Маги средней полосы

В день встречи идет снег. Арсений поправляет галстук-бабочку, которую надевает вообще непонятно зачем — они не на свадьбе, не на официальном приеме; он просто едет к Шастунам, чтобы отчитаться об итогах эксперимента. Хотя какие там итоги — Арсов синдром самозванца вопит, что назавтра он проснется без всяких сил, а обретенное недавно умение усмирять снег исчезнет; правда, его и так хватает лишь на то, чтобы добежать до машины. Пикачу, отъевшийся до состояния не шара, но уверенного эллипсоида, лежит у него на шее, то и дело норовит скатиться, но Арсений был готов: у галстука широкие края, которые не позволяют мышиному заду сползти ниже. Арсений выходит из такси, и не подходящие сезону ботинки проскальзывают по обледеневшей подъездной дорожке, когда Антон, в секунду подскочив ближе, протягивает ему руку. — Дурак, — улыбается нежно-влюбленно. — Пойдем, нас ждут. Арсению страшно: он уже ни во что не верит и ничего не ждет. Хотя он убежден, что самое страшное уже позади — в смысле, они с Антоном разобрались в отношениях. По сравнению с этим любые тучки, ураганы и снег — сущая ерунда. Он бы скорее довел планету до состояния Сахары, чем признался бы Антону в любви впервые — счастье, что никогда не любил пустыни. — Вот, — говорит Антон, тыча пальцем в клетку, которая стоит посреди комнаты, — заждались. — Важный гость, — кивает Арсений. Он щелкает замком, и Пикачу тут же выпрыгивает в ладонь: Арсений не устает поражаться ее преданности. И размерам — мышь, накаченная магией, растет и растет, так что в какой-то момент Шастун-старший говорит, что разрешал мышку, а не собаку. Но проверять его верность слову не приходится: Пикачу в итоге дорастает до размеров среднестатистической белки и тормозит; светится у нее теперь не только зад, но и носик выделяется ярким светодиодом, а из пуза иногда идет дождь; Арсений, как ни старается, не может понять, как это работает, но такова жизнь — в ней можно что-то не понимать. Он осознает это, когда искренне не вдупляет, что чувствует к Антону. Точнее, старательно сам себя убеждает, что не влюблен — это все связь; она заставляет умиляться кружочкам видеосообщений, смущаться от легких касаний и гуглить, как делать минет. Арсений просто не хочет облажаться перед партнером. Минет получается отлично — хотя вряд ли Антонов отзыв можно считать объективным, потому что оба пьяны от переизбытка магии и от счастья, что приехавший отец Арса одобряет их совместную работу. И трахаться приходится тихо, во время совместного ужина, пока взрослые серьезные дяди рассуждают о наследственных перспективах. Это не секс даже, а мера предосторожности: если бы не чужой член в ладони, Арсений полез бы драться за право не жениться на наследнице водных, так что все случается во имя мира между семействами. Про влюбленность Арсений говорит к сентябрю; к тому моменту чувства проверены отравлением и блевотой в джакузи, болезнью, совместным побегом со скучного фильма в кинотеатре и одной «это-чисто-по-дружески» дрочкой там же, но в другой день. Но главное — не тошнота, не оргазм под сцену после титров в «Мстителях»; главное — это что Арсений пугающе остро осознает, что все скоро закончится. Что закончатся они. — Кажется, я не хочу тебя отпускать, — говорит тогда Арсений в очереди в туалет, потому что у Антона, выпившего за сеанс полтора литра колы, нет времени на сантименты. Тот отвечает не что-нибудь милое, а просто: — Я знаю. И больше не отпускает. А потом оказывается, что у них не меняется ничего. Они и так ночуют друг у друга, таскают одежду, обнимаются, целуются и даже занимаются сексом. Просто Арсений теперь не отмазывается после каждой дрочки, потому что вроде как имеет право, а Антонов взгляд меняется с щенячьего преданного на уверенный: мол, это — мой человек; точнее, маг, но это уже мелочи. Сложнее оказывается с семьей. Антон, счастливый и бесшабашный, говорит отцу сразу: понятно, выжидал, и слова у него оказались давно готовы. Тот не ворчит даже — печалится, но сетует на себя, справедливо полагая, что дело в связи. Подсунул сыну педика — а тот не смог сопротивляться; что-то такое слышит Антон в тот вечер, но когда говорит, что он не прочь завести ребенка и продолжить учиться магии, разговор оказывается закрыт. Антон тогда, кажется, даже печалится, потому что от него оказывается нужно только одно — пресловутый семейный долг. Арсений мечтает, чтобы его отец не был таким высокоморальным — он на эту тему и слова выжать из себя не может. Так и молчит, пока Шастун-старший не говорит, что все рассказал сам, в составе отчета о ходе эксперимента. Конечно, все списывают на магию. Отец тогда замечает, мол, сами виноваты — выдали напарников, не разобравшись; Арсений согласен с этим больше, чем следовало бы, а следующее ворчание про необходимость это исправить и починить пропускает мимо ушей. Магический мир не знает способов избавиться от влечения — и слава богу, потому что тогда пришлось бы драться; Арсений — не разбитые «Жигули», чтобы перебирать его по своему усмотрению. До сих пор они держатся в стадии «черт с вами» и невысказанным противным «…потом что-нибудь решим», но Арсений готов снова, как говорит Антон, выставить вперед бронированный зад, если этот вопрос будет поднят. Но сейчас они есть друг у друга — и у них есть Пикачу; слишком умная мышь, с которой Антон болтает ментально, хотя с пониманием остальных животных случаются перебои. Он так и не выясняет, как черви реагируют на признание в любви, зато доказывает Пикачу, что бамбук и медовые палочки вкуснее проводов и тетрадей, а в туалет можно ходить в лоток; не во двор, потому что страшно — Антон дикую, вообще-то, мышь, как младенца оберегает, иногда это даже смешно. — Мы научились сидеть и лежать, — говорит Антон, ласково вычесывая Пикачу между ушей. — Нихуя себе, — искренне выдыхает Арсений, — гениальное было решение — отдать ее тебе. У меня папа все равно ворчит и говнится, хотя Эд скучает и просит вернуть тварь усатую. Это цитата. — Ты уточнял, может, он про Макара? — Нет, Макар — крыса бородатая, не путай. К нему немножко больше нежности. — Могу понять, я тоже скучаю пиздец, — улыбается Антон, но кажется, будто грустно, — вот и проверили, насколько мы друг друга любим, когда он умотал в свою столицу. Зато вроде рад. Мы списываемся часто, вчера ему жопу подпалили. — Специально? — фыркает Арс. — Партнерша божится, что в ходе испытаний, но сам понимаешь, Макар… — Умеет заебать, понимаю. Внизу Шастун-старший, судя по голосу, начинает с кем-то ругаться — раньше обычного, учитывая его нервозность. Хотя о чем переживать, встреча — чистая формальность, фактический разрыв связи, чтобы у партнеров не было обязательств. Арсений не воспринимает ее всерьез — его обязательства идут от сердца, он не планирует, как хотел изначально, собирать чемодан и сматываться подальше по истечению срока. Антон говорил, что приедет важная тетка — но что она может сделать хуже? Их не в чем уличить. Пока что. — У нас еще есть время… — говорит Антон тише, кивая в сторону душевых; Арсений, стыдно признаться, думает о том же. — Не смотри на меня волком, я просто предложил. Сейчас связь лопнет, и все, будем как лохи с одним сознанием в одной башке. Не прикольно. — Про сознание переборщил. — Арсений улыбается. — Я смотрю волком, потому что нехрен заманивать в ванную, рубашку заебусь обратно надевать. — Я надену. — И галстук. — Я застегну. — Ты даже свой застегнуть не можешь, — закатывает глаза, — причем у тебя там реально карабин прицеплен. И что? — Что? — Все наизнанку. — Арсений, ворча, подходит ближе, заводит руки за Антонову шею, снимает и перещелкивает кривую застежку. — Но это лучше, чем день, когда ты надел рубашку наизнанку и умудрился застегнуть пуговицы наоборот. Как только смог. Он поглаживает плотные углы воротника, краем глаза наблюдая, как Пикачу укладывается в натянутый у стола гамак — его Антон как-то сооружает из старых джинсов, и в этом туннеле мышь, по ощущениям, проводит большую часть жизни, когда не бесоебит, не жрет важные конспекты и не прыгает в Антоновых кудрях. Антон тоже тянется к его бабочке, поправляет, хотя она и так надета ровно, и ехидно приподнимает бровь: — Так что, ебаться будем? — Ты такой элегантный. — А ты такой непонятный! — парирует Антон. — У нас так-то минут пятнадцать максимум, и то потому что тетка задерживается, а ты тут в мамочку играешь. Спасибо, что не в папочку. — В папочку не могу, это кринж, — Арсений откровенно забавляется, почесывая Антона за ухом; рискованно, учитывая, сколько труда вложено в якобы небрежный вид гнезда на его голове. — Хотя на колени я бы тебя поставил… Нет, не могу, это слишком ублюдочно. Мы как будто вышли из плохого порно. — Я из него и не вылезал. Антон улыбается так солнечно, что это кажется слащавым — и, видит бог, им не нужно заниматься ничем подобным сейчас, когда времени до встречи совсем немного, а голосов внизу становится больше; Арсений вслушивается в деловые разговоры, пока Антон вжимает его в дверь — видимо, наполовину для того, чтобы никто не вломился, потому что защелки нет тоже; максимум, им доступный, это посадить у двери Пикачу, чтоб отгоняла незваных гостей — но она спит, и тревожить ее не хочется тоже. — Если мелкая проснется, неловко будет, — шепчет Арсений, когда Антон уже стягивает с него брюки, — и стрелкам пиздец. А я гладил. Антон неопределенно хмыкает; в этот момент он до одури похож на… обычного подростка. Не на наследника, не на мага, не на человека, прошедшего длинный путь — нет, в глаза бросается приятная волнующая неопытность, и то, как дрожат пальцы, пока он ковыряется в застежке, после — возится с тугой резинкой трусов и ворчит, мол, неужели Арсений в какой-то момент начал их вообще надевать. А потом в подростка превращается и Арсений — или во что-то, что отделено от подростка несколькими веками эволюции, потому что он стекает по двери неряшливой жижей. В момент, когда Антон с хлюпаньем облизывает его яйца, за дверью суетится Оксана; легко представить, как она бежит, прижав мобильник к уху, и спорит со службой доставки, которая, судя по всему, запаздывает с тортом. — А я вам говорю, не нужны нам купоны, я в жизни не вернусь туда, где такой сервис, — кипятится она, превращаясь из сладкой булочки в львицу-тигрицу; обостренный слух помогает услышать, как щелкает застежка на сумочке. — Ну скажите еще, что не уверены в сохранности заказа. На каком, в жопу, велосипеде? Антон смеется, не выпуская член изо рта; по Арсовому телу прокатываются вибрации. Он проходится ногтями по дверному проему, поглаживая металлические петли, и поднимается на носочки, толкается вперед, пытаясь урвать больше ощущений. Антонов язык танцует на выступающих венах, и черт знает как, но Арсений готов поклясться: движения чужого рта на члене физически перекрывают ему доступ к кислороду. Самое странное — он чувствует за двоих. Когда они впервые находят эту часть связи, то хуеют оба — Антон даже говорит, что готов отъехать в психушку, но не приходится. Арсений не знает, как это работает, но чувства будто половинятся: он ощущает, как Антон дрочит слюнявую головку сухими пальцами, и это жарко, трепетно, тяжело. Он толкается в ладонь и, забывшись, задевает бедром дверь, отчего та скрипит; Пикачу дергается в гамаке. Но еще Арсений чувствует тяжесть на своем-чужом языке, когда Антон снова пытается заглотить член, и напряжение своих-чужих бедер, когда он толкается снова. И медную солоноватость крови, когда прикусывает губу. И как тесные официальные ботинки поскрипывают, когда Антон встает на колени, обхватывая ладонями его ноги. И как язык немеет, кружится голова — то ли от переизбытка кислорода, то ли от пущей старательности, Арсений не знает. — У вас все хорошо? — кричит через дверь Оксана, и, боже, спасибо, что только она. — Скулкина написала, что подъезжает, скорее б уже отъехала… Антон смеется снова, кричит снизу: — А ты дружелюбная! Изо рта у него тянется тонкая ниточка слюны, и Арсений трещит по швам: он явственно ощущает, как Антон старательно, будто специально ради Оксаны, насаживается на член ртом, как покачивается вперед, назад, снова вперед, наращивая скорость — у него даже голова кружится. Антоновы пальцы ложатся на край спущенных штанов, мнут, превращая в нечеткий ком. У Арсения в голове метрономом стучат секунды. Одна — и Оксана, посмеявшись, просит не опаздывать и, кажется, спускается вниз. Вторая — Антон, причмокивая, утыкается носом в лобок, а Арсений чувствует, как дерет у него горло; черт бы его побрал, если на встрече он будет сипеть. Третья — и Арсения накрывает осознанием тесноты, Антоновой нежностью и восторгом, который перетекает в него через связь; большим упущением будет потерять это. Четвертая — и он не успевает оттолкнуть Антона, прежде чем, прикусив костяшки пальцев, кончить ему в рот. — Что ты… — начинает, едва отдышавшись, хотя по грудине будто бьют камнем, так сильно она болит от частого дыхания. — Сказал бы. Не успел? Антон откашливается; Арс чувствует, как в своей-чужой глотке встает ком, который проглотить тяжело, но Антон напрягается, морщится по-котячьи — одному богу известно, как это ощущается внутри. Облизывается, будто умываясь. — Не хотел. Взгляд снизу вверх — пиздец; Антон, растрепанный, со съехавшим на бок галстуком и перевернутым воротником, сидящий по-собачьи, разве что не машущий хвостом — пиздец еще больший. Арсений будто наушники-вкладыши снимает — слышит и происходящую внизу суету, и дыхание, одно на двоих, частое настолько, что, наверное, его слышат по другую сторону тоже. Арсений надеется, что нет, потому что иначе они — ходячий мем «i’m fine», но гарантировать не может. Антон лезет целоваться. Остатками связи Арсений чувствует его боль в коленях, поэтому помогает выпрямиться, а тот сходу вжимает в дверь и толкается языком в рот. Вкус у поцелуя противный — Арсений не любит вкус спермы, но любит Антона, так что позволяет ему эту шалость, даром что в спину неприятно впивается дверная ручка. Это ловит уже сам Антон — и, молча сдвигая его в бок, виновато поглаживает покрасневшую точку меж позвонками. У них нет счетчика оргазмов, чтобы все было честно, один к одному, потому что это бред, но прямо сейчас Арсения рвет на части от желания сообразить… хоть что-то. Он, кажется, сейчас лопнет — прямо так, стоя в чужом доме со спущенными штанами и трусами, из-за которых шагу не сделать без опасности ебнуться. Или он уже ебнулся, потому что так же поспешно и нервно лезет к Антону в штаны, едва успев натянуть свои. Стрелки на брюках падают смертью храбрых на войне любви со здравым смыслом. Арсений рад, что в комнате нет зеркала — он продолжил бы делать все то же самое, но с тревожностью за свою внешность, а так — спускает Антоновы брюки, расслабленный и счастливый, даже когда тот шепчет: — Пойдем вниз, ждут уже. — Еще не звали, — парирует, уродливо сплевывая в ладонь, прежде чем погладить член; так себе смазка, но на большее времени нет — справлялся Антон как-то слюной до этого дня, вывезет и сейчас, — а тут делов на пять минут. — На три, — ехидничает Антон, приподнимая рубашку. Арсений почти ворчит, мол, давай еще одну шмотку превратим в половую тряпку — что нам; но Антоновы ощущения отдаются в собственном члене, и тот, чувствительный, ноет на грани фола. Ситуация — на миллион, неожиданный тэг «post orgasm torture», хоть он и не заказывал. Он дергается, Антон повторяет его движение зеркально — и непонятно уже, кто кого отражает. Они спутываются в клубок, как дерущиеся котята — Антон беспомощно дергает лапками, пока Арсений затыкает его рот поцелуем, только бы не шуметь. Стены кажутся картонными: вот Оксана переобувается в туфли на шпильке, наверняка те, красные, для важных переговоров, и цокает острыми каблучками по коридору. У Арсения для важных переговоров есть только папка с мемами — и Антон, стремительно деградирующий до стадии первичного бульона у него в руках. Целоваться с Антоном приятно; целоваться, чтобы заткнуть ему рот, пока внизу, судя по голосам, Оксана лебезит перед Скулкиной — восхитительно. Арсений просто вжимается губами в чужие губы, срывая вздохи, пока Антон блядски вертит бедрами, воруя больше касаний. Член у него горячий, искрится в Арсовой ладони — из-под пальцев сыплются искры. Когда Арсений увидел это впервые, вопил страдальчески и на всякий случай звал врача — Эд, на свою голову находившийся рядом, получил красочный пересказ. Теперь магия не пугает: они сращиваются воедино, и сложно определить, где Антоново сознание перетекает в Арса — и наоборот. Антон прикусывает Арсову губу — и оба синхронно попискивают от боли. — Мальчики, — слышится за дверью после цокота шпилек, — на вас приехали посмотреть. — Вот сейчас и посмотрят! — кричит Арсений через стену, пока Антон оседает в беззвучном оргазме. Решение — однозначно на ноль из десяти, Арс никому не посоветовал бы. Они наспех приводят себя в порядок, но все еще остаются пародией на себя-час-назад, когда только готовились к встрече, оба одетые с иголочки. Сейчас Антон — и Арсений тоже, но у него, слава богу, нет зеркала — похож на бомжа, пережеванного динозавром. Брюки у него мятые, рубашка съезжает так, что пуговицы оказываются на боку, галстук огрызком виселицы болтается за спиной. Он тщетно приглаживает кудри, пока Арсений отмывает руки, пол и одежду влажными салфетками — теперь оба пахнут сексом и химозной пародией на банан; потрясающе. — Добрый день! — гаркают в один голос, спускаясь в столовую. Если во взгляде Андрея и сквозит недоумение, он быстро скрывает эмоции и переходит к официальной части, смысл которой для Арсения, впрочем, тоже остается загадкой. Расторгают договор и расторгают — кому какое дело, первые пары уже сделали это, потому что долго быть связанными магически — сложно и небезопасно. Арсений не знает, как высчитывают этот предел — видимо, опять по каким-то древним, из жопы мамонта вытащенным свиткам, гласящим, что кто-то сошел с ума, пересидев в чужой голове. Но его не волнует, он и так с нюансами — и все еще не понимает, зачем позвали Скулкину. Екатерина Анатольевна возвышается во главе стола ледяной глыбой из «Титаника», и дело не в габаритах — ее энергетика подмораживает все в радиусе километра. Наверное, Пикачу, мирно спящая в гамаке, тоже цепенеет, боится и пискнуть — как Антон, который жует молча, только поглядывая на исполинскую женщину; та косится в ответ из-под длиннющих наращенных ресниц. — Я приехала спросить, как вы справились… с учетом обстоятельств, — говорит Скулкина, когда с церемониями-супами-десертами покончено; Арсений одним взглядом спрашивает, в чем вообще дело, — мы были немало удивлены, когда разобрались, в чем конкретно было дело. Признаться, так ошибиться нужно было постараться. — На миг с нее спадает отстраненная наледь, и Скулкина совершенно по-школьному улыбается виновато. — Клянусь, мы расшифровали текст совершенно иначе. Радует, что Антоново недоумение просачивается сквозь связь — их таких здесь два; Арсений часто-часто хлопает ресницами, поглядывая то на Скулкину, то на Шастуна-старшего. — Договор, который вы подписали… был своего рода брачным. Я думала, вы уже знаете. Арсений кидает взгляд на Антонового отца, который лениво-нервно ковыряется вилкой в остывшей пасте. Становится вдруг понятно, почему их отношения так быстро и беспроблемно списывают на магию, и даже консервативный отец не спрашивает, какого, собственно, черта. И то, почему Арсения так несло — пиздец, его же магнитом тянуло, и иногда казалось, что если не поцелует Антона — умрет. Он за первые две недели успел понять каждую из сопливых метафор — сердце из груди, оазис в пустыне и все такое. — В смысле? — Мы… — прокашливается Шастун-старший. — Мы неправильно поняли слова про соединение магии и последующее деторождение. Думали, речь идет о том, чтобы передать магию потомкам. Объединение стихий. И все шло хорошо, вы научились работать вместе и обмениваться силой, я был уверен, что все по плану. А потом водная ведьма из другой пары забеременела. — И что? — глупо спрашивает Антон, хотя в Арсовой голове картинка почти складывается. — Это маловероятно, — влезает Арс, — типа… очень. — Я знаю, учил магическую биологию, — хмурится Антон, — ты за меня придурка не держи. Но оттуда я знаю, что магичка может забеременеть от мага с другой стихией, это не какое-то чудо. — Но не когда это происходит за пару дней, — поясняет Скулкина, — и да, само по себе это не было бы новшеством, но мы взяли на карандаш. Читали отчеты, пока следующая пара… не сообщила о беременности. И все сообщали о каком-то нечеловеческом влечении. Поймите меня правильно, когда совмещаешь магов в пары для совместной работы, не ждешь от их отчетов любовного романа. Но они были. От всех, кроме вас. Арсений пристыженно смотрит в угол; а что тут скажешь? Конечно, он не помчался рассказывать, что у него хуй со среды стоит — он вообще не думал, что это имеет отношение к делу; к тому же, признаться не так легко, когда знаешь, что отчеты пройдут через руки отца этого партнера, а тот шипит и колется, как обиженный еж. Он вообще сначала думал, что это не магия, а просто Антон горячий настолько, что обжечься можно — и целуется хорошо, как о таком скажешь? — Посовещавшись, мы решили, что это какой-то побочный эффект, действующий на разнополые пары, — перехватывает инициативу Андрей, — хотя составить их не было изначальной целью. Сначала речь шла об усилении способностей, во-первых, тех, у кого они и так сильны, во-вторых — тех, чье потомство… ну, стратегически важное. Арсений качает головой; само собой, наследники клана должны были рождаться сильнее прочих — не чтобы удержать мнимую власть. но чтобы… выпендриться? Он честно не знает, как назвать это иначе. Потому им и написали одним из первых, и свели — уж явно не чтобы они начали встречаться. — А что потом случилось? — спрашивает Антон с живым любопытством. — В смысле? — теряется Скулкина. — Вы приехали сюда лично, хотя обычно перекладываете бумажки… да черт знает где вообще. Сколько мы не виделись, лет… много? Арсений хмыкает: а он ведь прав. Магическая администрация показывается раз в столетие — в основном потому, что ничего возмутительного не происходит. Мало магов — мало проблем. Но вот Скулкина сидит здесь, намалеванная, будто индеец, за версту пахнущая советскими духами. — Некоторые пары, — говорит она медленно, — отмечали, как бы это сказать… боль при невозможности быть ближе. Они писали, что все внутри горит, плавится, крошится, крутит живот, тошнит, одна девушка указала даже понос. И он не проходил, пока они не… — Арсению становится смешно от ее неловкости. — Пока не случался половой акт. Причем одни в принципе не предохранялись, либо надеялись на авось, либо не успели… в порыве страсти, я не знаю. У других порвался презерватив, и девушка все равно забеременела на второй раз, а после первого боли не прошли. Итак… — Итак? — эхом повторяет Арсений. — Я спросила у ваших родителей, не замечали ли они чего-то подобного. Хотя мы еще не знали, есть ли у вас в принципе влечение, но как раз в тот момент вы решили признаться, и картина сложилась. Тогда я выдвинула теорию, что, если магии нужно именно зачатие, вы можете оказаться в большой беде. — Но беды не было, — замечает Антон. — Да, поговорив с вашими семьями и помощниками, я быстро убедилась, что вы избежали проблем. Слава богу. Видимо, заклинание все-таки умнее, чем мы думали, и не стало требовать размножения от пары, для того не предназначенной. Клянусь, если бы магия могла смеяться, она бы делала это сейчас. — Или она все-таки может, — медленно говорит Арсений. — В смысле? — спрашивает теперь уже Шастун-старший. Арсений еще секунду выдерживает интригующую паузу, прежде чем уточнить: — Говорите, невероятное влечение? Чтобы прям или… это, или сдохнуть? — Скулкина кивает. — Да, у нас такое было. И значительно ослабло, а потом и исчезло… — Он хмурится; теория из разряда плоской земли, но все-таки. — До сих пор я думал, дело в том, что мы просто перестали… ну, сопротивляться чувствам, но что, если магия засчитала две стихии, соединенные в живом существе? Вы же так сказали? — Я примчалась, когда стало точно известно, что у эмбриона две стихии, — кивает она снова. — Первый ребенок еще не рожден, а второй только на стадии скрининга, и все настолько хрупко, что в любой момент может рухнуть, поэтому информация неофициальная. Нужны годы, чтобы проверить, как отразятся стихии на этих маленьких людях, какими они вырастут и как смогут их использовать. Если они будут полноценными носителями, это может стать поводом стереть границы между кланами, разнообразить генофонд, усилить каждого из нас… — Есть один прикол, — говорит Арсений, наслаждаясь непониманием на лицах остальных; только Антоново медленно светлеет, и он тихо хихикает, одним взглядом спрашивает: уверен? — Дело в том, что у нас есть… что-то типа ребенка, который объединил в себе две стихии. Ненамеренно. Так вышло. Скулкина смотрит на него как на сумасшедшего. — Если вы сейчас скажете, что зачали младенца, я уже почти не удивлюсь. — Лучше. — Антон вскакивает первым, бежит на второй этаж — и официальная обувь не исправляет тот факт, что выглядит он на шесть лет. — Мы завели покемона, — таинственно улыбается Арсений. — Пикачу. Знаете? Мышь с молнией на хвосте. Скулкина хватается за сердце.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Ну, больше не связаны, получается, — говорит Арсений с улыбкой. — Я тебе щас по жопе дам, не связаны мы, ага, — ворчит Антон, поправляя воротник. В двубортном пальто он сам похож на серьезного дядю из министерства («магии», — мысленно добивает Арсений, хоть они и не в Гарри Поттере), а Арс в стащенной у Антона же куртке, будто снятой с бомжа, похож на Киану Ривза из мема про уныние. Он шлепает по тоненькому слою девственно-чистого снега, шлепая ботинками на размер больше собственных — потому что одеваться нужно по погоде, совсем дурак, что ли? Арсений дурак. Он абсолютно, беспрецедентно, до розовых соплей влюблен. Если его препарировать — наружу посыплются блестящие пластиковые сердечки, конфетти и сахарная вата. Все то, от чего нормальные люди отмахиваются, называя слащавым, он возводит в абсолют, хоть он и не ситх; сейчас, например, смотрит, как Пикачу валяется в Антоновом нагрудном кармане, смотрит на мир глазами-пуговками — и ему, честно, хочется плакать. Расторжение договора проходит спокойнее, чем его заключение — должно быть, дело в том, что стороны не переругиваются в процессе. Это могло бы быть идеальным разводом: у сторон — ноль претензий, оба согласны на совместную опеку над ребенком. В смысле, над Пикачу — когда Скулкина оправляется от шока, то смеется так громко, что мышь просыпается, а после — все-таки признает, что схема гениальная, и что природа всегда найдет способ выкрутиться. Последнее, что Арсений успевает почувствовать через связь — Антоново негодование; это, мол, не магия выкрутилась, а они сами родили абсолютно гениальное существо, и нечего принижать их заслуги. Потом Арсения пробивает одной на двоих любовью, когда Антон, улыбнувшись, подписывает бумаги — и сердце пустеет наполовину. Сразу, как отрезает — вот бы они так легко настроились друг на друга, как сейчас теряют. Хотя жизнь ведь так и работает: строить в разы тяжелее, чем портить. Арсений больше не хочет выбирать последнее. — Пока получается, что все, кто подписал бумаги, остаются вместе. — Антон смотрит хитро. — Не так уж мы и уникальны? — Мы самые уникальные. ЛГБТ-революция в магическом царстве, — фыркает Арс, хотя у них нет и особенной гомофобии, — ты еще где-нибудь видел магическую мышь? — В тебе и без нее полно особенного. В ответ на очевидную лесть Арсений закатывает глаза и, воспользовавшись преимуществом в подвижности, наклоняется, собирает тонкую, будто сахарную посыпку в плотный снежок. Магия приходит на помощь — снежинки сами липнут к ладоням, хотя снег рассыпчатый, а пальцы от него мерзнут и немеют в момент. Арсений хихикает — и по-школьному подло запускает снежок в Антонову спину. — Так нечестно! — взвивается тот, обернувшись. — Во-первых, у меня спит ребенок, во-вторых… Антон тянется к земле, наклоняясь чисто символически — сантиметров на пять, но снежинки сами магнитятся друг к другу, и Антону не нужно даже касаться их, чтобы метнуть шар в ответ. Тот прилетает аккурат в Арсову задницу. — Абсолютно нечестно! — картинно ноет в ответ. — Я не прирожденный погодный, чтобы разбираться с такими фокусами! — А я не прирожденный животный, но мышь спит у меня в кармане! Арсений закатывает глаза — и, усмехнувшись, бежит вперед; эта привычка у него так и остается — идеально, когда не хочется говорить. Антон спешит за ним, едва перебирая ногами — вечно боится упасть. Арсению это на руку. Берег залива, как и всегда, пуст — кажется, будто этот кусок вселенной боженька выделяет только для них. Арсений помнит, как он отцвел мелкими-мелкими желтоватыми цветами, после — покрылся редкими рыжими листьями, которые превратились в бурую жижу, застыли — и вот заснежились, а потом, наверное, до весны будут только сильнее укутываться в сугробы. Они смогут приезжать и играть в магические снежки, не боясь быть застуканными, и когда-нибудь приведут сюда своего ребенка. На мыслях о ребенке Арсений плавится в лужу — его жаром можно растопить неровный кружочек на земле там, где он стоит. Они с Антоном обсуждают это только однажды, когда окончательно приходят к своему «вместе», и Антон тогда соглашается с энтузиазмом — но с припиской «боже, пожалуйста, не сейчас». Следующее обновление договора — уже их личного — назначено на новый год. Вроде как Шастун-старший должен определяться с необходимостью наследников, сам Антон — с поступлением, а Арсений… Арсений, кажется, уже все решил. Хотя решать что-то с Антоном — гиблое дело; он не ненадежный, но изменчивый, как Питерская погода, хотя в том, что касается данных обещаний, держится стойко. И Арсений привыкает — менять планы и меняться самому. Вот сейчас Антон, например, догоняет его и говорит благоговейно: — А мы ведь можем взять кота. — Какого кота? — щурится Арсений; глаза болят от безграничной сияющей глади. — Где ты собрался брать кота? Как ты это объяснишь Пикачу? Мышь, будто почуяв, о чем идет речь, дергает носом, жалобно попискивает — и перебирается на Антоново плечо, ласково трется щекой о шею. Антон сам похож на кота — довольного, мурлыкающего громко, как трактор. — Они подружатся. Он волшебный, она волшебная, как-нибудь пошебуршат на своем, животном. А ты им объяснишь, если что. Ты же животный маг. — Да, но не Запашный же! Арсений ворчит, но, боже, кого он обманывает — он уже почти согласен; даром что они еще не обсуждали, кто к кому переедет, нужно ли им вообще съезжаться — хотя сам все чаще просто остается у Антона на ночь-вторую-третью, так что Эд даже жалуется, что чувствует себя ненужным. Он подозревает, что однажды у них будет свой дом — как у взрослых самостоятельных людей; но обязательно дом, а не квартира, потому что оба слишком привыкли к простору. А в дом можно и собаку — большую, лохматую, обязательно из приюта. — Сфинкса возьмем, хочешь? — спрашивает Антон, не обращая внимания на протест, и приобнимает его за плечи. — Сфинкса только вместе с Русалкой можно, там долгая история любви. — Тогда Мака. Идеальный цветочек. — Он не цветочек, он полководец, — закатывает глаза Арсений, а сам уже прикидывает, куда в Антоновой комнате поставить лоток. — И какашки сам убирать будешь. — Без проблем. Антон улыбается и чмокает его в уголок губ. Пикачу, перепрыгивая на Арсово плечо, пищит ему в ухо, будто пытаясь образумить, но Арсений уверен, что они смогут договориться.