Твой

      Изматывающий расписанием день, к счастью, подходит к концу. Вечер всего через несколько часов плавно обратится в ночь, и Минхо, промокая большим махровым полотенцем влажные после душа волосы, улыбается своим мыслям. Расслабленно садится на край кровати, пространство вокруг которой мягким жёлтым сиянием освещает включённая прикроватная лампа, позволяя остальной комнате оставаться в приятном полумраке. Откидывает лёгкое покрывало к подножью и если бы не полотенце в руках, уже бы шурстил Нетфликс на наличие чего-то новенького. Ждёт Хёнджина.       Иногда Минхо кажется, что несмотря на то, что он знал на что идёт и заранее готовил себя к значительным изменениям в их отношениях, даже спустя несколько месяцев после его неловких признаний на кухне, всё, что в итоге изменилось — всего лишь их официальный статус.       Наверное, потому что они изначально вели себя гораздо ближе, чем обычные друзья и поэтому ту самую грань перехода на романтический уровень основательно размыло хёнджиновым признанием, совместными ночёвками и нежнятиной, которую Минхо готов бессознательно выдавать в сторону Хёнджина двадцать четыре на семь. Заблюрило горячими взглядами, неловкими прикосновениями и первыми, изучающими поцелуями.       Наверное, ещё потому, что у них не особо есть время и возможности вести себя, как настоящая парочка. Не говоря уже о том, что Минхо в принципе только в общих чертах представляет, что именно значит это пресловутое «вести себя, как парочка», которое Джисон как-то мимолётно вкидывает ему между рассуждениями о неожиданной популяризации капибар в инфопространстве и попытками написать лирику про вечеринку. Стоит ли говорить, что Чан не особо оценил его попытки срифмовать «бар» с «капибарой»?.       Наверное, потому что тем самым, очевидным для парочек они тоже не особо занимаются, несмотря на то, что губы Минхо уже наизусть знают губы Хёнджина, а руки по памяти могут очертить каждый изгиб его тела. Несмотря на то, что дрочить друг другу ранним утром, ещё до подъёма, спрятавшись под одним одеялом, целоваться, переплетаясь конечностями, и соревноваться частотой дыхания со скоростью пульса в висках от адреналина и страха быть пойманными — самое крышесносное, что Минхо когда-либо делал.       Минхо нравится не торопиться. Нравится, что они изучают друг друга и свои предпочтения постепенно, с каждым разом открываясь всё больше. Эта постепенность позволяет им не быть скованными и порывистыми, как в тот — самый первый — раз. Позволяет быть друг с другом откровенными, открытыми, не стыдиться своих чувств и желаний.       Минхо уже достаточно знает Хёнджина как друга, как парня, и теперь ему нравится узнавать его как партнёра тоже: он уже в курсе, что Хёнджин бесится, если с ним показательно медлить и нежничать, но с удовольствием принимает подобные ласки после того, как кончит; что очень любит целоваться, но иногда в процессе увлекается и забывает отвечать; что ни капли не стесняется своего тела и, возможно, его возбуждает показывать себя Минхо намеренно. Хёнджин же знает, что Минхо не против экспериментов и теперь точно уверен, что он не сбежит, если ему вдруг что-то не понравится, а скажет об этом и они поговорят; знает, что Минхо самую малость нравится всё контролировать, но при этом он всегда с удовольствием принимает инициативу Хёнджина.       Конечно, несмотря на размеренность и желание делать всё постепенно, как и всем молодым людям в их возрасте, им обоим свойственна порывистость, ниоткуда взявшееся возбуждение и желание сделать всё «по-быстрому» просто потому, что иногда времени нет даже на то, чтобы принять душ. Иногда Минхо тянет Хёнджина к рандомной уединённой вертикальной поверхности и долго целует, не желая выпускать из рук источник своего абсолютного душевного комфорта и в то же время, в последнее время, физического дискомфорта в одном лице; Хёнджин по-прежнему способен заставить его в одно мгновение потерять покой и всякий стыд. Иногда Хёнджин прижимается к нему со спины, настойчиво пробирается пальцами под подол футболки и, горячо целуя шейные позвонки, шепчет на ухо, что помрёт, если не кончит сию же минуту. Нужно сказать, что в такие моменты им обоим хватает не больше пяти.       Их отношения всё же не стоят на месте и, возможно, фраза про «ничего не изменилось» кажется со стороны Минхо преуменьшением: их отношения меняются, но при этом остаются прежними. Есть ли в этом какая-то логика?       Они по-прежнему ночуют вместе, смотрят дорамы, обнимаясь, и предпочитают уединение и общество друг друга всему остальному. Иногда ходят на, как они их теперь называют, свидания: прогуливаются, натянув капюшоны до самого носа, по набережной у реки Хан или просто выделяют пару часов из плотного расписания, чтобы пообедать только вдвоём в каком-нибудь не очень популярном, но уютном кафе.       В какой-то момент Чанбин советует им сходить в кино. Не обременённый сюжетом, лёгкий фильм из западного кинематографа с корейскими субтитрами кажется чем-то интересным и забавным; конечно, не таким интересным и забавным, как смотреть на то, как неумолимо краснеют уши Хёнджина — которые не скрывает даже уютная темнота кинозала, изредка мелькающая цветными всполохами во время особо ярких сцен — от того, что пальцы Минхо нарочно задевают внутреннюю сторону хёнджиновой ладони, лежащей на общем подлокотнике. Минхо гладит его руку и совершенно не стесняется.       До тех пор, пока на экране не появляется эффектная девушка в чулках, а Хёнджин, уловив внезапную смену его настроения, не разворачивается к нему и не спрашивает:       — Нравится?       Минхо тормозит, потому что да — нравится. Не девушка в чулках, а чисто эстетически — ноги, обтянутые плотной сеткой, бёдра, сдавленные тугой резинкой. Конечно, объективно девушка тоже хороша. От того, что Минхо влюблён в Хёнджина, — парня, — у него внезапно не пропало чувство прекрасного и способность ценить женскую привлекательность, и Хёнджин тоже это понимает. Потому только заговорщицки ему улыбается и, слегка наклонив голову набок, показательно закатывает глаза.       — Нравится, — утверждает с лёгким смешком на наверняка солёных от вкуса сырного попкорна губах. — Можешь не отвечать, я понял.       Минхо не отвечает.       Сейчас, возвращаясь воспоминаниями к тому дню, Минхо уже точно знает: губы и правда солёные, а язык — горячий и настойчивый, как и руки, хаотично хватающиеся за что придётся в тесной кабинке уборной торгового центра, в котором находится кинозал. А маска, наспех натянутая до самих глаз после, оказывается, неприятно печёт зацелованные, подпухшие губы. Постепенно и размеренно? Ну, в большинстве случаев.       Сейчас, возвращаясь воспоминаниями к тому дню, Минхо улыбается: Хёнджин не обиделся и не начал вдруг сомневаться в себе или Минхо. Нет, Хёнджин сначала мягко, с удовольствием и смешинками в прищуренных глазах, его подразнил, а затем справедливо заметил, что у каждого есть свои предпочтения. Спокойно продолжил жить со знанием, что Минхо нравятся красивые ноги в чулках, и больше никогда об этом не упоминал.       Улыбка Минхо становится шире, когда слышится тихий щелчок замка. Хёнджин заходит бесшумно, не стучит и не даёт о себе знать заранее — знает, что теперь его всегда ждут. Даже немного разочаровывается, потому что надеялся застать Минхо сразу после душа — ещё мокрого и, возможно, раздетого полностью, а не в одних спальных штанах.       На нём самом лишь домашние серые спортивки и простая белая футболка, которая когда-то принадлежала Минхо. Её и без того широкий ворот безбожно растянут, потому что Минхо слишком любит целовать его плечи и ключицы, постоянно оттягивая ткань ладонями всё ниже, чтобы получить больше доступа к мягкой медовой коже, а Хёнджин любит, когда Минхо так делает.       — Привет, — тихо шепчет Хёнджин, заметив на себе его взгляд.       В уютном полумраке и тишине комнаты не хочется повышать голос, наоборот — хочется довести интимность до максимума, что он и делает. Шагает ближе к кровати, меж расставленных в приглашении коленей, и сразу попадает в крепкое кольцо обнимающих его, сильных рук.       — Привет, — шепчет Минхо в ответ, ласкаясь щекой к мягкой ткани на его груди. Зарывается ладонями под футболку, чтобы одной обхватить за талию, а второй — накрыть горячую, нежную кожу под лопатками и притянуть к себе. Ещё ближе.       Закрывает глаза и просто вдыхает. Аромат чистой кожи, цветочного ополаскивателя для одежды и его геля для душа со вкусом зелёного яблока словно обволакивает. Забивается в ноздри, глотку, голову. Заставляет вдыхать чаще и жаться теснее просто потому, что так пахнет его любимый человек.       Хёнджин мягко гладит его по волосам и наклоняется, чтобы поцеловать в макушку.       — Соскучился? — в голосе слышится явная улыбка.       Минхо отстраняет голову от торса, чтобы взглянуть ему в лицо.       — Очень, — признаётся одними губами.       Щёки и кончики ушей Хёнджина розовеют, он довольно щурится в ответ на признание и продолжает ему улыбаться, но улыбка эта немного странная. Немного даже снисходительная, но по-доброму. Взгляд изучающий. Обещающий.       Такими улыбками и взглядами Хёнджин часто награждал его раньше — в их первые разы, когда они оба ещё исследовали друг друга, узнавали реакции и следили за каждым движением и словом, чтобы не спугнуть.       — Всё в порядке?       Присмотревшись, Минхо замечает изгрызенные, припухшие чуть больше обычного губы и едва уловимо дрожащие пальцы, которыми Хёнджин с силой вцепляется в его, Минхо, плечи.       — Всё больше, чем в порядке, — Хёнджин фыркает, и будто бы ничего и не было — ни сканирующих реакцию взглядов, ни напряжения. Показалось.       Но Минхо знает, что нет — не показалось. Достаточно его изучил. Потому тянет к себе его ладонь и успокаивающе, нежно целует запястье, выпирающую косточку кисти. Поднимает глаза, чтобы взглянуть в красивое, немного расслабившееся лицо.       — Ты всё ещё во мне сомневаешься?       Хёнджин недовольно хмурится.       — Конечно, нет! — восклицает и немного отстраняется, смотрит на него сверху вниз серьёзными, честными глазами. Открыто и доверчиво. — Хотелось бы мне сказать, что я никогда в тебе не сомневался, но мы оба знаем, что это не так. Но сейчас всё в прошлом. Я доверяю тебе даже больше, чем себе…       — Тогда, что не так?       Минхо продолжает одной рукой поглаживать его спину под футболкой и Хёнджин вздыхает. Прикрывает веки, закусывает уголок нижней губы. Его неприлично длинные ресницы тенями ложатся на покрасневшие скулы.       — Пообещай, что сделаешь то, что я у тебя сейчас попрошу, — в конце концов говорит, собравшись с мыслями.       На этот раз смотрит прямо Минхо в глаза: упрямо и уверенно. Словно в короткий момент слабости взял себя в руки и теперь готов ко всему. Неужели в правду думает, что Минхо способен ему в чём-то отказать?       Минхо вскидывает вверх руку, чтобы коснуться ладонью его щеки и, отвечая на слегка помутневший взгляд, шепчет:       — Всё, что угодно.       Хёнджин вздрагивает.       — Потрогай мои бёдра.       Минхо недоумённо поднимает на него взгляд, слегка удивлённый странной просьбой: он давно уже исследовал руками каждую часть его тела, каждый изгиб, каждую впадинку, нежность и шероховатость кожи; знает, какими ледяными в ладонях могут казаться хёнджиновы ступни и какой раскалённой — внутренняя сторона бедра. Минхо целовал его взмокшую испариной шею, лапал за задницу и вытирал с собственных пальцев его сперму. Что могло заставить Хёнджина нервничать в просьбе всего лишь потрогать бёдра?       Минхо недоумённо поднимает на него взгляд, слегка удивлённый странной просьбой, впрочем, сию же секунду повинуется и, не медля, оглаживает ладонями стройные бока, спускаясь ниже. Слегка вздёргивает правую бровь, молчаливо спрашивая, всё ли правильно делает.       Хёнджин какое-то время молча наслаждается приятными прикосновениями, а затем зажмуривается вдруг, зажимает между зубами уголок нижней губы и накрывает пальцы Минхо своими. Не в силах взглянуть в глаза, настойчиво тянет за собой к поясу штанов и только тогда отпускает. Едва заметно ему кивает, побуждая продолжить.       Воздух в комнате кажется густым, затрудняет дыхание. Пульс обоих учащается, а Хёнджин замирает — превращается в боящуюся шелохнуться красивую статуэтку, когда Минхо наконец-то просовывает ладони под свободную резинку.       И сам застывает, когда чувствует вдруг под пальцами не мягкость боксеров, не горячую кожу, потому что иногда Хёнджин попросту отказывается надевать бельё после душа, а приятную шероховатость… кружева?       — Это… — неловко сглатывает, потому что в горло внезапно словно песка насыпали. Слова выходят едва слышными и скрипучими. Облизывает губы. — Это то, что я думаю?       Хёнджин в его руках внезапно вздрагивает и зачем-то пытается отстраниться. Сбежать.       — Забудь. Мне не следовало…       Пытается отстраниться, но Минхо вовремя успевает перехватить его за талию и притянуть ближе. Тесно вжимает в себя.       — Издеваешься? — шепчет, скользя губами вниз по вмиг напрягшемуся животу поверх слегка прилипшей к разгорячённой коже футболки. — Пришёл ко мне в… э́том и теперь просишь забыть?       Руки сами цепляют края футболки и тянут вверх. Хёнджин, несмотря на то, что ещё мгновение назад пытался сбежать, ни секунды не медлит — подчиняется, сам помогает стянуть с себя надоевшую ткань, чтобы почувствовать хоть немного прохлады на разгоревшейся пожаром от возбуждения и смущения коже.       Когда пальцы Минхо опасливо застывают на поясе, оба замирают. Лицо Хёнджина встревоженное, брови нахмурено сведены к переносице, а нижняя губа едва заметно подрагивает. Уши алые-алые, чёлка немного прилипла ко лбу. Сомневается. Так очевидно смущён и так очевидно от этого же и возбуждён.       Минхо чувствует, как в его душе зарождается что-то страшное, горячее. Рациональная его часть хочет прямо сейчас притянуть Хёнджина к себе, успокоить, гладить и целовать до тех пор, пока не расслабится и не забудет о чувстве стыда, неловкости, обо всём на свете.       Но он не может заставить себя. Не хочет. Не когда Хёнджин сам пришёл к нему и так потрясающе краснеет и дрожит от одной только мысли, что Минхо вот-вот увидит. Узнает, что́ именно Хёнджин решил сегодня предложить ему.       Минхо наконец-то удаётся заглянуть в его манящие, податые соблазнительной поволокой глаза.       — Покажи мне.       Хёнджин громко сглатывает, от требовательного тона его тело подаётся мурашками. Он делает шаг назад и собрав, кажется, всю свою оставшуюся волю и упрямость, самостоятельно позволяет спортивным штанам скользнуть на пол. Осторожно переступает их и так и застывает. С затаённым дыханием наблюдает за тем, как Минхо шумно сглатывает и впивается в него потемневшим взглядом.       На Хёнджине чулки: плотные, гладкие, с тугой узорчатой резинкой на ляжках. Минхо откровенно пялится на его стройные длинные ноги, мажет по ним снизу вверх: жадно рассматривает обтянутые капроном ступни, колени, залипает на контрастную бледность не сокрытых чёрной плотной сеткой участков кожи на молочных бёдрах. Идеально чистых, без единого изъяна. Их немедленно хочется пометить — пальцами, зубами, языком.       Силой заставив себя оторваться, поднимается взглядом выше. Узкое кружевное бельё не кажется удобным, но смотрится потрясающе. Вряд ли Хёнджин думал об удобстве, когда выбирал его. Чёрная узорчатая ткань практически не скрывает гладкий лобок и точно не удержит на месте уже начавший приподниматься член, набухшая головка которого наверняка оставит на полупрозрачной ткани влажные, липкие пятна.       Его тренированному сильному телу восхитительно идёт хрупкое чёрное кружево.       — Потрясающий, — шепчет Минхо заворожённо. — Иди ко мне.       Хёнджин идёт.       Ступает медленно, словно подбирается к опасному хищнику: одно неловкое движение — сожрёт и не подавится. Прежде, конечно, ещё наиграется вдоволь.       Прежде, конечно, ещё сцапает тяжёлой лапой бедро и подтащит к себе. Несдержанно лизнёт под пупком, уткнётся носом в выпирающую тазобедренную косточку.       Хёнджин вздрагивает. Зарывается пятернёй во всё ещё слегка влажные волосы Минхо, мягко скребёт пальцами затылок. Приручает. Улыбается и наконец-то позволяет себе расслабиться. Чувствовал, верил, что реакция будет именно такой, но до последнего боялся увидеть в практически чёрных в полумраке комнаты глазах непонимание.       Не боялся осуждения, потому что Минхо его не осудил даже, когда казалось бы было за что; даже, когда Хёнджин вломился к нему и заявил, что влюблён — Минхо встал на его сторону. Так что Хёнджин не боялся осуждения; Хёнджин боялся, что Минхо не разделит с ним этот острый, обильно приправленный стыдом и похотью, порыв.       Улыбается и наконец-то позволяет себе расслабиться. Гладит Минхо по шее, голым плечам, пока ладони Минхо активно исследуют его затянутые в плотный капрон ноги. Пока его пальцы, зацепившись, гладят чуть покрасневшую, передавленную кожу под просиликоненой изнутри резинкой. Пока горячие губы целуют прямо над бельём, тянутся вниз по хрупкому кружеву к паховой впадине, чтобы уже зубами бесстыдно прикусить мякоть ближе к внутренней стороне бедра. Чтобы сразу же после широко мазнуть мокрым языком, подуть.       Минхо так увлечён облизыванием его бёдер, что даже не замечает, как то и дело случайно задевает щекой и виском хёнджинов уже полностью эрегированный, некомфортно сдавленный тесным бельём член. Зато замечает Хёнджин. И в любой другой момент он бы не упустил шанса обратить на это внимание и предложить уже наконец-то довести дело до конца. Но не сегодня.       Сегодня он послушно поднимает ногу, когда Минхо берёт его под коленкой и с намёком слегка подталкивает вверх. Сегодня он послушно ставит ступню ему на отведённое в сторону бедро и только хмыкает, когда пальцы Минхо сцепляются на его, Хёнджина, лодыжке, а губы продолжают своё исследование поцелуями: вниз по кружеву к коленной чашечке, дальше — к голени.       — Я рад, что не прогадал, и ты оказался тем ещё извращенцем, — с лёгкой улыбкой, на выдохе шепчет Хёнджин, и сразу же с силой прикусывает нижнюю губу и тихонько, сдавленно стонет, потому что Минхо взамен на насмешку больно сцепляет зубы на его икроножной мышце.       Слюнявит чулок, слегка оттягивает зубами, наблюдая, как на непрочном капроне тут же появляется и расходится выше большая вульгарная стрелка. А Хёнджин думает, что там — под стрелкой, наверняка появится и на ближайшие дни останется чернично-охровый след. И мурашки уже не просто «выступают» — концерты устраивают, собираются на крыльях лопаток и позвоночнике, на предплечьях и задней стороне взмокшей испариной шеи.       Минхо весело хмыкает, опаляя жарким дыханием кожу даже сквозь чулок, чмокает в место укуса и легонько шлёпает его по едва прикрытой тонким кружевом заднице.       — И это мне говорит парень в чулках.       Отпускает хёнджинову ногу, чтобы наконец-то усадить к себе на колени. Легонько скребёт ногтём большого пальца по напрягшемуся соску и доверительно, с лукавой улыбкой добавляет в самые губы:       — Мне больше нравилось, когда ты краснел и смущался, как девственница.       Хёнджин в отместку крепко хватается рукой за его член поверх мягких спальных штанов. Целует: сразу мокро и глубоко, ласкаясь языком. Мстительно грызёт за губу и медленно, с оттяжкой отпускает. Минхо несдержанно вскидывает бёдра и буквально затаскивает его на себя. Заставляет коленями упереться в кровать, а сам откидывается назад на локти. Запрокидывает голову, открывая потрясающий вид на выгнутую шею, и Хёнджин не медля проходится по ней кончиком языка. Его длинные пальцы ложатся на основание, подушечка большого жмётся в ямку между остро выпирающих в таком положении ключиц и там и остаётся.       Руки Минхо опять оказываются на его, Хёнджина, бёдрах. А Хёнджин, ухмыльнувшись и не отнимая ладони от шеи Минхо, наклоняется к нему, нависая, и строит самый невинный взгляд, на который только способен. Нарочно, играючи, хлопает ресницами.       — Минхо-оппа обо мне позаботится? — спрашивает с усмешкой, подражая наивной дурочке. Его длинная чёлка щекочет Минхо кончик носа.       Минхо закатывает глаза и снова звонко шлёпает его по заднице.       — Прекрати паясничать и займись уже делом.       И сам тянется к белью Хёнджина, но Хёнджин не даётся. Хмыкает и сползает с него. Выпутывается из объятий, чтобы, не церемонясь, стянуть с Минхо штаны сразу вместе с боксерами.       Их пальцы сталкиваются на члене Минхо: Минхо, как только его жаждущий ласки член оказывается на свободе, сразу сжимает кулак у основания, а Хёнджин, потерев ладонью головку, накрывает его руку своей и мучительно медленно ведёт по стволу, наблюдая за реакцией Минхо и тем, как блестящая капля смазки в щёлке уретры постепенно становится всё больше. Хёнджин громко сглатывает скопившуюся вязкую слюну, его кадык ощутимо вздрагивает, и это навсегда останется в мозгу Минхо как одна из самых сексуальных сцен на подрочить: Хёнджин, разрумяненный и растрёпанный, с горящими глазами и в чулках, мастурбирует ему их сцепленными ладонями и глотает слюни.       Минхо прикрывает глаза и отнимает руку, позволяя Хёнджину сделать самому — так, как ему хочется. Знает, с каким едва не садистским удовольствием Хёнджину иногда нравится вымучивать его, доводя до исступления медленным, размеренным темпом.       В этот раз их обоих хватает ненадолго. В какой-то момент дыхание Хёнджина учащается, становится поверхностным и рваным, как и движения руки, что ненамеренно подстраиваются. Хёнджин и сам, видимо, не замечает, что начал откровенно дрочить ему, словно и вправду собирается заставить кончить, а не всего лишь взялся подразнить.       Хёнджин и сам, видимо, не замечает, потому что он словно бы и не здесь вовсе. Взгляд поплывший, влажная чёлка прядями липнет ко лбу, гладкая кожа на плечах и ключицах сейчас словно глянцевая — блестит от пота. Он мелко, едва покачиваясь, двигает бёдрами — этого недостаточно, чтобы получить то, что ему сейчас так нужно, но хватает, чтобы чувствительная нежная головка с каждым движением потиралась о внутреннюю сторону мягкого, слегка шероховатого кружева белья. Пальцы его второй руки с периодичными повторениями забираются под тугую резинку чулка, оттягивают, заставляя резинку сильнее впиваться в бедро с другой стороны, и отпускают.       Минхо и сам не понимает, как не услышал этот звонкий, наверняка болезненный щелчок раньше. Кожа в месте удара алая и немного подпухшая. Минхо аккуратно отнимает от себя Хёнджинову ладонь и тянется погладить. Хёнджин стонет, кажется, только сейчас осознав, что делал.       Минхо подхватывает его под бёдра и снова сажает на себя, в этот раз спиной к своей груди. Перед глазами тут же оказывается соблазнительная позвоночная косточка, которую Минхо слегка прикусывает, чем вызывает у Хёнджина очередной стон. Минхо ещё не видел Хёнджина настолько возбуждённым — чтоб так отчаянно пытался получить удовольствие и практически не отдавал себе отчёт, что делает.       Минхо целует его в шею, укладывает широкие ладони на его бёдра, трогая пальцами там, где резинка пережимает слегка повреждённую кожу. Надавливает.       — Тебе нравится?       Хёнджин порывисто выдыхает. Разворачивает к нему лицо, подставляя под горячие поцелуи острую линию челюсти.       — А тебе? — хрипло спрашивает, пытаясь заглянуть в глаза, насколько позволяет поворот головы.       Убедившись, что Минхо смотрит, снова оттягивает резинку и позволяет ей сильнее, чем в прошлые разы щёлкнуть нежную кожу. Минхо только сильнее вцепляется в него руками. Хёнджин со стоном зажмуривается, чувствуя, как в месте удара на коже разгорается пожар. Касается пальцами, подушечками прощупывая припухший рельеф появившейся красной полосы, и по его телу бегут мурашки.       Он ощущает, как возбуждён Минхо под ним, чувствует его пальцы на своих бёдрах, и какими раскалёнными они, впившиеся в мякоть на внутренней стороне, кажутся. И всхлипывает, когда Минхо вдруг неожиданно и не сдержанно толкается тазом вверх.       Хёнджин окончательно теряет рассудок.       — Поможешь мне?       Минхо издаёт удивлённый вздох, когда Хёнджин привстаёт на коленях, упирается ими в матрац по обе стороны от его боков, открывая ему вид на свою шикарную, обтянутую чёрным полупрозрачным кружевом задницу и идеальные, обхваченные плотной сеткой чулок ноги. Вид сзади оказывается ни разу не хуже, чем спереди.       — Ничего из того, что ты до этого уже не делал.       Минхо хмыкает и хочет спросить, кого Хёнджин успокаивает: его или себя? Но Хёнджин вдруг сильнее расставляет ноги и слегка прогибается в спине, и Минхо глотает смешок вместе с языком.       Хёнджин вдруг сильнее расставляет ноги и слегка прогибается в спине, и Минхо, который до этого смотрел как-то фрагментально, выборочно — красивые бёдра, убийственные губы, утончённые кисти рук — не может не сложить всю картинку целиком. В горле пересыхает от осознания, что его давно уже не пугают, ни поджатые яйца, ни внушительный член (когда-нибудь пугали вообще?), который ну никак не уместить в тонких, промокших насквозь кружевных трусах.       — Оближи, — Хёнджин проводит кончиками пальцев по внутренней стороне бедра от резинки чулок вверх до промежности. — Хочу сделать тебе хорошо, — заявляет. — И лучше, если они будут действительно влажными.       Прогибается в пояснице глубже, для удобства шире разводит ноги, чтобы оказаться ниже, и заводит руку назад, путается пальцами в волосах Минхо. Минхо кажется, ещё немного и он просто взорвётся ощущениями. Хёнджин чуть дёргает его за растрепавшиеся пряди на макушке, проверяет реакцию. И не встречая сопротивления, тянет сильнее, наклоняя его голову к своим бёдрам.       Что бы ни задумал Хёнджин, Минхо подчиняется. Сжимает ладонями его задницу и напрягает пресс, чтобы приподняться сильнее, использует бёдра Хёнджина как опору. Широко лижет внутреннюю сторону на левой ноге, то же самое делает с правой. Не удерживается: шлёпает нежную кожу резинкой чулок — не так сильно, как это делал Хёнджин, но ощутимо, — и тут же зализывает это место мокрым языком. Прикусывает. Хёнджин выдыхает с протяжным «ха» и дёргается: пытается уйти от прикосновения, но уже через секунду двигается назад, притирается ближе.       Отпускает его волосы и упирается обеими ладонями в колени Минхо. Минхо продолжает облизывать его бёдра. Не жалея слюны, более интимно, ближе к запретному. И если он несколько раз случайно задевает носом основание раскачивающегося в такт каждому движению члена Хёнджина сквозь промокшее насквозь кружево, то ни один, ни второй не обращают на это никакого внимания. Хёнджин вкусный. У него нежная кожа и тихие, сладкие стоны. И Минхо так увлекается процессом, что отстраняется только, когда Хёнджин упирается ребром ладони в его подбородок и отстраняет силой, словно дорвавшегося до запретной сметаны кота.       Он с довольной улыбкой быстро целует его в раскрасневшиеся, блестящие губы и снова садится на его бёдра, по-прежнему спиной к груди. Заставляет, как в начале, отклониться на локти и заинтересованно наблюдать, поглаживая его бока. Хёнджин просит его немного раздвинуть ноги, а сам упирается ступнями в матрац между ними, ложится спиной на его живот и слегка приподнимает таз, свободной рукой направляя член Минхо между своих влажных от слюны бёдер. Сводит колени, создавая трение, и начинает медленно раскачиваться.       И только сейчас до Минхо наконец-то доходит. Хёнджин буквально трахает свои бёдра его членом. Словно объезжает его: плавно двигается, каждый раз проезжаясь мягким кружевом белья по его паху. Минхо, которому тесно, скользко и крышесносно, совершенно не представляет, как Хёнджин всё ещё способен удержать свой член в трусах, особенно после того, как поплыл буквально в самом начале.       — Ты… потрясающий, — стонет Минхо ему в плечо. Теснота прижатых друг к другу бёдер, словно поглощает, а вес чужого тела сверху не даёт полностью выпасть из реальности.       Хёнджин в ответ только тяжело дышит, Минхо обнимает его поперёк живота, сам полностью укладывается на спину и тащит Хёнджина за собой, заставляя вплотную прижаться горячей спиной к его груди. Его колени всё ещё сведены, бёдра крепко обхватывают член, и Минхо на пробу делает несколько движений тазом вверх. Хёнджин всхлипывает. Минхо едва ли не кончает.       Он продолжает двигать бёдрами навстречу, просто не может не. Член так приятно толкается в тесное пространство, задевает чужую мошонку и кружево, что Минхо тихо стонет. Тянет Хёнджина одной рукой за тёмные пряди, заставляет запрокинуть голову, укладывает его щекой к своей щеке. Тяжело дышит, прикусывает линию челюсти.       Второй рукой помогает Хёнджину справиться с резинкой тесного белья. Он хочет стянуть его полностью, но понимает, что для этого придётся потерять потрясающее чувство трения члена о его нежную, чувствительно-натёртую кожу, потому только отодвигает их, насколько позволяет поза. Их пальцы снова сталкиваются, только теперь уже на члене Хёнджина. Минхо позволяет им переплестись и двигает рукой, сам задаёт ритм.       Не даёт руке Хёнджина двигаться быстрее или медленнее: на каждое движение его бёдер приходится один толчок в их сплетённые руки. Хёнджин стонет. Полноценно. Не громко, но так сладко и чувственно, что Минхо буквально чувствует как оргазм подбирается к нему. Он ускоряет движения бёдрами, мышцы словно горят, учитывая, что Хёнджин на нём, который за последние несколько месяцев поднабрал массу и обзавёлся ещё более выделяющимися красивыми, витыми мышцами — не пятидесятикилограммовая девица. Но он танцор или кто? Ему «стальные» бёдра нужны, чтобы фанаток соблазнять или для дела?..       Вместе с движениями бёдер ускоряет и движение рукой. Хёнджин от этого гнётся в пояснице, пальцами свободной руки впивается в обтянутую сеткой кожу и безбожно грызет многострадальные губы, чтобы заглушить рвущиеся из груди всхлипы. Минхо глубоко дышит, замедляясь, но не прекращает двигать рукой в быстром темпе — Хёнджин не замечает подвоха. Он выгибается сильнее, вскидывается, пытаясь трахать кулак, и издает этот потрясающе порнушный скулёж-полувскрик, когда свободной рукой Минхо неожиданно снова шёлкает его резинкой чулок. Хёнджин содрогается в оргазме.       Сперма попадает на его грудь и живот, остаётся на пальцах Минхо, и Минхо, не долго думая, собирает густые капли с идеального живота, направляя руку между его ног. Размазывает широкими мазками, сам сводит и удерживает в таком положении его расслабившиеся колени и по приятной влажности, снова вскидывает бёдра вверх, толкаясь членом в ошеломляющую тесноту между его бёдер. Дотрахивает — ощущается именно так, по-настоящему. В голову бьёт сильнее алкоголя от того, что́ вдруг представляется, до пика буквально в несколько толчков доходит.       Какое-то время оба просто дышат. А затем Хёнджин разворачивается к нему и целует. Глубоко и с языком, до тех пор, пока они оба не перестают дрожать. В конце концов, он осторожно скатывается с него в сторону и нарушает затянувшуюся уютную тишину тихим, едва слышным смехом. Его глаза превращаются в щёлочки, мокрая чёлка топорщится и липнет ко лбу, а губы красные, зацелованные…       — Что? — не выдерживает Минхо и, поддаваясь его веселью, тоже растягивает губы в улыбке.       — Мне понравилось, — признаётся Хёнджин и оставляет короткий поцелуй на его, Минхо, плече, упирается в него лбом и будто бы прячет взгляд, но Минхо почему-то совсем не хочется его сейчас дразнить.       — Мне тоже, — отвечает серьёзно и честно. — Спасибо.       — За что?       — За то, что сделал это для меня.       Признаёт это. Знает. Хёнджин не побрезговал натянуть на себя чулки только потому, что Минхо бы это понравилось. Минхо знает и то, что Хёнджин не стал бы делать этого, если бы его совсем не привлекала идея. Однако Минхо не думал, что Хёнджина и вправду возбуждают чулки и кружево. Может, изначально ему понравилась сама мысль, что Минхо будет смотреть — его реакции на стыд более чем очевидные — и он воспользовался кинком Минхо, чтобы удовлетворить свои…       Но Хёнджин удивляет.       — Это было и для меня тоже. Я хотел попробовать, — и с лёгкой смешинкой в голосе фыркает:       — Правда, я не был уверен, что тебе понравятся мои́ ноги в чулках.       — Не видел ничего прекраснее, — спешит заверить Минхо, потому что это чистая правда. И едва ощутимо проводит кончиками пальцев по его боку. — Ты как?       Перекатывается вдруг и оказывается сверху, но надолго так не задерживается. Быстро целует, убирает прилипшую чёлку со лба, чтоб не лезла в глаза. Садится у его разведённых ног. По очереди поднимает и аккуратно стягивает с ног чулки, попутно покрывая поцелуями мягкую, разгорячившуюся кожу. Особое внимание уделяет местам укусов и ударов резинки. Также осторожно помогает снять бельё и легонько, смешливо дует на член.       Хёнджин до этого послушно подставлявшийся под ласки, посмеиваясь, сгребает его щёки в ладони и тянет на себя.       — Перестань или у меня встанет, — шутливо возмущается, целуя в плечо. — Хочу есть, приготовишь что-нибудь?       И когда Минхо не медля начинает одеваться, нагло утаскивает у него из рук боксеры и футболку, оставив ему одни только штаны. И Минхо может сделать два шага до шкафа, чтобы взять новые, но Хёнджин мечтательно вздыхает:       — Буду сидеть и смотреть, как мой мужик в одних спортивках готовит для меня поздний ужин.       И Минхо решает, что всё не так уж и плохо. Спасибо, хотя бы оставил штаны.

***

      Пока Минхо всё-таки возится у плиты, Хёнджин в одних только его боксерах и футболке с ногами забирается на стул и укладывается локтями на столешницу. Хрустит соломинкой салатного перца, которую нагло умыкнул из заготовки для яичницы с овощами, и кажется совершенно невыносимо довольным.       В конце концов не выдерживает: тянет Минхо за штанину на себя и целует. Метит в губы, но попадает в подбородок, смеётся.       — Ты чего?       — Ничего, — улыбается, — просто рад, что тогда мне хватило смелости признаться.       Минхо целует его сам.       — Да, я тоже.