Я не могу это контролировать

Между ними ничего не поменялось. Разве что, улыбаться друг другу начали чаще. — Думаешь, дело в лунном затмении? – спросил Чонгук, когда они уже подходили к подъезду старого дома. — Думаешь, это оно помогло нам вспомнить? — Я, скорее, склонен считать, что особенное место, в котором мы находились плюс сильная эмоциональная встряска из-за этого потока сообщений … Кстати, мы так толком и не почитали, что именно там… Но судя по тому, что я успел увидеть, что-то страшное… — Погоди-ка, у нас есть для этого пиар-директор, — засмеялся Чонгук и набрал номер Хосока. — Это была не моя идея! — сразу выпалил тот в трубку, ответив на звонок. — А чья, интересно? — хмыкнул Чонгук. И пока Хосок рассказывал о том, что он друзей не сдает и вообще какая разница, Чонгук с улыбкой наблюдал за тем, как Тэхен, войдя в квартиру, подошел к стенному шкафу, долго смотрел на него, а потом провел рукой по темно-коричневой деревянной дверце, открыл ее и достал с полки свежее полотенце – машинальными, привычными жестами, как будто делал это миллионы раз раньше. — Мы вспомнили, — сообщил Чонгук Хосоку, когда Тэхен с полотенцем скрылся в ванной. — И я, и Тэхен. Не знаю, что именно помогло, и это был откровенно дерьмовый опыт, но мы вспомнили. И пока всё еще вспоминаем… Хосок на другом конце телефонной связи замолчал. Как будто замер, не решаясь задать вопрос… — С тобой там рядом Джин… — понял Чонгук. — Мгм — неопределенно хмыкнул Хосок. — Скажи ему, что между нами ничего, кажется, не изменилось, а то понапридумывает сейчас там себе. — Ничего он не напридумывает, — послышался рядом с Хосоком голос Джина. — Потому что он выжат даже не как лимон, а как сильно изношенная мочалка. Потому что он сутки занимался тем, чтобы все эти журнашлюхи удалили все то дерьмо, которое успели про вас написать. — Удалось? — Чонгук вдруг почувствовал себя очень уставшим. Сокджин фыркнул и, судя по звукам, включил кофемашину. — Передай моему парню, которого я очень люблю, — попросил Чонгук Хосока, — чтобы не пил на ночь крепкий кофе, потому что ему просто необходимо выспаться. Мы выедем назад завтра утром. — И это отличная новость, — с облегчением вздохнул Хосок, — потому что к нам прибывает китайская делегация, состоящая из людей, озабоченных часами, и Тэхен сильно нужен у себя в лесном доме. — У Тэхена мурашки по коже при воспоминании об этих часах, если честно, — раздался за спиной Чонгука голос Тэхена. «У него удивительно бархатный тембр, — подумал Чонгук, — он и раньше таким был?». — Ты не пробовал петь? — спросил он, сбрасывая звонок и оборачиваясь. Тэхен усмехнулся: — Пение в душе считается? — Мне кажется, у тебя бы получилось петь блюзовые вещи, — Чонгук сел за рояль и пробежался по клавишам, импровизируя легкий джазовый мотивчик. — Это скучно, — заявил Тэхен, смеясь, — надо что-то повеселее. Дай-ка… Он подошел к роялю, наклонился над Чонгуком, расставив руки по сторонам от него, почти обнимая, и наиграл… — Ну конечно… — захихикал Чонгук, — собачий вальс? И как я учил тебя ставить пальцы?... Он дотронулся пальцами до пальцев Тэхена и замер. — Да… — сказал он тихо, — это же я тебя учил… — Да, — повторил Тэхен тихо, и Чонгук почувствовал, как шевелятся волосы на макушке от его дыхания, — это ты меня учил… Видишь, все еще помню, оказывается… Чонгук поднырнул под его руку и выскочил из-за рояля. У него запекло слезами глаза, и он не хотел, чтобы Тэхен увидел это. — Гукки! — позвал Тэхен, недоуменно глядя, как Чонгук скрылся на кухне. И тут же оборвал сам себя: таким именем он назвал Чонгука впервые, но получилось ненамеренно, случайно, и так привычно, как будто оно вернулось на язык вместе с памятью. Чонгук выбежал на кухню и остановился. От имени «Гукки», произнесенного голосом Тэхена, у него мурашки по коже побежали, и он схватился рукой за дверной косяк, чтобы не упасть от накатившего на него волнения. — Извини, — расстроенно пробормотал Тэхен, стоя у самого входа на кухню, — я… случайно так получилось… у меня вырвалось, я… — Не извиняйся, — Чонгук вытер рукавом слезы и обернулся, — мне нравится. Просто… видимо, некоторые воспоминания не даются безболезненно … Чонгук вздохнул, как-то трогательно, по-детски встряхнул плечами, прошел на кухню и открыл холодильник. — Так, мама запасла нам продуктов столько, что вполне хватит провести в этой квартире пару отпусков, так что выбирай, что нравится. Здесь даже соджу есть. Выпьем? Тэхен внимательно наблюдал за ним, опершись рукой на холодильник. — Думаю, нам есть, что отпраздновать, — неожиданно согласился он. Чонгук резко покраснел, с готовностью кинулся к шкафу с прозрачными дверцами и достал оттуда две стопочки. — Думаю, есть. Между ними образовалась какая-то странная неловкость, которая была, разве что, при самом их знакомстве в лесном доме, и эта неловкость мешала, волновала и даже раздражала немного. Так что Чонгук поторопился разлить соджу по стопкам, чтобы хотя бы алкоголь сгладил ее. Они выпили, закусили кусочками вареной свинины, завернутыми в листья салата. Налили еще по стопочке. — Может, сядем за стол? — предложил Тэхен и рассмеялся. И Чонгук только сейчас понял, что все это время они стояли у кухонного стола друг напротив друга, и пили, таская закуску прямо из контейнеров в холодильнике. — Немного смущающе всё это, правда? — Тэхен тоже заметил неловкость. — Как будто память вернулась, но это ничего не упростило, даже усугубило… — Может, послушаем музыку? Мама говорила, что в детстве я врубал на всю мощь музыку, она грохотала из колонок, поставленных вокруг кровати, а сам я вскакивал на кровать и орал песни, зажав в руке ее круглую щетку для волос. — Я помню, — улыбнулся Тэхен и задумался… — Я, оказывается, даже помню песню, которую мы… как она там… Чонгук улыбнулся широко, развернулся и побежал в свою спальню, на бегу хватая с полки в прихожей мамину щетку для волос. Тэхен пошел следом. В комнату Чонгука он не заходил с момента приезда, и вот сейчас, войдя, вздохнул. — Тут все по-другому, — разочарованно сказал он. — Я ее совсем не узнаю… Только, пожалуй, кровать… Сейчас… погоди-ка… Он наклонился и поднял покрывало вместе с простыней с одной стороны. — Вот! — торжествующе ткнул он пальцем в едва заметное сиреневое пятно, — Фломастер! Это моих рук дело! Я рисовал для тебя кита и уснул, а фломастер вытек на постель и испортил матрас! Готов понести наказание! Чонгук захихикал: — Мы только что узнали одну из твоих грязных маленьких тайн, Ким Тэхен? Ладно, какое бы наказание для тебя придумать? Он с загадочным выражением на лице подошел к старенькому музыкальному центру, стоявшему у стены, нажал несколько кнопок, и… … из колонок сначала послышался стук женских каблучков, потом дерзкий женский смех… — Точно, это она! — засмеялся Тэхен и покраснел, когда Чонгук двинулся на него, угрожая щеткой, — Ну не-ет! Ты не заставишь меня… — Ты сам просил наказание, — Чонгук сунул щетку для волос ему в руку, — полезай-ка на кровать! — Yo, I'll tell you what I want, what I really really want!» — донеслось из колонок, и Чонгук выкрутил громкость на всю. — So, tell me what you want, what you really really want» — улыбаясь, подпел им Тэхен, осторожно подпрыгивая на кровати, но, на всякий случай, слезая с нее и второй раз подпрыгивая уже на полу, — Боюсь, меня взрослого твоя кровать не выдержит! — So, tell me what you want, what you really really want, — подхватил Чонгук, беря в руки аэрозольный баллончик из-под дезодоранта. — I wanna—, I wanna—, I wanna—, I wanna—, I wanna really, really, really wanna zigazig, ah, — проголосили они вместе, и еще шире заулыбался Тэхен. — Боже, я помню каждое словечко этой песни! — прокричал он, пытаясь переорать колонки. — If you want my future forget my past, — пропел Чонгук и осекся. — Хм… наверное, уже поздно для такой громкости, да? Тэхен развел руками: — Ну да, но было весело. Кстати, все хотел спросить. Твоя мама говорила, что сохранила дневники моей. Она хранит их в комоде, я схожу за ними? — Да, комод там, в…. — Чонгук улыбнулся, увидев, как Тэхен, не слушая его, пошел прямиком в гостиную, — а, ну да, ты знаешь, где он… Ощущение того, что Тэхен чувствует теперь себя здесь как дома, даже сам того не осознавая, затапливало Чонгука с головы до ног приятным, теплым и каким-то очень хорошим чувством, которому он не знал названия. Тэхен вернулся на кухню с коробкой, поставил ее на табурет. Это была коробка из-под какого-то дорого кофейного сервиза, что ли, с плотно закрывающейся крышкой, обтянутая темно-красной бумажной тканью, но Тэхен смотрел на нее с таким трогательным ожиданием, что у Чонгука на глаза навернулись слезы. Он не знал, что должен был испытывать мужчина, всю свою сознательную жизнь проживший, оплакивая родителей, и ему было страшно даже представлять такое. Он не знал, что нужно говорить в такие минуты, как можно поддержать, поэтому просто сидел и смотрел на то, как красивые длинные пальцы Тэхена аккуратно снимают крышку с коробки. В коробке лежала тетрадь в твердом переплете. Там были еще белые статуэтки, видимо, антикварные, учитывая работу матери Тэхена, а также несколько резиновых детских игрушек. Лежал портрет мамы и папы Тэхена: их Чонгук узнал сразу, хотя вчера еще даже не представлял себе, как они выглядят. Тэхен взял его в руки, всмотрелся. — У меня дома есть такой же, он висит в спальне наверху, — пояснил Тэхен. — Не знаю, заметил ли ты. — Ты хорошо их помнишь? — спросил Чонгук. Тэхен задумался. — Честно сказать, смутно. Они редко бывали дома: работа такая, все время в командировках… Мы проводили время с бабушкой, особенно после переезда в лес. Их не стало, когда мне было одиннадцать. И я должен, вроде как, хорошо их помнить… но… я хорошо помню бабушку. Такие дела. Тэхен вздохнул и открыл тетрадь. Мама Тэхена, видимо, не вела дневник всю жизнь — похоже было на то, что она начала это делать в год, когда родился Тэхен, и в тот же год и забросила это занятие. Возможно, просто остальные тетрадки не сохранились, но, кажется, весь ее дневник и был одной этой тетрадкой, исписанной примерно до половины. Чонгук не просил Тэхена читать вслух — тот сам начал, и Чонгук замер, слушая и стараясь не упустить ни слова. И первая запись была сделана за неделю до рождения Тэхена. И в ней уже были упомянуты часы. «Вчера вернулись из Австралии. Привезли с собой то, что заказывали китайцы. Это обычные настенные часы: даже странно, сколько вокруг них развели секретности. В самолете было очень смешно: профессор, кажется, больше беспокоился о состоянии часов, чем обо мне, беременной женщине на восьмом месяце. Больше никогда не соглашусь на перелет во время беременности: мои ноги до сих пор похожи на колотушки, а ведь мы прилетели два дня назад. Что-то мне подсказывает, что мой малыш Тэхенни не досидит в моем животе до предсказанного срока. Слишком уж активничает. Неужели будет футболистом?». Тэхен поднял на Чонгука глаза и усмехнулся. С футболом явно не срослось. — Значит, правда, твои родители привезли часы из Австралии, — воскликнул Чонгук. — Боже, у меня аж мурашки, помнишь, что рассказывал господин Квон? Тэхен кивнул, задумался на пару секунд и продолжил читать. 2 января. «Наш Тэхенни родился таким красивым! Именно таким, каким я его и представляла. И он оказался торопыгой: мы даже не успели вызвать неотложку, чтобы отвезти меня в больницу. Так что я родила дома. Тэхен читал, а Чонгук рассматривал его осторожно, бродил взглядом по его лицу, по шевелящимся губам, по периодически сминающемуся в морщинке лбу, по двигающимся крыльям носа и по тому, как вокруг носа, очерчивая носогубный треугольник, высвечиваются складочки и тут же расправляются. Мама Тэхена права: ее сын, и правда, родился очень красивым. Теперь это признание давалось Чонгуку легче, чем раньше. Как будто он всегда это знал. «Хорошо, что вовремя приехала медсестра и позаботилась обо мне. Интересно то, что эти часы, с которыми мы столько возимся и которые до сих пор стоят у нас дома, вдруг начали бить, как только Тэхен родился и закричал. Тэхенни испугался этого звона и закричал еще сильнее, да мы все испугались. И никак не могли остановить этот бой: пока все двенадцать раз не пробили, не остановились. Все время стояли молча, только тиканье было слышно. А тут вдруг начали бить. И теперь бьют каждые полчаса, и мы понятия не имеем, как выключить этот бой. Муж отнес часы в кладовую, хотя бы их бой так приглушается немного. Впрочем, Тэтэ уже не боится звона, почти его не замечает…». — Тэтэ, — с улыбкой повторил Чонгук. — Раньше я тоже так тебя называл… Тэхен немного подвис, задумавшись о чем-то, и не услышал его слов. — Интересно, — сказал, наконец, он, — но даже сейчас, вспомнив огромную часть своей жизни, я все еще не помню этих часов. Я помню их в лесном доме: когда мы переехали туда с бабушкой, они уже там были. — Ты помнишь, что случилось после того… ну… несчастного случая с тобой? — спросил Чонгук. Тэхен отвел взгляд в сторону, прищурился. — Помню, что сначала видел только белый потолок. Помню, мама постоянно разговаривала с кем-то по телефону. Помню, приходили из полиции… Да, точно, из полиции… Что-то спрашивали, я отвечал. Я не помнил, что со мной случилось, но точно знал, что что-то плохое. Помню, папа сказал мне, что я упал с трибуны и что мы в Сеуле. А потом мама сказала, что мы больше не вернемся домой. Наверное, мне тогда кололи какое-то лекарство, потому что мне было как-то все равно. Смутно, клочками, из памяти всплывает то одно, то другое. Бабушка приехала и постоянно плакала. Я долго был в больнице. Такое ощущение, что там проходили даже не месяцы, а годы… Но это, наверное, я преувеличиваю. Ко мне в больницу приходили учителя, я готовился к экзаменам, меня возили на инвалидной коляске. Еще помню, что мне было очень стыдно ходить в туалет с помощью мамы… Но я это все помнил и раньше. Просто я не помнил тебя. И кукол я тогда не помнил. Тех, со стадиона… Чонгук сжал в руке пустую стопку, отставил ее и, поддаваясь резкому, внезапному порыву подскочил к Тэхену и сжал его в объятиях. Тот не напрягся, не отстранился, просто затих, как-то доверчиво. — Нальешь мне еще соджу? — попросил он хриплым голосом. Чонгук сморгнул набежавшую слезу и ответил: — Конечно. **** — Итак, наши попугайчики-неразлучники все вспомнили, — хлопнул в ладоши Юнги. — И узнали о том, как вы нарушили их личное пространство, поэтому спокойно могут подать на вас в суд, — напомнил Чимин. Он все еще сидел дома у Юнги, и тот уже не надеялся хоть когда-нибудь от него избавиться. — Тебе домой не пора? — все-таки спросил он. — Там мне одному скучно, — отмахнулся Чимин. — А здесь — события кипят! Хочу быть в центре всего, это же жизнь моего друга, а не чужого человека. Я вот думаю, что возвращение их памяти вовсе не означает, что они сейчас кинутся в объятия друг друга и начнут снова дружить как не в себя. Мне кажется, это просто как друзья детства долго не виделись, а потом встретились… Возможна даже небольшая неловкость… как думаешь? Юнги закурил, открыв форточку, и уставился на Чимина неодобрительно. — С другой стороны, — рассуждал Чимин, — мало ли, с кем мы дружили в детстве, правда? Вовсе не обязательно, что этот человек в будущем будет играть такую уж важную роль… — Ты — яркая иллюстрация обратного, — вздохнул Юнги. — Не берем меня в пример, — возмутился Чимин, — я — дело особое, эксклюзивное, пример исключительной преданности и… — Ты бы влюбился в кого-то, а? — предложил Юнги. — В кого-то, кто не Чонгук. Глядишь, и своя жизнь поинтереснее была бы… — В кого, например? — ехидно уточнил Чимин. Он заметно стушевался, но старался сохранять воинствующий настрой. — В меня, — Юнги затянулся сигаретой и выдохнул дым в сторону форточки, — например. Я хороший. Чимин внимательно вгляделся в его лицо, как будто пытаясь понять, шутит Юнги или говорит серьезно. Юнги посмотрел на него в ответ — внимательным, долгим взглядом, а потом уголки его глаз поехали вверх, и Чимин понял, что он сдерживает улыбку. — Не сомневаюсь, — обиженно надулся он. — Но ты не Чонгук. Юнги затушил сигарету в пепельнице. — Это точно, — кивнул он. — Я не Чонгук. И вышел из кухни.