том, что уже привычно придерживает для Хёнджина дверь в дансрум; молча расставляет руки в приглашающем жесте, когда Хёнджин, мокрый и уставший после тренировки, неуловимо двигается к нему ближе и клюёт носом, кажется, засыпая на ходу. К концу третьей недели, в свой единственный выходной, Минхо находит себя на полу в общей гостиной. Хёнджин рядом, теплый и приятно пахнущий чем-то неуловимо сладким, жмëтся к его боку и играет пальцами с завязками на его толстовке. Джисон с другой стороны пихает его в коленку и вопросительно вскидывает брови.       По истечении месяца все всё замечают, но молчат. Минхо думает, что сложно не заметить все их объятия, переплетëнные пальцы, мягкие улыбки Минхо (которые редко достаются кому-то, кроме Хёнджина) и долгие, масленые взгляды Хёнджина. Минхо понимает, что они, в общем-то, не особо скрываются.       Хёнджин под боком становится таким же привычным, как ежедневные тренировки. Минхо привыкает к его постоянной близости и иногда, в особо заëбанные дни, даже сам тянется к тёплому телу, находит покой в размеренном дыхании и дурацких историях, которые Хёнджин временами шепчет ему в ухо, просто чтобы отвлечь и поднять настроение. Он учится улавливать перемены настроения: понимать, когда стоит обнять крепче, когда лучше похлопать по плечу и отпустить, а когда сделать вид, что и вовсе не замечает дрожащих пальцев в опасной близости к оголëнному участку кожи на его животе, когда они устраивают ночной просмотр дорам у Хёнджина на кровати.       Молчание настигает своего апогея в очередное утро, когда они все собираются на завтрак. В столовой витает полусонная обстановка. Джисон клюет носом за кофеваркой, Чонин с энтузиазмом уплетает хлопья за обе щеки, Сынмин с Феликсом о чём-то спорят, Чанбин рядом с Минхо залипает в телефон, а Чан, кажется, и вовсе спит с открытыми глазами. Когда в столовой появляется помятый Хёнджин в этой его идиотской повязке, чтоб отросшие волосы не лезли в лицо, на него почти никто даже не обращает внимания. До тех пор, пока Хёнджин привычно не обнимает Минхо со спины и не тянет загребущие пальцы к его кофе. Он успевает сделать несколько глотков прежде, чем Феликс, удивлëнно проморгавшись, выдаёт:       — Почему у Хёнджина всё ещё целые руки? Я что-то пропустил?       Джисон с Чаном переглядываются. Чанбин рядом понимающе хмыкает. Чонин отрывается от своих хлопьев и со всё ещё набитыми щеками шепеляво спрашивает:       — Фто? Пошему фы фсе так штранно молщите?       Джисон начинает истерично смеяться, Сынмин хмурит брови. Минхо мысленно готовится к пиздецу.       Чонин проглатывает еду, с подозрением смотрит по сторонам, оценивая обстановку, и откладывает ложку.       — Да что? Хватит вести себя так, словно я грохнусь в обморок от того, что кто-то из вас снова подрочил в душе и забыл убрать за собой!       — Минхо и Хёнджин, вроде как, встречаются, — монотонно озвучивает Чанбин, не отнимая взгляда от экрана телефона.       Хёнджин за спиной Минхо издаёт умирающий звук. Минхо громко стукается лбом о стол и всерьёз задумывается над тем, каковы его шансы остаться в группе, если он сейчас не сдержится и воткнëт вилку Чанбину в руку.       Всеобщее молчание прерывает возмущëнный возглас Сынмина:       — В смысле «снова»?

***

      Ещë где-то через месяц Минхо перестаёт замечать и теплые пальцы на своей коже. Хёнджин не злоупотребляет негласным «разрешением»: лишь изредка позволяет себе почти невесомо пробраться мизинцем под край футболки во время объятий, но чаще краснеет и показательно одëргивает случайно задравшийся край, словно укоряет: «провоцируешь».       Минхо ничего не говорит, но только теперь начинает задумываться: он привык и иногда сам ищет прикосновений, не думает о неловкости и открытой коже, потому что для него это не важно; Хёнджин же всё чаще зажимается и отводит взгляд. Однажды, прямо посреди просмотра очередной дорамы (которые достаточно быстро становятся привычным времяпрепровождением вдвоём в редкие выходные), во время которого Минхо, задумавшись, поглаживает его живот поверх футболки и шепчет в ухо глупые комментарии, Хёнджин срывается к себе, неловко промямлив что-то про усталость и желание спать. Прячется от Минхо всю первую половину следующего дня и ещё столько же избегает смотреть ему в глаза. Минхо не дурак и догадывается в чём дело, но так и не спрашивает. Он лишь хмурится и думает, что это становится проблемой.       Именно из-за этой мысли, какое-то время спустя Минхо обнаруживает себя сидящим на кровати Джисона. В их руках джойстики, но ни один из них не обращает внимания на то, что делают их игровые персонажи на экране.       — То есть, вместо того, чтобы оставить его страдать в одиночестве, ты решил пострадать вместе с ним? — Джисон хмурится, но смотрит участливо. Явно старается понять, но уже давно составил об этой всей ситуации своё собственное мнение.       — Подумай логически, кому из вас от этого лучше? Тебе от того, что приходится каждый раз идти с собой на уступки? Или ему? Мало того, что он знает, что ты делаешь это не искренне, так ему ещё и наверняка стрёмно от того, что тебе вообще приходится это делать ради него.       Минхо стонет и прячет лицо в ладонях.       — Я никогда не делал это «не искренне». Я правда люблю его и готов на всё, чтобы ему было легче, — Джисон на это заявление насмешливо фыркает. — Но, пожалуй, я ни разу не смотрел на эту ситуацию с такой стороны.       — Да тут с какой стороны ни посмотри — со всех пиздец.       — Чан считает, что попытаться сохранить то хорошее, что между нами есть, лучше, чем прятаться друг от друга по углам.       — Минхо, — вздыхает Джисон, — Чан, конечно, никогда не ошибается, и он прав в том, что избегать друг друга не вариант. И я не хочу рушить его идеалы, но он слишком хорош для этого мира, чтобы осознавать, что не у всех историй бывает счастливый конец. Подумай вот о чём: ты, может, не до конца понимаешь, но Хёнджин действительно влюблен в тебя. Самой настоящей любовной любовью, при которой не только глаза-сердечки, но и мокрые трусы. Каждый раз, подержав его за руку перед сном, ты думаешь о том, как притворно-хорошо вы пережили ещё один день без «прятаться друг от друга по углам», а он мечтает затащить тебя в постель. Ты правда готов играть с ним в парочку и спокойно жить с этой мыслью? Не в плане «фу, он хочет подержать меня за член», а в том плане, что ты не думаешь, что Хёнджин заслуживает кого-то, кто будет смотреть на него так же, как он смотрит на тебя — долго, пристально и с желанием? И, закрывая их, он явно не рамён с тобой с одних палочек ест.       — Я просто не хочу, чтобы он чувствовал себя отвергнутым и одиноким.       Если бы тема не была такой напряжённой, Джисон бы, наверное, даже рассмеялся.       — Тебе, конечно, нравятся сиськи, но ты ведь не слепой, Минхо. Это Хёнджин, даже в условиях полной анонимности, что истекают из специфики нашей работы, ему достаточно всего лишь намекнуть и половина айдолов (и я уверен, среди них окажется даже парочка тех, которые до этого даже ни разу не думали о мужских членах) выстроится перед ним в очередь хотя бы ради того, чтобы иметь возможность потрогать его волосы.       Минхо тяжело выдыхает. Он думает о том, что зарываться пальцами в отросшие волосы Хёнджина действительно приятно.

***

      Следующая неделя оказывается ещё более выматывающей, и всё, чего хочется Минхо после изнурительной шестичасовой танцевальной тренировки это затащить себя в душ и долго стоять под упругими, горячими струями до тех пор, пока мышцы хоть немного не расслабятся, кожа не станет красной и распаренной, а по телу наконец-то не пройдёт лёгкая истома.       Проблема Минхо в том, что после таких вот тренировок он не чувствует усталости — не в обычном смысле этого слова. Его тело безусловно устаёт, но мозг отказывается это воспринимать — по венам разгоняется кровь, наполненная дофамином и адреналином, и хочется ещё. В то время как все, едва доползая до кровати, тут же вырубаются, Минхо часами может лежать с открытыми глазами и прокручивать в голове каждое движение, пальцами отстукивая ритм по собственному бедру, а на утро чувствовать себя истощëнным от недостатка сна.       Однажды Феликс в шутку называет его танцевальным наркоманом. Минхо пытается объяснить, что дело не столько именно в танцах, сколько в том, что только танцы способны вызвать у него подобный всплеск гормонов, от которого руки дрожат, в голове пусто, а сердце в груди бьётся быстро-быстро и не сидится на месте — невозможно оставаться спокойным. Феликс смеётся и говорит, что Минхо просто надо влюбиться.       Почему-то именно этот разговор крутится у Минхо в голове, когда он, готовясь отправиться в душ, одним движением стаскивает с себя анорак сразу вместе со свободной футболкой, подцепив обе вещи пальцами за воротник. Он развязывает узел на резинке спортивных штанов, пока идёт к комоду за полотенцем и, задумавшись, практически упускает незапланированное вторжение в собственную комнату. Он оборачивается ровно в момент, когда закрытие двери сопровождается характерным щелчком замка, и встречается взглядом с вмиг растерявшимся Хёнджином.       Минхо почти вскрикивает от неожиданности, неосознанно отступает назад. Первый его порыв — по-девчоночьи прикрыть голые участки кожи руками, но осознав, что это всего лишь Хёнджин, расслабляется и вешает на плечо до этого крепко сжатое в пальцах махровое полотенце. Улыбается, с интересом наблюдая за его реакцией.       Хёнджин, в отличие от Минхо, таки напрягается. Едва заметив его, тут же отворачивается и по-детски закрывает глаза ладонями. Стоит вполоборота, кончики ушей, видимые благодаря собранным в неряшливый после долгой тренировки пучок волосам, тут же алеют. Минхо считает это очаровательным — то, что всегда уверенный и знающий себе цену Хёнджин, милашничает и смущается только от того, что увидел его без футболки.       — Привет, не думал, что ты заглянешь так поздно.       — Прости, я не знал, что ты тут… — оправдывается, словно застал Минхо не переодевающимся, а, как минимум, удовлетворяющим себя самым тривиальным способом, и всё ещё не смеет открыть глаза.       Собирается выйти за дверь, но Минхо вдруг становится интересно кое-что проверить. Он знает, что это нечестно по отношению к Хёнджину и, наверное, лучше просто позволить ему уйти, но слово срывается с его дурного языка раньше, чем он успевает подумать:       — Стой.       Спина Хёнджина моментально деревенеет. Он весь на несколько долгих секунд замирает, вытягивается, точно струна, а затем с опаской, но заинтригованный внезапной сменой настроения и интонаций в голосе Минхо, медленно поворачивает шею, чтобы взглянуть на него сквозь пальцы. Ладони, словно защитная заслонка, всё ещё скрывают лицо.       — Можешь не закрывать глаза, я не кусаюсь.       Хёнджин послушно опускает руки, позволяет им безвольно повиснуть вдоль тела, но взгляд так и не поднимает. Усердно рассматривает носки собственных кед; в искусственном освещении потолочных ламп дрожащие ресницы отбрасывают тени на бледные скулы, и темные от усталости круги под его глазами кажутся ещё выразительнее. Всегда идеальные волосы в беспорядке, плечи немного сутулятся — видно, что уставший, но всё равно зачем-то пришёл, вместо того, чтобы хотя бы немного выспаться и отдохнуть после тренировки.       И Минхо не хочет его понимать, хочет назвать идиотом и отправить в кровать; вместо этого делает шаг вперёд и тихим, вкрадчивым голосом практически приказывает:       — Смотри.       Он убеждает себя, что это избавит их от неловкости последних нескольких недель, и раз уж подвернулся случай — надо воспользоваться.       Хёнджин поражённо вскидывает голову, одна из непослушных прядей закрывает левый глаз, наверняка раздражая и мешая, но он даже не замечает этого. Встречаются взглядами: у Минхо — спокойно изучающий, прищуренный; у Хёнджина — масленый, с расширившимися зрачками, за которыми практически не видно тёмную радужку, затуманенный. Он смотрит, но словно сквозь. Словно и не здесь вовсе, а где-то там — в своей голове, думает какие-то мысли и боится вернуться в реальность. Крепко зажмуривается, чуть сильнее сутулит плечи, будто старается казаться ниже, цепляется пальцами в ткань собственных спортивных штанов — лёгкая плащовка едва слышно шуршит и натягивается на бедре.       А когда во второй раз открывает глаза и наконец-то по-настоящему смотрит, Минхо опять малодушно хочется прикрыться — его потряхивает, и он уже не так уверен в успешном исходе задуманного. Потому что Хёнджин смотрит — точно ментально сожрать пытается. Ещё недавно боялся взглянуть, сейчас — проглотит и не подавится, и Минхо некомфортно от того, как резко в комнате меняется настроение. От изучающего взгляда, что скользит от его шеи вниз по грудным мышцам к напрягшемуся животу и цепляется за уродливый, по его мнению, слишком заметный шрам у самой резинки штанов, хочется поëжиться.       Минхо прилагает все усилия, чтобы остаться спокойным, понимая, что сам спровоцировал. Снова. В очередной раз винит себя за неумение держать язык за зубами и излишнюю самоуверенность. Ну что такого может случиться, правда, Минхо?       Случается Хёнджин с потемневшим взглядом, приоткрытым ртом и напрягшейся веной на длинной шее. Он шумно сглатывает, и Минхо не хочет, но прослеживает взглядом движение дернувшегося от этого кадыка. Мысленно отвешивает себе хлëсткую пощечину. Кажется, это называют гей-паникой?       — Не надо, — всё, что говорит Хёнджин, а Минхо уже всё. Вот прям здесь и сейчас. Откройте окно — он выйдет.       Собирался избавить их от неловкости, а вместо этого наконец-то в полной мере осознаёт то, о чём говорил Джисон. Хёнджин хочет его. По-настоящему. Минхо и до этого это знал, но знание это было чем-то эфемерным, было легко игнорировать его, спрятав глубоко в своей голове, и надеяться, что там оно и останется.       — Что «не надо»? — спрашивает только потому, что неловкая, молчаливая пауза затягивается, а напряжения в комнате, кажется, достаточно, чтобы обеспечить электричеством парочку кварталов в Сеуле.       — Дразнить меня, — голос тихий, но словно предупреждающий.       — Я не хотел…       — Но ты провоцируешь, — Хёнджин перебивает, снова сглатывает, смотрит прямо, Минхо кажется, даже немного со злостью. — Ты хоть представляешь, как сложно? Знать, что можно, но не так, как я хочу… Это как положить в миску стейк и растравлять запахами голодную псину, приказав сидеть.       Минхо не находится с ответом, только поражëнно несколько раз взмахивает ресницами. Такого он явно не ожидал.       — Меня не надо дрессировать, Минхо, я и так послушно сижу на поводке.       Хёнджин тихо выходит за дверь, а Минхо чувствует себя полным идиотом. Ему стрёмно и немного страшно от того, какую кашу он сам же и заварил. Таки идёт в душ, долго стоит под горячей водой, надеясь, что вместе с потом и напряжением от прошедшего дня из головы также вымоются все дурацкие, не дающие покоя мысли и неумолимое предчувствие грядущего пиздеца, что жрет его кусками с тех самых пор, как он впервые позволяет себе подумать о том, что Хёнджин рядом вызывает нервозность, но не отторжение.

***

      Следующие несколько дней проходят в самотерзаниях. Минхо ждёт, что Хёнджин станет его избегать, и малодушно пытается сделать то же самое. Нервничает, грызёт себя сомнениями и стыдными, уничтожающими мыслями, которые, если быть до конца честным, преследуют его даже не с того злосчастного вечера, когда Хёнджин ворвался к нему в комнату, а с самого разговора с Джисоном. Он хочет откатить время назад и никогда не вписываться в подобную авантюру, хочет заставить себя не думать, пытается отвлечься танцами; каждый раз мысленно возвращается к тому, что сказал Хёнджин, снова и снова прокручивает в своей голове слова, доводит себя почти до нервного срыва, становится дëрганым, резким, всё чаще огрызается и всё реже остаëтся в общей комнате в свободное время, предпочитая жрать себя сомнениями в одиночестве.       К концу третьего дня старается вспомнить, для чего вообще это всё начинал. Убеждает себя, что всё ради Хёнджина, его спокойствия и комфорта, и был готов подстраиваться — понимает, что конкретно проебался по всем пунктам. Знал, что легко не будет, но даже подумать не мог, что ёбнет именно с этой стороны.       К концу четвёртого — пытается взять себя в руки и мыслить трезво. Понимает, что должен попробовать, иначе сойдёт с ума. Знает, что уже не может не думать — мысль намертво засела в его дурной башке. Всё, пиздец.       Должен попробовать, и либо — да, либо — нет. Старается не думать о том, что станет делать, если всё-таки «нет»; о том, что если всё-таки «да» — думать не хочет тоже.

***

      Хёнджин цепляет его на пятый день. В тёмном коридоре, совсем как Минхо его когда-то. Смотрит изучающе, точно ждёт, что Минхо сейчас психанёт или сбежит. Минхо не делает ни того, ни другого — молча прислоняется спиной к стене и наблюдает. Напоминает себе, что «не бегать друг от друга по углам» было изначальной задачей.       Хёнджин напротив удивительно домашний: босой, руки в карманах пижамных штанов, широкая майка не скрывает острые ключицы и заметно увеличившиеся за последние несколько месяцев грудные мышцы (подготовка к предстоящему камбэку действительно идет Хёнджину на пользу), лицо идеально чистое, без капли косметики, а недавно выкрашенные в чёрный волосы собраны в небрежный хвостик на затылке. И Минхо бы обязательно пошутил по этому поводу, но момент, вроде как, неподходящий.       — Тебе идёт, — говорит вместо этого и заставляет себя улыбнуться.       Хёнджин вскидывает брови.       — Волосы, — крутит пальцем у своего уха, как бы намекая, — мне нравится тёмный.       — Тебе не обязательно делать мне комплименты, я не кисейная барышня, — Хёнджин издает нервный смешок, Минхо хмыкает в ответ.       Разговор откровенно не складывается — оба это понимают, но не отступают. Минхо мысленно готовит себя к тому, что собирается сделать и ловит себя на мысли, что почему-то все их серьёзные разговоры и идиотские поступки случаются, когда время близится к полуночи.       — Должен же я радовать своего парня, — тянет уголок губ в ухмылке и лукаво смотрит сквозь прикрытые ресницы.       В этот раз очередь Хёнджина насмешливо хмыкать:       — Твоего парня?       Он словно отгораживается, прячет эмоции за ширмой смешливости — перенимает правила игры и повадки Минхо. Минхо это и нравится — то, как они вуалируют зачатки серьёзного разговора взаимными смешками и легкими шпильками в сторону друг друга, — и не нравится одновременно.       — Думал, что заработал право называть тебя так вместе с согласием держать за руку, — он вроде как шутит, но оба понимают, что не совсем.       — Что ещё, по-твоему, ты заработал? — Хёнджин отлипает от стены напротив и неуловимо подаётся вперёд. Коридор узкий и между ними не больше нескольких шагов; намеренно сокращает расстояние, выводит на эмоции, словно мстит Минхо за тот раз. Словно ему уже всё равно, что с ними будет.       Минхо мандражит не по-детски: хочется долбануть себя дурной башкой о стену, чтобы мозги, потёкшие набекрень, на место встали, не совершать ошибку и не херить всё ещё больше; хочется шагнуть навстречу, пальцы зудят от необъяснимого предвкушения. Хочется спровоцировать, зная, что его провоцируют в ответ.       — Это? — шепчет, глядя в глаза, когда делает шаг и без нажима толкает Хёнджина в плечо, заставляя вернуться в прежнее положение. Хёнджин легко поддаётся, откидывает голову назад, вытягивая длинную шею.       — Уверен? — улыбается одними губами, но смотрит серьёзно. Совершенно очевидно спрашивает не о том, что подразумевается разговором, и Минхо сглатывает. Да пошло всё.       — Тебе придётся сказать мне «нет», — предупреждает, прижимая к стене.       Пока несерьёзно мажет губами по линии челюсти, старается не думать слишком много, обнимает ладонями за поясницу. Хёнджин в его руках напрягается: наигранная расслабленность в одночасье рушится вместе с уверенностью и игривостью.       — Минхо, — упирается обеими руками ему в грудь, мягко отталкивает, — ты с ума сошёл?       — Немного, — тёплым дыханием по щеке.       — Если это какая-то очередная твоя игра…       — Если мы собираемся продолжать… — перебивает, большим пальцем цепляет и без того широкий ворот майки, оттягивает. Мягко тычется холодным носом в изгиб шеи — чувствует на коже едва уловимый яблочный аромат и усмехается: из них всех, только на полке Минхо в ванной стоит гель для душа с запахом зелёного яблока. Шея Хёнджина покрывается мурашками. — Хочу быть уверен, что готов дать то, что тебе нужно.       — А если нет?       Минхо неоднозначно пожимает плечами, отвечая на пытливо-неспокойный, блестящий в тусклом освещении взгляд из-под полуопущенных ресниц. Сжимает пальцы на чужих бёдрах и тянет на себя. Хёнджин пораженно вздыхает: он чувствует уверенные ладони на своей коже и тесную близость горячего тела, на секунду позволяет себе прижаться крепче, но всё-таки берёт себя в руки и мягко отстраняется.       — Не надо, — просит. В тёмных провалах расширившихся до предела зрачков — искажённое, словно сюрреалистичное отражение Минхо и безумное хитросплетение эмоций; не верит, что Минхо делает это, не хочет останавливаться, но заставляет себя выговорить:       — Не так.       Минхо немного отодвигается, но не отпускает. Долго и изучающе смотрит в глаза. Он близко-близко, тёплое дыхание оседает на бледных щеках, руки крепко держат за талию, не решаясь спуститься ниже, пока не разрешат. И одна часть Минхо хочет, чтобы Хёнджин его сейчас оттолкнул — не позволил совершить ошибку; вторая же хочет её совершить, даже если это будет значить конец всему.       — Это «нет»?       Хёнджин вздыхает, опускает глаза и стыдливо качает головой.       — Это: «пожалуйста, не пожалей потом».       И всё. Минхо отъезжает. Ещё секунду назад сжирал себя сомнениями, мысли всякие думал, убеждал себя и отговаривал одновременно, а тут в его голове словно мини-вселенная схлопывается — вакуум. Тихое, брошенное с сомнением, «не пожалей» разгоняет кровь по венам хлеще адреналина, а дрожащими пальцами, кажется, только просьбы о спасении азбукой Морзе выстукивать.       Ещё секунду назад ненавязчиво касался ладонями боков, а сейчас всем телом вжимается — спиной несдержанно в стену, большими пальцами вверх по рёбрам, коленом меж чужих бёдер. Губами к выпирающей косточке на плече, вверх по напрягшейся на шее вене, ощутить насколько учащается пульс, проследить острую линию челюсти.       Не думает — пальцами шейные позвонки пересчитывает, укладывает ладонь на затылок, наклоняя к себе. Знает, что это Хёнджин пораженно охает ему в приоткрытые губы и, обмякнув в его руках, подаётся навстречу, наконец, позволяя поцеловать себя по-настоящему — мокро и глубоко, так, как никогда не думал, что сможет: толкнуться языком в податливый рот, облизать пухлую нижнюю губу, соприкоснуться в простейшем движении просто, чтобы почувствовать мягкость.       Знает, что это Хёнджин, но как-то подсознательно, на периферии. Задаваясь целью проверить собственные границы, заставляет себя не зацикливаться на том, что лижется с парнем. Что пока одной рукой обманчиво-привычно стягивает резинку с мягких, длинных волос, второй изучает крепкие, тренированные бёдра, натыкается ладонью на твёрдый живот и большим пальцем оглаживает выпирающую тазобедренную косточку.       — Блядь, — выдыхает сквозь зубы, когда Хёнджин лезет холодными ладонями под футболку.       Минхо видит, как учащается его дыхание, как вздымается грудь, а настороженный, вдумчивый взгляд темнеет, превращаясь в жадный, снова приобретает оттенок колкой томности как тогда, в комнате. Под таким взглядом хочется поёжиться; такому взгляду хочется сдаться, что Минхо в конце концов и делает.       Посылает с миром оставшиеся предрассудки и попытки мыслить трезво, хватает за руку и вталкивает в ближайшую комнату с закрывающейся дверью — ванную.       Хёнджин переводит дыхание и, вроде как, немного приходит в себя. Ловит абсолютно отъехавший взгляд Минхо в зеркале.       — Достаточно, — отступает ближе к раковине, когда Минхо сгребает его майку в кулак на животе и тащит на себя, ближе. — Ты уже доказал, что мог.       — Думаешь, потискать тебя у стенки мой предел? — шепчет Минхо ему на ухо немного насмешливо, немного с вызовом, и улыбается этой своей фирменной ухмылочкой, которая никогда не обещает ничего хорошего. Хёнджина передёргивает, от такого тона по позвоночнику предательски бегут мурашки.       — Думаю, что ты не понимаешь, куда лезешь.       — Чего ты боишься? — наступает, заставляя упереться задницей в раковину. Подцепляет пальцем край майки и медленно тянет вверх.       Хёнджин позволяет стащить с себя майку полностью и только потом, мысленно обмирая от того каким изучающим, нечитаемым становится взгляд Минхо, признаётся:       — Боюсь, что ты психанёшь, если я, не сдержавшись, сделаю так, — намеренно не отказывает себе в удовольствии сцапать большими ладонями соблазнительную задницу, сжимает, тянет к себе вплотную, вжимая упругие бёдра в свои, позволяет в полной мере прочувствовать полувставший член сквозь тонкую ткань спальных штанов. Минхо ощутимо напрягается, но, Хёнджин отдаёт ему должное, не дёргается. — Боюсь, что не смогу остановиться, если мы продолжим в том же духе, а тебя вдруг накроет где-то в процессе, — говорит уже тише, доверительно куда-то в висок, задевая губами тёплую кожу.       «Боюсь, что что-то там доказав себе, ты больше никогда не захочешь касаться меня так, а я уже буду знать вкус твоих прикосновений», — этого вслух не произносит.       Вместо этого сильнее наваливается на раковину и позволяет Минхо протиснуть колено меж его разведённых ног. Давится воздухом и позорно всхлипывает, когда чувствует усилившееся давление в области паха. Минхо, до этого внимательно наблюдавший за его реакцией, удовлетворённо хмыкает, точно маньяк-экспериментатор.       — Обещаю, что не остановлюсь, если ты послушно постоишь и позволишь потрогать себя там, где захочу, — горячо шепчет, прослеживая взглядом дёрнувшийся кадык, наклоняется и оставляет на нём влажный поцелуй. — Ну как, — улыбается, — идёт?       После этого время словно ускоряется. Сознание блюрит, взгляд мутнеет. Точно в тумане Минхо помнит, как по загривку ползут крупные мурашки от того, как отчаянно и нуждающееся вдруг всхлипывает Хёнджин ему в губы от этих слов. Как гнётся и подставляется, ластится под изучающие пальцы и не сдерживает стона, когда Минхо сначала на пробу цепляет подушечкой большого пальца его сосок, а получив положительную реакцию, прикусывает нижнюю губу и жмёт сильнее, жёстче. Улыбается, когда Хёнджин неконтролируемо сгребает в кулаки футболку на его спине и раздвигает ноги, позволяя подойти ближе.       Хёнджин непривычно высокий, но благодаря этому неожиданно удобно прижаться влажными губами к его длинной шее, поцеловать за ухом, улыбаясь из-за лезущих в лицо, свободных от резинки, отросших чёрных прядей волос. Хёнджин непривычно высокий, чувственно выгибается ему навстречу, когда изучающие ладони Минхо минуют милые позвоночные ямки и оглаживают поджавшиеся ягодицы, сминают, впиваются.       От его жарких всхлипов-выдохов в шею, Минхо словно загорается, кончики пальцев покалывает электричеством, и кажется кощунством и дальше игнорировать вжимающийся в его бедро, твёрдый бугор в чужих, до безобразия свободных пижамных штанах.       У Минхо тоже стоит, но он замечает это как-то постфактум, после того, как начинает немного паниковать: и что дальше? Он сейчас должен?.. По всему получается, что да, должен: Хёнджин послушно подставляется, позволяет изучать своё гибкое тело, его глаза мятежно зажмурены, ресницы тенями лежат на высоких, красивых скулах, растравленный, красный рот приоткрыт в попытке судорожного вздоха, и Минхо не отказывает себе в удовольствии поцеловать эти мягкие, пухлые губы, пока кончиками пальцев в нерешительности застывает на резинке его штанов.       Хёнджин, словно почувствовав его сомнения, шире разводит колени и плотнее притягивает к себе. Боится отнять инициативу, но дразняще улыбается в поцелуй и кусает за нижнюю губу. Практически не отрываясь шепчет:       — Пожалуйста, — его голос хриплый и такой же нуждающийся, как и блестящий, томный взгляд, которым смотрит, приоткрыв глаза. — Пожалуйста, Минхо.       Просит, а сам уже в открытую трётся о его бедро, подставляется под горячие ладони, кажется, совсем перестаёт думать и стараться себя контролировать. Не только голос и взгляд — весь нуждающийся. Кажется таким хрупким и податливым в его руках, но при этом держит не менее крепко, не позволяя отстранится ни на миллиметр. Вплетает длинные пальцы Минхо в волосы, тянет, а Минхо вдруг неожиданно стонет.       Даже отрывается от поцелуя, который и не поцелуй уже почти вовсе — неконтролируемое, мокрое сплетение языков, кусачие прихваты распухшими губами, жаркие выдохи друг другу в рот. Даже отрывается от поцелуя, испугавшись собственной реакции, но загнаться не успевает — Хёнджин цепляет его запястье и настойчиво тянет его ладонь вниз по напрягшемуся, твёрдому животу.       — Давай, — дрожаще выдыхает, а в поплывшем взгляде такой вызов, что Минхо не знает, чего ему хочется больше: сбежать или сделать всё, что от него потребуют. — Ты же хотел потрогать.       Оказывается совсем не страшно оттянуть пальцами плотную резинку штанов и, приоткрыв в удивлении рот, полусмешливо дёрнуть бровями в ответ на очевидное не наличие трусов под ними: чужой член под застывшей ладонью твёрдый, горячий и уже влажный от обильно выступающей смазки. Чужой член, неожиданно большой и тяжёлый, ещё более неожиданно удобно ложится в ладонь. Оказывается совсем не страшно сжать пальцы и на пробу провести несколько раз вверх-вниз, приноровиться, усилить хватку. Оказывается, можно не на шутку возбудиться, слушая тихие, частые стоны в собственные растравленные, вспухшие губы.       — Быстрее.       Хёнджин динамично двигает бёдрами навстречу его руке, а Минхо прошибает контрастами. У него не так много опыта, но ни одна девушка не показывала ему своего желания так откровенно, не поддавалась его ласкам так чувственно и не проявляла инициативу так яростно, как это делает Хёнджин, заполошно всхлипывая, крепче цепляясь за его плечи.       — Ещё немного, — шумным дыханием в ухо. — Боже, почему ты так далеко?!       Хёнджин сжимает большими, горячими ладонями его талию, притягивает к себе сильнее, попутно задирая футболку до самой груди. Порывается снять, но так и оставляет смято зажатой меж их телами, когда от порывистого движения бёдра Минхо толкаются к его паху, позволяя узнать, насколько он тоже возбуждён.       Минхо до боли кусает нижнюю губу, а Хёнджин — его плечо. Минхо глушит вырвавшийся стон в ямке меж его ключицами, притирается к гибкому, взмокшему испариной телу, и видя, что Хёнджин находится на пределе, больше не сомневается и не дразнит.       — Так? — хватка становится жёстче, кулак, неудобно зажатый меж их животами, ускоряется.       Внимательно наблюдает за поплывшим, раскрасневшимся Хёнджином.       — Боже, да. Не останавливайся.       Его глаза мутные, расфокусированные, когда он возвращает Минхо жадный взгляд и удовлетворённую улыбку и, блядь, Минхо соврёт, если сейчас Хёнджин не самый красивый человек, которого он когда-либо видел. Если момент, когда Хёнджин наконец-то кончает, выплёскиваясь горячими, упругими струями, пачкая спортивки и живот Минхо, навечно не отпечатывается у него под веками фразой: «господиблядьбожеяжесейчаскончуотодноговида», а слетевший с чувственно распухших губ, заглушённый его же ладонью, высокий стон не доводит почти до грани.       — Охуеть, — Хёнджин частит горячим дыханием ему в шею, а Минхо едва ли не передёргивает. Он бездумно толкается бёдрами вперёд, трётся, точно обезумевший подхватывает Хёнджина под задницу, тянет на себя. Уже почти…       Хёнджин всхлипывает, хватается руками за его шею, потеряв равновесие.       — О-ох, слишком чувствительно, — едва не скулит, пытаясь избежать давления на собственный пах, но Минхо не позволяет.       — Совсем чуть-чуть, — шепчет ему в шею. — Потерпи, Хёнджин-а, я почти… — инстинктивно сминает ладонями упругие половинки, разводит в стороны, гладит, и Хёнджин расслабляется, позволяя. Гладит длинными пальцами шейные позвонки, чуть царапает, тихо поскуливая ему в ухо от излишней стимуляции.       И, кажется, именно эта его послушность, податливость, ласковость в движениях в итоге подводят Минхо к пику. Он, не стесняясь, оглушительно кончает в штаны, вжимаясь лбом во взмокшее хёнджиново плечо. Мягко касается губами его ключицы.       Проходит какое-то время, прежде, чем оба возвращают себе возможность мыслить и разговаривать. Хёнджин отодвигается немного, ровно настолько, чтобы обеспокоенно заглянуть в податые поволокой, тёмные глаза Минхо.       — Так… — его плечи едва заметно напрягаются.       — Так? — Минхо оставляет одну руку на изгибе хёнджиновой талии и отходит на шаг. Морщится, оглядывая масштабы бедствия: кожу на животе чуть стягивает от чужой, засыхающей спермы, мокрые, испачканные штаны теперь, наверное, уж лучше в мусорку, чем стирать вручную или того хуже — в общую корзину грязного белья.       Хёнджин, кажется, истолковывает его выражение лица по-своему, потому что крепко зажмуривается и опускает голову, занавесившись растрёпанными, взмокшими волосами.       — Что думаешь? — звучит тихо, почти дрожаще.       — Если ты спрашиваешь, хочу ли я уже очиститься, то я не уверен, — Минхо немного хмурится, цепляет пальцами чистой руки его подбородок, заставляет на себя посмотреть. — А ты ждёшь, когда меня накроет осознанием и я психану, или что? — спрашивает намеренно шутливо, чтобы немного разрядить обстановку, но, наткнувшись на серьёзный, неуверенный взгляд, прикусывает язык. — Серьёзно?       — Я не знаю, чего ждать.       Минхо немного злится, хотя и сам не знает на кого именно: на себя, что сам до конца не уверен, психанёт он в конце концов или нет, или на Хёнджина, который слишком много думает в такой момент.       — Поговорим завтра?       Минхо может согласиться с тем, что его возбуждает мысль приносить Хёнджину удовольствие. Но он также только что впервые подрочил чужой член, и это немного выбивает из колеи. Так что, наверное, Минхо всё-таки есть, что обдумать.       Хёнджин отстранённо кивает в ответ.

***

      Выспаться не получилось. Всю ночь думает и терзает себя мыслями: пытается оценить ситуацию и своё к ней отношение здраво и рационально. Пару раз порывается вернуться к Хёнджину (наверняка же тоже не спит и паникует не меньше; для него ведь, несмотря на очевидное желание, всё это тоже страшно и серьёзно, тоже впервые и, зная его склонность драматизировать, уже точно надумал себе всякого и только и ждёт, что Минхо ворвётся к нему с воплями «Не хочу тебя больше видеть!»).       А Минхо не уверен, что не ворвётся. Ну, не так категорично, конечно, но от первого, отличающегося от порыва и импульсивности, трезвого осознания, что у тебя встаёт на друга, к которому, да, относился по-особенному, более трепетно, но всё ещё, как считал, по-пацански дружественно, — стрёмно. Самому себе втащить хочется за то, что позволил всему зайти так далеко.       И в то же время, если бы предоставился шанс всё исправить, не уверен, что не сделал бы то же самое. Невидяще пялится в потолок. Пялится на свои пальцы, что нервно теребят завязки на чистых пижамных штанах, и не может перестать видеть робкую улыбку и закравшийся блеск крохотной надежды в смущённом взгляде из-под взмокшей, растрёпанной чёлки, в момент, когда всё ещё дышали выдохами друг друга и делили между прижатыми вплотную телами ломкую адреналиновую эйфорию.       Понимает, что всё так же хочет видеть на красивом лице радость и блаженство, но никак не ту отрешённую задумчивость, едва не холодную отстранённость, как в момент, когда Хёнджин молча отстранился, снова натянул на себя смятую майку и только тихо пожелал спокойной ночи перед тем, как выйти за дверь — прочь из душной маленькой ванной комнаты, которая насквозь пропиталась их постыдным секретом.       Думает и думает. Ломает голову. Чашу весов с каждой последующей минутой шатает во всё бо́льшие крайности. От «нужно прекратить всё, пока не стало слишком поздно» (а «слишком поздно», это когда, Минхо?) до «ну потрогали друг друга за член, хуй с ним» и последнее, словно бетонной плитой на грудь: «я назвал его своим…». А имел ли право?       Может, Хёнджин и хотел бы стать его по-настоящему… Главный вопрос: готов ли Минхо отдать себя в ответ? К сожалению, пока что единственное, к чему приводят Минхо его размышления наверняка, это осознание одной нелицеприятной истины — они оба заигрались в отношения.

***

      Из колонок едва слышно звучит какой-то смутно знакомый бит, когда Минхо, невыспавшийся, с красными глазами и огромными мешками под ними, аккуратно заглядывает внутрь студии, боясь потревожить музу кого-нибудь из продюс-лайна. Он трижды проверил расписание и надеется застать Джисона одного, хотя всю дорогу в компанию убеждает себя, что не собирается обсуждать с ним произошедшее.       Они просто потусуются, возможно, Джисон расскажет ему что-нибудь про процесс создания нового трека или даст послушать сырой кусок чего-нибудь только что созданного, или Минхо молча посидит и словит комфортный дзен, пока Джисон увлечённо залипнет в аппаратуру. Ну, потому что с Джисоном приятно даже просто тупить в склейки неготового бита.       А ещё Джисон всегда на его стороне, поэтому как бы Минхо ни убеждал себя, первое, что он говорит, закрыв за собой дверь и встретившись с ним взглядом, это:       — Мы подрочили.       У Джисона от удивления расширяются глаза, он медленно стягивает с головы огромные накладные наушники и прищуривается:       — Повтори, — откладывает их на стол рядом, случайно двигая опасно к краю картонный стакан с чем-нибудь наверняка приторно сладким и кофеиновместительным из корпоративной кофейни на первом этаже. — Я плохо читаю по губам, ты сказал: «мы куда-то подскочили»? — вскидывает бровь.       — «Кого-то обмочили?» Ты же не сказал: «подрочили», да? Потому что я уверен, что мой воспалённый мозг…       — Хани.       Джисон вздыхает.       — Ну… поздравляю? — разворачивается на стуле, чтобы оказаться с Минхо, который присаживается на кожаный диван позади, лицом к лицу.       Смотрит пытливо и совсем немного опасливо. Словно не знает, чего ожидать: ему радоваться за друга? Сочувствовать? Что вообще нужно отвечать, когда тебе вместо «привет» говорят «мы подрочили»?! Ни тон, ни внешний вид Минхо никак не помогают, только по его чернющим мешкам под глазами можно сделать выводы, что либо «они» дрочили всю ночь, либо Минхо всю ночь загонялся. И если Джисон знает его достаточно (а он знает), то всё, в принципе, становится ясно.       — Добавишь что-нибудь к этой исчерпывающей информации? — спрашивает уже более серьёзно, вовлечённо.       Минхо поджимает губы.       — Ладно. Хочешь послушать то, что мне недавно скинул Чан? Это реально пушка и…       — Мы повздорили…       Джисон тут же затыкается, когда Минхо внезапно начинает говорить. Значит, всё-таки реально загнался.       — Я вроде как сам виноват, слишком надавил, пытаясь понять наши границы. И он был, ну, таким… Я должен был проверить, смогу ли…       — Смог? — вопрос звучит с явным намёком на иронию, но Минхо всё равно смотрит на него, как на придурка.       — Смог.       И зачем-то улыбается, словно и сам не осознаёт, что делает это. Впрочем, улыбка быстро сползает с его задумчивого лица, когда со вздохом добавляет:       — И теперь не знаю, что делать.       — Хорошо. Давай так: тебя парит то, что ты подрочил парню или то, что ты переступил те самые границы в отношениях с Хёнджином?       Минхо не на шутку задумывается, прячет лицо в ладонях. Но поднимает взгляд на Джисона и смотрит уверенно, хоть и видно, что нервничает, когда наконец отвечает:       — Скажем так, меня больше парит не то, что я потрогал чужой член, а то, что я бы не отказался повторить.       И как только Джисон поражённо распахивает рот и собирается что-то сказать, сразу же добавляет:       — С ним.       Джисон наклоняет голову набок, прищуривается:       — Только с ним?       — Только с ним. Но самое стрёмное даже не это. Я всю ночь думал. Решил, что нужно всё просто прекратить, потому что всё это уже совсем никакая не помощь, и чем дальше мы тянем, тем больнее будет в итоге обоим. В конце концов, ты был прав…       — Нет, не был…       — Но чем дольше я убеждал себя, тем больше осознавал, что не хочу, чтобы всё заканчивалось. Не хочу прекращать наши вечера вдвоём, его шёпот на ухо, боюсь не увидеть его улыбку или, что однажды утром он просто пройдёт мимо, вместо того, чтобы нагло украсть пару глотков кофе из моей чашки…       Джисон изучает его задумчивым взглядом.       — А теперь ты ещё и убедился, что у тебя на него встаёт.       — Да.       — И что собираешься делать?       Минхо пожимает плечами.       — Скажу ему всё, как есть.       После этого настроение в студии как-то незаметно ползёт вверх. Джисон всё-таки включает Минхо обещанный трек, спустя какое-то время к ним даже заглядывает Чанбин, но как только дверь за ним снова закрывается, Джисон с уже более лёгким настроем опять возвращается к предыдущей теме.       — И всё-таки, — он заговорщицки подёргивает бровями в сторону Минхо, который только тяжело вздыхает, сообразив, что у Джисона включился мод «доебаться». — Как всё было? Мне нужны подробности. Как парни вообще это делают?       Минхо вскидывает бровь в ответ:       — Ты не умеешь дрочить? — насмешливо.       — Да нет же! — даже не отвечает на колкость, уже развернувшись к Минхо спиной, и тянется к ноутбуку. — Мне другое интересно…       — Хани, нет!..       — О, боже! Стоп! Нет, мои глаза! Я не хотел этого видеть, — Минхо ожидаемо не успевает его остановить, когда понимает, зачем Джисон полез пальцами к клавиатуре. Джисон резво захлопывает крышку ноутбука и показательно протирает кулаками глаза.       — Мне нужна святая вода, чтобы очиститься.       Минхо искренне смеётся.       — А что ты ожидал увидеть по запросу: «gay man sex»?       — Ну, обучалки там всякие? — предполагает, наивно хлопая глазами, но при этом и сам не удерживается от заразительного смеха.       — Чем тебе не обучалка, показательный пример, так сказать, — не унимается Минхо.       — Ты-то у нас в показательных примерах мастер, — хмыкает Джисон и начинает смеяться ещё громче. — Только представь, что бы началось, если бы кто-то увидел мою историю поиска и узнал, что мы гуглили это вместе.       Минхо в наигранном раздражении закатывает глаза.       — Господи, тебе реально нравится всё это внимание и слухи вокруг нас, да? — спрашивает.       — Вы ничего не докажете.       — Даже не знаю, что тебе бы понравилось больше: слухи о том, что ты гуглил за гейский секс или, что ты делал это со мной.       Джисон заговорщицки ему подмигивает:       — А ты как думаешь?       — О, боже, ты отвратительный!       — Хёнджину ты не это говорил.       — Ты вот сейчас прям очень доволен собой, да?       — Ага, — растягивает рот на все тридцать два или сколько их там.       Минхо цокает языком:       — Я нассу тебе в тапки, — мстительно обещает. — Напомни мне ещё раз, почему я с тобой дружу?       — Потому что я всегда на твоей стороне, — отвечает серьёзно Джисон. Но всё-таки не сдерживается, когда добавляет: — И никто, кроме меня больше не станет гуглить, где поблизости купить анальную смазку, если она тебе вдруг понадобится посреди ночи.       — Думаю, Чан мог бы, — задумчиво тянет Минхо просто, чтобы подразнить. Не оставлять же засранца безнаказанным после такого жирного намёка на тонкие обстоятельства, о которых даже сам Минхо пока ещё боится думать.       — Ага, — легко соглашается Джисон, всё ещё довольно посмеиваясь. — До первого сердечного приступа или сгоревших от смущения щёк. И не жалко тебе его было бы?       — Ну, он бы хотя бы попытался, в этом я уверен.       — Как всегда, — в этот раз Джисон кивает уже серьёзно — без шуток, Бан Чан сделает всё, что сможет в любой ситуации. — И всё-таки, я думаю, подсознательно Хёнджин тебе нравился уже тогда.       Джисон как-то резко меняет тему, а Минхо подвисает.       — М-м?       — Ну, то есть, какой адекватный человек согласится таскаться за ручку и тереться членами с человеком, который его ни капли не привлекает?! Типа, без обид, чувак, я люблю тебя и все дела, но я бы ни за что не согласился дотронуться до твоего члена, признавайся ты мне в любви хоть по триста раз на дню.       — Мы не тёрлись членами! — сгоряча восклицает Минхо, кажется, даже слишком громко, и уже тише и вроде бы даже немного смущённо (Минхо! Смущённо!) добавляет:       — До прошлой ночи. Я уже объяснял тебе это: я хотел, как лучше и сам не понял, как вляпался. И ты согласился бы, — заканчивает уже с ухмылкой. — Где-нибудь, где был бы хотя бы малейший шанс, что нас спалят. Иногда мне кажется, что однажды я проснусь, и про нас на полном серьёзе будут писать в жёлтой прессе. И я ни капли не удивлюсь, если узнаю, что статью заказал ты.       Джисон всё не прекращает улыбаться.       — Спасибо за идею, бро!       — Я всё-таки нассу тебе в тапки, — вздыхает Минхо, признав негласное поражение. — Хани…       — М-м?       — Спасибо, эм-м, за то, что всегда поддерживаешь меня и всё такое.       — Ав-в-в, Минхо наконец-то укусила милашка. Должен ли я сказать за это спасибо Хёнджину?       — Отъебись.       — Я всегда рядом, Минхо-я, — говорит уже серьёзнее, но не прекращает милашничать. — Ты мой лучший друг и я люблю тебя. И… раз уж мы тут признаёмся друг другу в любви, могу ли я рассчитывать на малю-ю-юсенький поцелуйчик в щёку во время следующего вилайва? Совсем малюсенький, — смешливо показывает пальцами насколько. — Нет? Ну, хотя бы за ручки подержаться, — нарочно делает умилительные глазки. — Ну, Минхо-я-я-я…

***

      Он собирается выловить Хёнджина на разговор, как только доберётся до общежития и всю дорогу настраивает себя, чтобы не струсить. До конца не уверен, что скажет. В последний раз так страшно было, кажется, только, когда ему сказали, что его исключают и пришло осознание, что, возможно, он больше никогда не увидит ребят и больше никогда не будет частью команды.       Сейчас ощущения примерно такие же. Словно, если сделает что-то не так, может потерять что-то очень близкое и дорогое сердцу. Кого-то очень близкого и дорогого сердцу. Оказывается, если бояться потерять человека достаточно сильно, то совсем неважно грудь у него, член или ещё что. Оказывается, совсем неважно, что подумают те, другие, которым так-то и дела быть не должно. Именно страх потери заставляет закопаться в себя, осознать, преодолеть сомнения и собственные загоны, и перестать наконец-то бояться.       Но Хёнджина в общежитии не оказывается, а после Минхо уезжает на съёмки Мьюзик Бэнк по индивидуальному расписанию и они затягиваются настолько, что Минхо, злой и уставший, возвращается домой только поздно ночью, когда свет не горит уже даже в гостиной, где Феликс и Сынмин в свободные вечера частенько зависают допоздна, залипая в дорамы на широкодюймовой плазме.       Однако полной темнотой общага его всё же не встречает. В столовой неярко светятся ночные лампочки над кухонным гарнитуром и синяя неоновая лента по краю барной стойки, которую парни в наглую уволокли из остатков реквизита после каких-то очередных съёмок и сами же повесили.       В мягком полумраке, освещённый синими оттенками, за стойкой сидит Хёнджин, обнимая длинными пальцами тёплый фаянс его любимой огромной чашки с недавно приготовленным чаем. Минхо кажется, он со своего расстояния может слышать запах жасминовой заварки, которую всегда использует Хёнджин, когда ему не спится, хотя очевидно, что подсознание просто играет с ним злую шутку.       Просто за все эти месяцы Минхо изучил Хёнджина достаточно, чтобы знать, какой именно чай сейчас в его чашке. И что сидит Хёнджин в полутьме один, потому что ждёт его. Об этом говорят и остатки ужина из соседнего ресторана, заботливо переложенные в тарелку и накрытые крышкой.       — Привет, — Хёнджин ему улыбается, когда Минхо, сняв обувь и лёгкую спортивную куртку, подходит ближе. По-настоящему улыбается, искренне, совсем не как накануне вечером. — Голоден?       Минхо кивает и улыбается ему в ответ. Надеется, что хотя бы вполовину не так натянуто, как ему кажется. Надеется, что Хёнджин не поймёт его неправильно, потому что у Минхо трясутся поджилки от страха предстоящего разговора, и он быстро шагает дальше, Хёнджину за спину, чтобы спрятать от его взгляда лицо и помыть руки прямо в кухонной раковине.       Хёнджин едва заметно хмурится, но ничего не говорит. Он молча терпеливо ждёт, пока стихнет вода в кране, и как только это происходит, не отрывая задумчивых глаз от чашки, произносит:       — Я предлагаю тебе воображаемый беспоследственный купон.       — А?       Минхо смотрит на него непонимающе, слегка нахмурив брови. Тянется за полотенцем на крючке. Совсем не так он планировал начать этот разговор.       — Я понимаю, что то, что было вчера — для тебя всего лишь эксперимент. Поэтому предлагаю тебе возможность выхода из данной ситуации без нужды объяснять свои мотивы и обсуждать это. Ты понял что-то для себя, я — получил, что хотел. На наши отношения это никак не повлияет, никаких последствий. Сейчас твоя единственная возможность — используй купон, и мы наконец-то оба пойдём спать.       — А ты сможешь? — Минхо не удерживается от вопроса, а Хёнджин потупляет взгляд. Вероятно тоже не такой уверенный, каким хочет казаться. — Потому что я — нет. Я не принимаю твой воображаемый купон и совсем не оценил твою самопожертву и знак доброй воли. О себе подумать не хочешь?       Минхо почему-то злит, что после всего через что они вместе прошли, после того, как Минхо не оттолкнул его в первый раз и практически сам полез вчера, Хёнджин почему-то решил дать Минхо возможность шагнуть назад. Сделать вид, что ничего не было. И совсем не подумал о том, что будет при этом чувствовать он сам.       Хёнджин вскидывает на него непонимающий, удивлённый взгляд. Поджимает губы. Словно ждёт, что Минхо сейчас скажет, что не принимает этот дурацкий купон (и придумал же!), потому что и вовсе не хочет больше иметь с ним ничего общего.       — Что будешь делать, если я сейчас и вправду скажу, что согласен сделать вид, что ничего не было?       Во взгляде Хёнджина тут же мелькает вызов и упёртая упрямость, которая зачастую появляется, когда он считает, что кто-то его недооценивает.       — Буду жить дальше, — уверенно заявляет, глядя в глаза. — То, что я влюблён в тебя, не значит, что не смогу!       У Минхо что-то обрывается внутри. Он совсем не умеет разговаривать о своих чувствах, а Хёнджин, очевидно, уже всё решил за них обоих. Минхо сейчас хочется просто обнять его. Сделать так, чтобы Хёнджин всё понял просто по тому, как заполошно сейчас бьётся сердце в его, Минхо, часто вздымающейся вздохами груди. Но он понимает, что единственный шанс, если он всё ещё его не похерил, — это говорить словами через рот. Поэтому шагает ближе и тихо просит:       — Не говори так.       — Как? Что я такого сказал, Минхо?! Что ты хочешь от меня?       — Назови меня своим.       Вот и всё. Надо было с порога заявить это, не позволить Хёнджину выдать ни слова про этот грёбанный купон, а сразу сказать, что хотел. Хёнджин так поражённо и застывает, как был, с открытым ртом.       — Что?       — Я вчера назвал тебя своим парнем, а потом загнался, не зная, правда ли имею на это право, потому что никогда не предлагал тебе себя взамен…       Хёнджин крепче вцепляется пальцами в чашку и, кажется, едва ли дышит.       — Я предлагаю тебе сейчас. И хочу, чтобы ты сказал то, чего действительно хочешь, а не то, чего, по-твоему, хочу я.       Хёнджин наконец-то отмирает. Промаргивается. А затем улыбается. Едва-едва, одними губами, но так нежно и трепетно, что Минхо чувствует, будто снова может дышать полной грудью.       А затем Хёнджин говорит:       — Мой.       И Минхо не может поверить, что, да, всё-таки официально:       — Твой.

***

      На следующем же вилайве Минхо специально игнорирует Джисона просто потому, что вредный и может. И у него хорошее настроение. Так что Джисон в отместку идёт и целует Хёнджина. В шею.       — Тройничок! — гордо заявляет он с широченной улыбкой, как только камеры выключаются, да так громко, что кто-то из стаффа, кажется, давится водой. — Что?! Они и такое пишут!       Где-то за камерами Чан хватается за сердце и обещает себе больше никогда не попадаться с Джисоном в одном кадре. Так, на всякий случай.