Маги средней полосы

— Прекрасно, — говорит отец, когда выслушивает их рассказ о ночных похождениях; Арсений всю ночь так и не спит, взбудораженный открытием, и Антон тоже едва дремлет, потому что играет с мышью: та не убегает даже без клетки, и к утру он почти смиряется, что они живут вместе. — Вы достигли кое-каких успехов, в плане магии — даже больших, чем остальные пары. Но нам нужно, чтобы вы устойчиво пользовались силами друг друга. Впустите чужую магию в свою кровь — и тогда, дай бог, сможете передать это потомкам, а там, глядишь, поколение за поколением — и пойдут маги сильнее. Антон чувствует себя горошиной первого поколения из учебника по биологии. Хочется, конечно, иметь ценность как самостоятельная личность, а не как бусинка в ожерелье будущих поколений — он ведь живет здесь и сейчас, а вероятные дети, на которых непонятно, отразится ли этот опыт — в туманном будущем, до которого еще доползти нужно; но Антона хвалят, называют молодцом и позволяют подумать о поступлении в институт, когда он освоит магическую программу, и это уже много — поэтому он не рыпается. По поводу мыши отец говорит, в целом, то же самое: отпускать нельзя, нужно или убить, или оставить, но теперь уже Арс с Антоном в один голос отвечают, что не отдадут ребенка на смерть. Отец, видно, довольный прогрессом в их отношениях, не спорит — правда, заставляет подписать бумажку о неразглашении и безусловной ответственности за магическое вмешательство, но это фарс: если люди увидят мышь, никакой контракт не поможет. Разве что Арсения вывернут наизнанку, но зачем — он не псих и не будет подставляться специально. — А что по другим парам? — спрашивает Антон. У него две цели: перевести тему и занять время. У отца наверняка есть важные встречи — они всегда бывают и с детства обламывают Антону планы. Зато он знает, что все конечно: самый тошный день рано или поздно закончится, как и эта беседа, в которой отец вытрахивает им душу. Из волнения за общее благое дело, но все-таки! — Пристальнее всего мы следим за той, где дева носит ребенка, — говорит отец; Антон видит, что Арсения от смеха распирает, и сам чувствует, как в груди что-то щекочется крошечными солнечными щупальцами. — До сих пор непонятно, как это произошло... — Вы не знаете, как происходит зачатие? — с нарочитым удивлением уточняет Арсений; не сдержался. — Могу рассказать. — Главное, чтоб не показать, — фыркает отец, видно, тоже не растерявший подростковой шутливости, хотя для Антона загадка, как она умещается с таким занудством. Видно, вопросы государственной важности делают из живого человека унылого клерка. — Лично я считаю, что это, конечно, блажь, потому что чем они занимались на рабочем месте? Но получилось как получилось. Предельно ясно: он, ханжа, поворчал бы на то, что подопытные трахаются, но покуда их секс приводит к чему-то, что тоже можно исследовать, приходится прикусить язык. Антон мало знает о личной жизни отца, но, насколько может судить, вся она сводится в минусовые значения — но Антон не удивился бы, узнав, что во имя науки тот разглядывал бы измазанные кровью и смазкой простыни, как до сих пор принято у некоторых кланов. Слава богу, не у них — Антон не выдержал бы отчитываться за свой секс. Хотя когда отец разглагольствует о половом сношении другой пары, он ждет, что вот-вот случится тот самый вопрос — но никто, видно, не думает, что парни-наследники могут трахаться меж собой. Никто, кроме Антона: он возвращается к этой мысли снова и снова, иногда — в пугающих подробностях, иногда — физически разряжаясь: заумным термином он маскирует в своей голове факт дрочки на Арсения Попова. Антон думает: как так вообще получилось? В начале месяца он шел на встречу с Арсением ради отца, а теперь — идет на встречу с отцом ради Арсения; еще и благодарит всех богов, когда тот быстро сматывается по очередным важным делам, и они с Арсом остаются одни. — Это нечестно, — бурчит Антон, усаживаясь на пень, когда они снова выходят на тренировку: чтобы не потерять связь, важно тренироваться регулярно — никто не знает этого наверняка, но Арсений выдвигает данное логичное предположение, а Антон соглашается, чтобы проводить с ним больше времени, такой всратый баланс. — У моей семьи буквально дела в мире людей, мы живем в мире людей, потому что свою планету еще не открыли, но мне вытрахали весь мозг из-за поступления в универ! — Ты учишься? — Да щас там. Отец сказал, я могу попробовать, если у нас с тобой сложится, — кривится Антон. — Он не особо верит, что я смогу, но, видно, все-таки немножко верит, раз боится дать этот шанс. Вдруг я выпорхну из гнезда насовсем. — А ты хочешь? Арсений смотрит в самую душу — так, будто ему интересно; это не должно удивлять — у Антона нет комплексов, он не считает себя лохом на фоне главного красавчика, и они, в конце концов, много общаются — почему бы не обсудить что-то чуть более личное? Но удивление накатывает машинально, и Антон не успевает отрефлексировать. Впрочем, как учит его история с Арсением, иногда рефлексия — чистое зло. — Я хотел бы учиться, — говорит Антон, — но именно учиться, а не сбегать к людям. Что я там делать буду? — Искать красавицу-невесту, — пожимает плечами Арс, — за этим обычно поступают, сам знаешь. — Вот уж точно не мой профиль. — Антон фыркает, но быстро исправляется: — Если бы я искал невесту, это была бы какая-нибудь милая магичка, но не человек. Нет. — Извини. Ты, наверное, не хочешь об этом говорить. Антон — конч. Официально. Если бы существовало международное сообщество лохов, ему прислали бы об этом бумагу. Потому что он не сразу понимает, что Арсений, видимо, боится задеть его семейную драму, а Антон не думает о родителях — просто необъяснимо ссыт признаться, что ему нравятся парни. Какой бред — они с Арсением не раз целовались, а однажды даже коснулись членов друг друга; стал бы гомофоб так себя вести? Вряд ли. Может, Арсу вообще неприятно, но он волк из мема — терпит, терпит, а потом еще терпит, чтобы помочь миру; или он бессилен перед магией, которая тянет их друг к другу — каждый раз не вовремя. Кто знает. Так или иначе, боязнь выговорить «я бы предпочел ебаться в жопу с мужиком» держится в Антоновой голове с момента, когда он впервые про себя это узнает, и с Арсением не пропадает, а становится лишь сильнее. Казалось бы, если бы у того были предрассудки, он бы как минимум не работал с магом из другого клана — данное предубеждение у магов сильнее гомофобии; да ему бы, может, и в семье простили нежелание заводить невесту, если бы не договор, по которому он должен — обязан — зачать дитя и передать ему обретенные силы. — Да я не против об этом говорить, — отмахивается он с максимально безразличным видом, — просто говорить не о чем. Идти в универ, чтобы найти, с кем потрахаться, план на троечку. Извини, если ты планировал. — Не планировал, — тихо говорит Арсений. — Ну и забей тогда, чего сопли на кулак наматывать. Видишь, после приколов с магией можно зачать ребенка с кем угодно из магов... — Он давится воздухом; да если бы. — В смысле, с любой магичкой. Значит, выбор больше, и ты точно найдешь ту, что примет тебя со всеми... — Бедами с башкой? — Нюансами. Я хотел сказать, с нюансами. Арсений смеется. — Не то чтобы это делало ситуацию сильно лучше. — Потому что я не силен в этом, Арс. — Антон хочет свернуться клубком в горе листьев, закопаться и лежать там миллион лет; или хотя бы пока проблемы волшебного мира не решатся сами собой; или пока их не перестанут вешать на подростков по принципу «ты родился в неподходящей семье, малыш». — Не силен в общении с людьми, и в отношениях, даже в дружбе. Мой лучший друг — Макар, и я не уверен, это мы так охуенно друг другу подходим, или просто рядом жили, вот и получилось... Прям как с тобой. — Думаешь, мы сдружились, потому что так совпало? — щурится Арсений. — Я даже не уверен, что мы сдружились, — брякает Антон и не может понять, кто здесь дурак; возможно, оба. — Обожаю эти ситуации, — выплевывает Арс, и каждая буква сочится колючей иронией, — когда общаешься с человеком по-особенному, а он не замечает, потому что для него это базовый уровень доверия миру. Типа, родной, для тебя дверка открылась шире, чем она вообще открывается, а ты не заметил? Чудесно. — Я знаю много чудесных вещей, — медленно говорит Антон, заставляя себя не сказать «например, ты», — но это не она. Я лоханулся, что тут чудесного? — То, что при этом ты — маг. Наследник. Голубая кровь. Но придурок, вот парадокс. — Не отрицаю. Арсений вздыхает. Раз, другой, третий, и это — сплошная русская рулетка: он может разозлиться сильнее, либо успокоиться и перейти к анекдотам категории «Б». В обоих случаях Арс молчит, позже поясняя, что не хотел обидеть, при необходимости извиняется — и они идут дальше, потому что топтаться на разобранной по косточкам ситуации — для лохов, а они не лохи, выучивают урок и идут дальше. — Ладно, Арс, — вздыхает он, когда тишина затягивается, а Арсений пассивно-агрессивно стреляет взглядами из-под ресниц, — мы подружились. И я говорю это не потому что ты меня вынудил, а потому что я так думаю. Мы подружились, и мне пиздец страшно это признавать, потому что сколько мы еще будем рядом? — Магию нужно поддерживать постоянно. — Это пока не закрепится. Те ебыри-террористы уже не практикуются, и не только из-за беременности. Они просто... научились жить с двумя стихиями. И ты почти научился, у тебя получается отменная гроза в миниатюре. А что потом? — Есть еще смерчи, ураганы... — задумчиво тянет Арсений. — А потом? Когда все-все кончится? — спрашивает Антон с детской наивностью. — Если тебя нет, то и меня нет, понял? — Арс улыбается нежно-нежно. — Не смотри на меня так, это из мультика. Детского. Удивлен, что ты не знаешь, хотя ты сам — один сплошной мультик, куда тебе. — Это комплимент? — Нет, режим сопливости на сегодня выключен, — кривится, поднимаясь на ноги. — Давай еще потренируемся? Не думал, что это такой хороший способ слить накопившуюся энергию. Антон уродливо думает, что не хочет тренироваться: теперь, когда мысль об их разлуке произнесена вслух, грядущее кажется мрачным и безысходным. Не как конец света, голод или чума, но достаточно паршивым — и не суть важно, что сейчас говорит Арсений. Это как со школьными друзьями: до выпуска они клянутся писать почаще, после — переходят от тебя на другую сторону улицы. Потому что тем для разговора нет, да и жизнь у каждого своя. Но если все в жизни для чего-то нужно, у Арсения — философская задача: научить отпускать. Даже хорошее, светлое, теплое — Арс под пятью слоями брони оказывается именно таким, так что Антон, касаясь его, плавится снова и снова. Они как мультик про принцессу и нищенку, только Антон — нищенка в буквальном смысле. — Тебе еще нужна помощь? — спрашивает он с дурацкой надеждой, хотя на одной чаше весов лежит продолжение рода, на другой — его влюбленность, и, мягко говоря, это не равноценные понятия. — Подстрахуешь? Арсений улыбается хитро-хитро — Антон уже умеет отличать эту лисью усмешку от смущенной или обычной, из вежливости. Жаль, причину разгадать не может, и приходится тупо шагать на казнь — класть руки поверх чужих, поглаживая костяшки кончиками пальцев и борясь с желанием поцеловать. Антон в последнее время не может себе соврать, что желание это — навязанное, магическое; оно, должно быть, никогда не было таковым — он был прав, ключ к загадке изначально был в том, что Арсений — чудесный сам по себе. Даже если бы был человеком. Одно «но»: Антон действительно не понимает, зачем Арсению помощь. Он сам набирает энергию от природы, подключает свои источники, сам аккумулирует силу на кончиках пальцев — тепло привычно ползет вдоль позвоночника, обвивает ключицы, шею, но не насильно — нежно, как матушкин новогодний шарф. Сам комкает воздух, собирая в небольшое облако — кружево пара превращается в полотно, то сжимается шелковым отрезом — и становится облаком. Арсений запускает в него пальцы, выжимая, как губку. Антона накрывает не похотью — нежностью, и это куда страшнее. А потом Арсений его целует. Осторожно, тягуче, прикусывая нижнюю губу и прижимаясь животом к животу. Облако лопается, зажатое меж телами, и орошает ноги колючим холодным дождем — Антону плевать. Немного жаль, что вода не льется сверху, чтобы было как в мелодраме — в дожде можно спрятать слезы, но это можно пережить. Арсений запускает ладони ему под футболку — и жест тоже привычный, они проходили это, когда оба поддавались воздействию магии; Антон теперь его отрицать не может — потому что есть с чем сравнить, и если раньше кожа в местах касаний искрила, жглась и оставляла алые, будто ожоговые отпечатки, теперь уже их общая магия прирученным котенком сидит у ног, пока Арсений ласково проходится мелкой россыпью поцелуев по подбородку. Антон не думает, как, почему и зачем. Только дурак будет задавать вопросы, если с неба падает миллион баксов — и прямо тебе в карман. Так что он прижимает Арсения к себе, пока у того не хрустят ребра, и в неуклюжем подобии вальса топчется ему по ногам. И дождь все-таки начинается — две дурацкие капли, нашедшие себя в солнечном мире; Антон с Арсом ощущает себя так же. — Что это... — начинает, когда воздух все-таки заканчивается, и они отлепляются друг от друга: Арс — спешно, Антон — нехотя. — Магия. Чертова магия. Я думал, она уже не работает таким образом, но... Антон щурится. «Пиздеж». — Я не заметил, — говорит на пробу; Арсений в момент краснеет до кончиков ушей. — Ты не можешь быть уверен в том, как это работает. Мы еще далеко не все изучили, и эффект может быть непредсказуемым... Я больше использовал магию, тем более — чужую, вот она и потянулась к владельцу. Разве это не логично? Антон, по ощущениям, приходит в казино, где ставит все — вообще все, что имеет — на один гребаный ноль. — Звучит так логично, будто ты старательно это придумывал. — Чтобы что? — язвит Арсений. У Антона в голове выстроенные было логические цепочки рушатся так стремительно, будто на них наступает годзилла. Он не считает себя последним чмом, но и не думает, что Арсений не сдержался от поцелуя — еще и не спросил, а полез сразу, хотя Антон был не против. Но если это подкат, то зачем оправдывать его магией? И зачем смотреть так, будто Антон — дурак, ошибочно посчитавший себя нужным? От смущения? А откуда оно, если Арсу двести раз сказано, что Антон не против с ним... что угодно? Он пробует целоваться и думать — и первое оказывается приятнее; его личный миллион долларов все еще стоит рядом в крохотном чемоданчике, так что Антон зависает, прежде чем снова шагнуть вперед, потеревшись носом о кончик чужого, и снова прикусить Арсову губу, тут же зализывая рану. Они обязательно обсудят это. Позже. Небо рушится на них дождем. Антон почти может предсказать это, потому что так, кажется, проявляется каждая сильная эмоция — даже когда он однажды ехал с Арсовой работы на арендованном самокате и готов был лопнуть от едва сдерживаемого, такого реального ощущения грядущего счастья, его окатило ливнем — и от Пушкинской до Нарвской он катился с тучкой, которая тянулась за ним, будто воздушный шар на веревочке. Антон думает: хорошо, что все это происходит летом. Дождь зимний, плавно переходящий в снег, или весенний, когда ветер еще холодный и дрожать начинаешь через минуту — совсем не то; даже осенний, когда последние вайбы августа еще отгорают, уже кажется недружелюбным. Летом же вода будто целует их в макушки, мягко поглаживает по волосам, сглаживая кудри до плотных сосулек, и оставляет теплые-теплые точечные следы на коже. Хотя Арсений все равно складывает ладошки домиком, тщетно пытаясь прикрыть обоих — смешной дурак; Антон улыбается ему в поцелуй. Это могло бы быть сценой из романтической комедии: они топчутся на месте, изображая ритм вальса — раз-два-три и обратно, и столько же неуклюжих чмоков — в нос, в щеку, в уголок губ. Антон хотел бы, чтобы все было магией. Тогда, в отчаянных волшебных порывах, которые будто сердце из груди рвали, магнитом притягивая к чужой груди, он заканчивался как личность — оставался только жар тел, причем не метафорический, а вполне осязаемый: температура росла тоже. Антон помнит голод — будто выбор стоит между поцелуем и смертью; помнит, как хотелось не секса даже, а оргазма. Он списывал это на тот факт, что секса-то у него не было, была только унылая механическая дрочка, и организм банально жаждет того, что ему знакомо, но сейчас Антон готов жопу поставить — тогда была магия. Потому что сейчас не она. Антон хотел бы не думать, блять, вообще, но сжимая Арсения в объятиях, он беззвучно шепчет: какого черта? Что происходит, что они делают, кто они, где они... Арсений смотрит на него жалобно-умоляюще, будто выпрашивая еще пару минут тишины, и кто Антон такой, чтобы ему отказать. А потом дождь кончается, и где-то сверху мелькает солнце — Антон поднимает взгляд и замечает крохотное облачко, над которым светится... то, что должно быть солнцем, но не является им, потому что огромная звезда, как и положено, висит за настоящими облаками, а эта... — Что это? — спрашивает, в момент переключившись. — Солнце, — озадаченно говорит Арсений, но, видно, приходит к тому же выводу, потому что поправляет: — Точнее, какая-то модель солнца, но... это же магия, да? В плане, облаков в руках тоже быть не должно, они образовываются при определенных условиях, а мы создаем такую игрушечную пародию. Вот, это она. Он тянется — и поглаживает лучи ладонью, касается пальцами звезды; та проминается, будто сделанная из пластилина. Антон невозможно им гордится. Из мальчика, который отшатывался от чужой стихии, Арсений стал тем, кто повелевает ей — даром что не всегда осознанно, иногда — с помощью, но, блять, он же вообще не шарил. — Ты такой молодец, — выдыхает Антон и думает, что до Арса не умел никого хвалить, а теперь, смотри-ка, рассыпается на конфетти-сердечки, стоит тому сделать, ну, что угодно. — И такой... читаемый. От мысли о том, что Арсений настолько рад поцелую, что подсознательно сравнивает это с солнцем после дождя, становится плохо и хорошо. Одновременно. — Это не мое, может, — бурчит тот, но недо-солнце берет в ладошки, поглаживает, и оно светится как лава-лампа, а потом, щелкнув, исчезает. — Я ничего такого не планировал. — Я так и понял, это все магия. — Антон улыбается хитро. — Хочешь об этом поговорить?

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Арсений не хочет; а когда Арсений не хочет общаться — это все, баста, приговор. Можно стоять над ним часами, притащить табуретку, сесть рядом и смотреть в глаза с упорством собаки, заметившей в хозяйской руке сладкую печеньку — только выбесишь сильнее, но сладость не добудешь. Антон эту особенность знает — поэтому не пытается; позволяет Арсению соскочить с темы, хотя, видит бог, хочется сесть ему на бедра, уткнуться носом в щеку и завопить: «почему?». Антон думает, что имеет право на ответы — в конце концов, это у него губы горят от поцелуев, на шее остаются лунки-царапинки от ногтей. Он выглядит зацелованным. Остается лишь гадать, не поэтому ли Оксана, встречая их на пороге, выдает два клетчатых пледа и по-матерински смешно подтирает Арсению нос. Арсения отправляют в ванную; именно отправляют, потому что он упирается ногами, как собака, боящаяся прививок, зубами вцепляется в дверь кабинета ветеринара. Это детское упрямство кажется милым, как и то, что из джакузи Арс выползает еще мокрым, но упрямо натягивает одежду, сидя на унитазе, «чтобы не светить пузом». Толстовка на нем снова Антонова — желтая, с розовыми утятами; чистый абсурд. Тянет спросить, почему он до сих пор не приносит свои шмотки — знает же, что пригодится, но Антону кажется, что если спросить, Арсений не ответит — просто перестанет так делать. Между ними вообще много... такого. Звенящего в воздухе, эхом отражающегося от любой доступной поверхности, но — не высказанного. Это давит, душит, так что Антона иногда подташнивает невыразимой нежностью; кажется, он вот-вот выкашляет горсть-другую плюшевых розовых сердечек. Из-за чертовой магии — точно из-за нее! — он болезненно устойчиво ощущает себя в отношениях, окрепших и семейных — тянется обнять, почесать за ухом, невесомо положить пальцы на Арсовы, когда они смотрят очередной фильм. Жаль, Арсений об этих отношениях не знает. — Я решил записаться в эксперимент, — говорит Макар, плюхаясь рядом, когда Антон отсыхает, вытянув ноги на подлокотник дивана. — Да? Почему? — спрашивает Арсений, лениво приоткрывая глаз. Это, в целом, неудивительно: когда маги поняли, что у договоров есть какие-то плоды, а первые участники более-менее стабилизировали общую магию, стало ясно, что продолжать можно и нужно; набор стал массовым — в смысле, скептики осознали, что были не правы, и по распределению образовали еще несколько пар. Антон знает: большинство все еще смотрит на них с сомнением, а кто-то злорадно желает провалиться, потому что лучше сдохнуть, чем объединиться, но мало ли, у кого какие обиды на мир. — Думаю, хоть девчонку себе найду, — смеется добродушно, — а то кто ни пойдет, все счастливы вместе. Не магический контракт, а шоу «Давай поженимся». — Все? Арсений похож на лисенка, который настороженно приподнимает ухо. — Вы не слышали? Я думал, к вам птичка с новостями летит первая. — Мы... были заняты все утро. — Антонов голос подрагивает от неуместных воспоминаний. — Тренировались после, э-э-э, совещания с отцом. Видимо, пропустили. — Да они собрались, может, неделю назад. Огневик и водная, никто вообще не верил, что получится, поэтому, видимо, и не ставили. Че объявлять, если скоро развалятся, они ведь вообще несовместимы. В смысле... Ну, ты понимаешь. Одно дело — когда стихии просто не связаны, как у вас, например, или когда они похожи, типа воды и погоды — дождь есть дождь. Но это? Он зажигает, она тушит. Бессмысленно. — Но? — подталкивает Арсений; он аж выпрямляется весь, вытягивается, как подсолнух, склоняющий голову к солнцу. — Но у них что-то получается. В магии, конечно, еще не все, и они скрытные ужасно, не разглашают подробностей, даже когда отец просит. А глава огненных тут же вопит про вторжение в частную жизнь. — Огненные всегда были одними из самых гордых, — пожимает плечами Антон. А еще — век назад чуть не начали первую магическую войну и до сих пор считают себя правыми, так что огненный маг для многих — к беде; удивительно, что их в принципе позвали. Хотя, зная огненных, они пришли сами, хлопнули дверью и сказали, что эта работенка для них, и никто не посмел их остановить. — Даже среди них есть приличные люди, — фыркает Макар, и Антон не сразу понимает, почему он вообще вступается, пока тот не добавляет: — Моя будущая партнерша — из огненных, и, надеюсь, все сложится. Хотя мы еще не знакомились. — Ты же еще не записался, — с сомнением тянет Арсений. — Так там же все наоборот. Сначала утверждают пару, потом договор, ты ж знаешь. Куда я запишусь, если никто не захочет быть со мной в паре. Я еще и не такой сильный маг, как, например... вы. Может, вообще нихера не получится. — Может, у нас тоже нихера не получится, — говорит Антон, — цель ведь в том, чтобы наплодить кучу магически одаренных детишек. Никто не может знать, как все случится... в этом плане. Сильно в будущее заглянули. — Ты и это не знаешь? — Макар смотрит на него с сомнением. — Та водная... по первому магическому скринингу у ее ребенка есть две стихии. — Может, доктор шалит. У нее же в принципе в организме магия разных видов, и... — Говорят, именно малыш. Светится как лампочка, от него энергией шпарит за версту. Если заправить его в генератор, сработает вместо солнечной батареи. — Байки, везде байки и сплетни. — Арсений морщит нос — и тут же утирает его рукавом толстовки. — Посмотрим, когда родится. Но вряд ли мама позволит пихнуть ребенка в какой угодно генератор. Откровенно говоря, забирать младенца для опытов — вообще такая тебе идея. — Забирать младенца для органов — вот это такая себе идея, — говорит подошедшая сзади Оксана, — а с этим ничего не случится. Посмотрят, пощупают да будут наблюдать как обычно. Это даже хорошо, потому что ребенок наверняка получит лучшее образование, даже если у него вообще нулевой дар. Просто на всякий случай. — И будет заперт в волшебном мире, — бормочет Арс тихо, но так, что Антон все равно его слышит. — Что? — переспрашивает Макар. — Заперт? — в ту же секунду уточняет Оксана. — Вы же понимаете, что его не выпустят? Если он захочет учиться у людей — не пустят, если захочет работать — тоже вряд ли. Его мир сжат до печеньковой крошки, а ребенок еще не родился даже. Я бы не хотел так. — Но твоему ребенку придется... — Макар качает головой. — Ты же понимаешь, к чему все идет? Антон думает, что пока все идет к тому, что Арс психанет и отлупит его подушкой по голове, но благоразумно это не озвучивает. — Когда у меня будет ребенок, тогда и поговорим. Но, уверяю, я в ад спущусь, чтобы у него все было хорошо, и он мог сам выбирать свою судьбу. Я вам не Джеймс Поттер, чтобы зачать свинью, идущую на убой. — Все так и будет, — фыркает Антон с показательной беззаботностью, хотя от такого Арсения, гордого и по-львиному защищающего ребенка, которого еще в природе не существует, хочется выть. — Он даже за Пикачу готов драться на ножах. Хотя Пикачу сам за кого хочешь подерется. — Да, недавно твой косой помощник наступил ему на хвост, и что? — Арс заметно веселеет. — Мой малыш ударил его током в пятку. Лучшее, что могло с нами случиться. Антон предпочел бы не разгонять мысли, которые — господи — сами лезут в голову: про Арсения, его будущих детей, про то, что у него, вероятно, будет та, что пройдет путь от девушки до жены, они поженятся, и он будет в смокинге, она — в белом платье в пол. Зная Арсения, он наверняка отыщет самый экстравагантный наряд, свадьба будет на берегу залива — он так любит этот чертов берег. А ребенок родится похожим на Арса — Антон почему-то представляет девочку с глазами-ледышками, дорожкой веснушек от носа до пяток — и обязательно со странным именем. И если прежде это было лишь далеким фактом, то теперь, когда Антон осознает до уродства бесполезную влюбленность, осознание неприятно покалывает внутри — будто ежи сворачиваются в клубочки и перекатываются в районе сердца. Он смотрит на домашнего Арсения в его толстовке, на Оксану, которая по обыкновению возится с выпечкой на открытой кухне, на Макара, воодушевленно рассказывающего что-то про эксперимент, ради которого ему придется ехать в столицу, но это неважно — ведь все будет хорошо. Антон так сильно завидует его уверенности. — Получается, вы — в каком-то смысле уникальны, — говорит Макар, когда Антон минут пять как его не слушает. — В смысле? — Тох, ты вообще следишь за новостями проекта, в котором состоишь? — Макарова претензия справедлива, потому что он не следит — тут за своей бы жизнью успеть, а все важное отец и так принесет на блюдечке. — Они с чего-то решили, что, раз большинство разнополых пар сходятся, нужно их и набирать, тем более, желающих становится больше. Ну, из числа тех, кто без предрассудков. Вас-то выбрали по принципу «кто семье должен и отмазаться не может», а там люди записываются, им выдают партнера и как будто уже рассчитывают, что они поебутся. Не знаю, что происходит с этой магией, но люди заявляют об отношениях, причем быстро. — Может, на вас поэтому не сработало, что вы два парня? — кричит Оксана с кухни и усмехается так, что Антону кажется: она думает ровно наоборот. — В смысле, что, если магия нужна для продолжения рода, и пары поэтому и сходятся? Они не только меняются энергией, но и тут же заводят ребенка, который сочетает в себе две стихии. Двух зайцев одним выстрелом. Перфекто. — Грандиозно, — ворчит Арсений; из ворота безразмерной толстовки торчат теперь только глаза. — Если бы все было так, то договор бы на нас не подействовал, мы с Антоном не можем завести ребенка, если ты не заметила. — А он и не подействовал... в этом смысле. В плане, вы ведь не трахаетесь как кролики. Или я чего-то не знаю? Антон держится, чтобы не переглянуться с Арсением. — Мы вообще не трахаемся, — кричит Арс в сторону кухни, — но ребенка завели. Почти. Как же Пикачу? Макар смеется, явно не принимая это всерьез.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антон, упершись в стену стеклянным взглядом, наглаживает мышиную спинку. Пикачу, вытянувшись вдоль пояса шортов, подергивает светящимся хвостом; шерстка на попе у него тоже светится, но меньше, а иногда забавно меняет цвет. Сейчас она перетекает из желтоватого в фиолетовый — лежащий на полу Арсений сообщает об этом с придыханием и восторгом. — Приятно знать, что ты пялишься в мою промежность, — говорит Антон с легкой улыбкой. — Иди в жопу, — фыркает Арс. — Это тоже было бы неплохо, конечно. Он пожимает плечами: кажется, будто дешевые подкаты из плохого порно делают жизнь лучше, но по факту они только нервируют, дразнят и вынуждают думать о запретном, пусть даже в формате мема. Антон изучал теорию комедии и знает: люди чаще шутят о наболевшем, а секс с Арсением — его наболевшее. Но Арсению это то ли наскучивает, то ли его это даже раздражает: на подобных шутках он замыкается и не подкалывает в ответ, а загадочно-обиженно молчит. Вот и сейчас — достает мобильник, шебуршит на экране, но Антону сверху видно, что он просто перелистывает скудный набор приложений, даже никуда не заходит. — Ты знаешь, что крысам доступно подобие эмпатии? — спрашивает Арсений тихо; с нижнего этажа доносится шум застолья, из-за которого он, собственно, и спит на полу, а не внизу на диване. — Они открывают клетки своим собратьям, если те просят о помощи. Правда, потом их за это кормят, но до — они ведь не знают, а бегут помогать! Почему люди не крысы? — Некоторые — те еще, — смеется Антон, — а что, тебе нужно открыть клетку? — Не знаю. — Арсений вдруг серьезнеет, смотрит почти умоляюще. — Я даже не уверен, что клетка есть, а если да — что кто-то способен ее открыть... Но сейчас кажется, будто я прям в ней. И прутья ко мне вплотную. Антон раздумывает всего секунду. — Давай-ка, иди сюда. — В смысле? — Давно нужно было предложить. Я лох педальный, что дал тебе лечь на полу, это херня какая-то. Чего мы с тобой друг с другом не делали, чтоб ты валялся сейчас... неприкаянный. — Мы не говорим об этом, — бурчит Арсений, но все-таки поднимается на локтях и заинтересованно заглядывает в кровать. — У вас есть место для третьего? — Даже для четвертого, если захочешь. Пикачу, знаешь, скромных размеров. Прямо как мой... — Он осекается; если есть неподходящее время для шуток про член, то оно — сейчас. — Иди сюда. Арсений не мелочится: ложится близко-близко, так и не сняв толстовку, и, перебравшись через Антона, укладывает голову ему на плечо. Антон по-нищенски сохраняет в памяти краткий миг, когда Арс сидит на его бедрах и пошло обтирается задом — вернее, это могло бы быть пошло, но на нем Антоновы же походные шорты цвета «хаки» с двадцатью карманами во всех местах, носки с разбитыми сердечками и толстовка, которую Арс не снимает, потому что на полу можно отморозить жопу. У Антона в голове в принципе заводится папка с воспоминаниями — он подозревает, что безразмерная. Вот Арсений жует хлопья-звездочки, заляпываясь молоком, вот — возится с Русалкой, пока Сфинкс недовольно мурчит, будто просит вернуть подругу. Они тогда долго говорят о звериной преданности, о том, как животные не влюбляются, но привязываются крепче любых договоров — но совсем не говорят о себе. — Арс, — тянет Антон тихо-тихо, потому что его вдруг прошибает: он понимает, что дней вместе у них остается не то чтобы много, и когда прогресс будет устойчив, их разведут обратно, посадят каждого заниматься своими делами и дадут невесту в придачу, — что происходит? Антон ненавидит ноябрьские утра, теплое молоко и свою косноязычность; из всех существующих в мире слов на ум приходит только это. Вопрос куцый, уродливый, как Квазимодо, и Арсению не составит труда свернуть на кривую тропинку недомолвок и каламбуров — потому что пространство для ответа шире всех мировых океанов. — Ты о чем? — спрашивает тот, милостиво позволяя уточнить; хороший знак. — Ты поцеловал меня, — начинает перечислять Антон, и уже в процессе понимает, как много скапливается непоняток, — и сказал, что это была магия, но я ее не почувствовал. И потом дергался от любого прикосновения. И почти наорал на Оксану, когда она спросила, какой ты хочешь видеть свою невесту. Что-то происходит? Ты боишься, что тебе подсунут кого-то, кого бы ты не хотел видеть частью своей семьи? У тебя... договорный брак? Предположение дикое: Антон не завидует тому, кто решит заковать свободолюбивого Арсения в оковы принудительного брака. Все равно что птицу-феникс посадить в клетку. — Нет, моя семья не настолько ебнулась, чтобы пытаться прицепить ко мне невесту, — фыркает Арс; удивительно, как часто они понимают друг друга без слов, при том, что иногда Антон не понимает Арсения вообще. — Да и никто не говорит про брак. У нас, слава богам, нет прикола с обязательной женитьбой, а ребенка я завести согласен. Я бы даже... хотел. Не знаю. Девочку. — Девочку? — ошалело переспрашивает Антон. Рождение детей далеко от него не только физически — он вообще не представляет себя отцом; даже от изредка заглядывающих в гости двоюродных племянников он отшатывается, как от чумы. Дети сложные, непредсказуемые, и это такая ответственность, что Антон, право слово, к ней не готов. — Да... — Арсений хмурится; сейчас, когда он упирается щекой в Антоново плечо, это ощущается буквально. — Только не смейся. Я даже имя придумал. — Понита? — Что? — Это покемон, ты же любишь покемоньи имена... — Антон поглаживает спинку спящей на нем мыши. — Извини. — Кьяра, — говорит Арсений благоговейным шепотом. — А? — Кьяра. Это имя. Оно значит «светлая, чистая». Но я ж не об этом... — Арс перекатывается еще ближе, так что Антон чувствует дыхание на своей шее. — Короче, свадьба необязательна, ребенок — обязателен. Меня это устраивает. Не то чтобы я планировал плодиться завтра, но, полагаю, с нас стребуют, так что ты можешь думать о том, с кем хочешь... Если у тебя нет никого на примете... Антону хочется думать, что он знает этот тон: кокетливый, с надеждой на исправление. Арсений так иногда заявляет, что он некрасивый, чтобы получить порцию комплиментов — Антон поддевает его за нарциссизм, но все равно говорит, что он лучший, потому что это правда. С недавних пор Антон убежден в этом даже слишком сильно. — А можно к тебе примазаться? — В смысле? — спрашивает теперь уже Арсений. Антон думает: если бы его ресницы были еще длиннее, можно было бы почувствовать их движение прямо на коже. — Я не сказать чтоб мечтал о ребенке, если честно. Типа, зачать — да, участвовать в жизни — хер знает, это стремно и очень, очень ответственно. И жениться я не хочу. Отец не говорил об этом, все больше о ребенке, и ты прав, его можно зачать и вне брака. А жить с кем-то... Хрен знает. Не уверен, что хочу искать кого-то, но я думаю, что твой ребенок мне понравится, так что... — С чего вдруг? Думаешь, он будет какой-то особенный? — ехидничает Арсений. — Потому-что-мне-нравишься-ты, — выпаливает одним словом и, кажется, не дышит. Он сам себя бесит: во-первых, это не секрет, зачем так волноваться, Арсений должен был заметить его симпатию. Может, даже влюбленность — Антон не разбирается в градациях, просто вляпывается в Арсения все сильнее; в последние дни он представляет их будущее перед сном — это ли не любовь? А если учесть, что они там целуются до припухших губ, играют с Пикачу и заводят собаку из приюта? Любовь ли? И все равно ощущается нелепо — как в первом классе, когда даришь однокласснице драную валентинку с предложением встречаться. Но если предложить Арсению встречаться, он скажет что-то вроде «мы и так каждый день видимся» — и съедет с темы, а Антон — человек простой, ему бы получить внятный отказ, и он угомонится и, может, даже женится по расчету, правда, невесте скажет заранее, чтобы не разочаровать. — Антон, — начинает Арс настолько учительским тоном, что сразу понятно, что будет дальше, — не нужно путать магический магнетизм с настоящими чувствами. Это связь... — Тебя послушать, так мы и сосались сегодня из-за связи, — закатывает глаза Антон. — Слушай, если я тебе не нужен в этом плане, так и скажи, под окнами ночевать не буду, и если тебе стремно признать, то тоже скажи, но не надо за меня решать, что я чувствую. Он кипятится — физически; притихшая было стабильная связь ощущается натянутой нитью, которая поцарапывает что-то внутри. Ему дернуться бы — да на нем спит Пикачу, и только поэтому, должно быть, Антон Арсения не целует. Это было бы некрасиво, невежливо и вообще — но он жопу готов поставить, что тот бы ответил. Сам. Без всякой гребаной магии. — Я почти уверен в том, что ты чувствуешь, — говорит Арсений; еще бы, он всегда уверен, даже если понятия не имеет о предмете спора, — и я уверен, что чувствую я, но... это ненастоящее. Ненастоящее. Нена... Он повторяет это слово несколько раз — оно раздражающей заевшей пластинкой крутится у Антона в голове, пока он, вздыхая, приподнимается, откладывает спящую мышь на лежанку в углу комода, и, наконец свободный в движениях, нависает над Арсением всем телом. Прижимается лбом ко лбу, заглядывает в глаза. — Ты спрашиваешь, потому что себя убедить пытаешься? — фыркает ехидно. — Я не буду решать за тебя, но ты, — тычет пальцем в Арсову грудь, — нравишься мне по-настоящему. Я почти влюблен, и мне искренне похер, что ты хочешь меня переубедить. За себя отвечай. Удивительно, какую уверенность обретаешь, когда кто-то пытается тебя переспорить: Антон, до сих пор даже в мыслях избегающий слов с корнем «люб-», готов драться за право произнести его снова. Хотя бы сейчас, пока еще можно; пока они вдвоем, молодые, свободные и связанные контрактом, а значит, Арсений не сбежит еще минимум месяц. Антон надеется только, что их работа после этого не станет критически неловкой — за себя-то он отвечает, но черт знает, что там у Арсения в голове. — Конечно, блять, пытаюсь, — шипит Арсений, пытаясь казаться злобным, но получается скорее жалобный писк: у Пикачу, что ли, научился? — Потому что если сейчас окажется, что мы влюблены друг в друга, придется что-то делать, а пока я просто немного на тебя запал, можно ничего не делать, послушать грустные песни и забить. Это работает. — А какая твоя любимая страдательная песня? — спрашивает Антон тихо. — «I Wanna Be Yours»... А что? Арсений смотрит на него как на сумасшедшего — что, мол, задумал? Но у Антона нет плана, нет схемы, нет ничего, кроме энтузиазма и бешеной, прущей наружу нежности. Он так влюблен, что хочет стиснуть Арсения в объятиях до хруста ребер. — Ты сказал, что запал на меня. — Это магия, — упрямо заявляет Арсений. — Ты сам — магия, — говорит Антон с нежной улыбкой. — Когда захочешь перестать спорить и обсудить, что мы будем с этим делать, я здесь. Я вообще всегда здесь. Арсений закатывает глаза — и молча целует его в уголок губ.