Я не могу это контролировать

Дверь квартиры Юнги громыхнула, отрезая весь этот сложный день, оставляя его там, где Чонгук с Тэхеном были вынуждены теперь продолжать тащить его тяжесть. Чимин собрался было снять куртку, но остановился, замер, как будто не знал, проходить дальше или уйти. Эта квартира пахла уже слишком знакомо, и ему очень хотелось бы здесь остаться, но напряжение между ним и Юнги давило, подталкивало к выходу. — Я подумал, — сказал он, не глядя на Юнги, снимавшего куртку и устраивавшего её на вешалку, — что мне, наверное, пора убираться в свою квартиру. Я тебе уже порядком надоел и… Юнги молча прошёл на кухню, включил чайник. Звук закипающей воды заполнил повисшую тишину. Чимин все так же стоял у порога. — У меня дома пусто, — сказал он тихо, но Юнги все равно услышал: прислушивался. — Слишком пусто. После Америки, где я всегда жил в коттедже с большой компанией танцоров и где каждый говорил, пел, кричал или шуршал чем-нибудь, возвращаться в собственные четыре стены просто невыносимо. Чимин с надеждой смотрел в сторону кухни, но не делал от порога ни шагу. — Прости, ты не обязан это слушать… Я привык к людям. К тому, что рядом кто-то дышит, ходит, роняет кружки, спорит из-за пультов. А у меня в квартире ощущение… будто весь мир остался за дверью. Будто он продолжает жить отдельно от меня, а сижу один… в этой тишине… и никому… совсем никому не нужен… Юнги поставил две кружки на столешницу. Достал заварочный чайник, насыпал в него щедрую щепоть сухих скрючившихся чаинок, налил кипяток. — Оставайся, — сказал он, не оборачиваясь. — Пока не надоест. Диван раскладывается нормально, одеяло тёплое, холодильник не пустой. Шуметь для тебя как толпа американских танцоров я, конечно, не обещаю, но тебя не выгоню. И не проси меня говорить это еще раз. Чимин моргнул. Глаза предательски заслезились. Он был, в принципе, готов к ответу типа «сам знаешь, где выход», но от такого ответа вдох застрял где-то в горле. — Спасибо, — выдохнул он. — Правда. Я это ценю. — Тогда сам придумай себе ужин, потому что я через час уеду в студию и вернусь поздно. Черновики Чонгука сами себя не сведут, а мне нужно выловить из них скелет трека до того, как этот перфекционист окончательно решит переписать всё с нуля. — А можно… -- Чимин замялся, — мне с тобой? — Ну давай, — кивнул Юнги. — Тихо там точно не будет… *** Оказавшись в квартире Сокджина, Намджун, наконец, перевел дух: все-таки, это тяжелая ноша — быть рядом с людьми, которые на твоих глазах принимают решение, способное либо спасти, либо навсегда перечеркнуть всё, что между ними сплелось, как выясняется, за века. Но, оглядевшись, Намджун замер в прихожей, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Квартира Сокджина казалась царством спокойствия и полного контроля над каждым миллиметром: холодный полированный мрамор пола, теплые оттенки темного дерева в стеновых панелях, какие-то абстрактные картины в нишах, которые стоили больше, наверное, чем годовая зарплата целого отделения клиники, и стерильная, почти музейная идеальность. Намджун поправил лямку дорожной сумки на плече и почувствовал, как неловкость липнет к коже. Он в этой обстановке казался сам себе пыльным, неуклюжим, слишком громоздким. — Расслабься, доктор Ким, — голос Сокджина прозвучал ровно, но с ровной интонацией, которой он, видимо, пытался прикрыть усталость. — И располагайся. Сокджин повесил куртку, закатал рукава рубашки до локтей и направился вглубь квартиры. Намджун последовал за ним. — Располагайся в гостевой комнате, — Сокджин приоткрыл одну из дверей, — и жду тебя на кухне. Мне срочно нужно что-нибудь приготовить, иначе я просто сойду с ума… Кухня напоминала лабораторию алхимика, только вместо колб и реторт здесь стояли ножи из дамасской стали, бокалы сверкали боками на полках, а духовка с сенсорной панелью внушала трепет. Белая столешница блестела под встроенными светильниками, а вдоль стены тянулись открытые полки с идеально расставленными специями и книгами по кулинарии. — Присаживайся, — бросил Сокджин, когда Намджун вошел, и достал из холодильника вакуумный пакет с мраморной вырезкой. — У меня есть правило: важные разговоры ведутся только под запах жареного мяса. И вино. — А у нас предстоит важный разговор? — настороженно уточнил Намджун, устраиваясь за высоким кухонным островом. — Рано или поздно, — кивнул Сокджин, — судя по выражению твоего лица. Он включил духовку, зашуршал пакетами. Намджун наблюдал, как Сокджин маринует мясо, режет лук тонкими, почти прозрачными кольцами, отмеряет рис в мерный стаканчик, промывает его под струей воды. Потом достал из винного шкафа бутылку с темным, почти черным стеклом, откупорил её с глухим хлопком. Сокджин разлил вино по широким бокалам, подвинул один Намджуну, и в воздухе разлился запах вишни, дыма и чего-то терпкого. — За того, кому предстоит принять важное решение, — тихо сказал он, чокнувшись краем бокала о бокал Намджуна. — За тех, — поправил его Намджун. — За тех. Вино обожгло горло, и воздух на кухне как будто начал меняться: теплеть, густеть. Намджун расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и позволил плечам опуститься. Неловкость, которая липла к нему при входе, таяла постепенно, уступая место чему-то, похожему на уют. — Как ты? — спросил он, не отводя взгляда. И этот простой вопрос как будто вобрал в себя всю тяжесть последних дней, всю их многослойность. — Если честно? Если по-настоящему? Сокджин замер. Он медленно поставил бокал с вином на стол, взглянул на духовку, где мясо уже начинало тихонько шипеть, потом на Намджуна. — Я чувствую себя старым чемоданом без ручки, — почти прошептал он, и в голосе прорезалась та самая трещина, которую он так тщательно заклеивал юмором, сарказмом и бесконечной заботой о других. — Который Чонгуку и выбросить жалко, и тащить за собой становится все тяжелее и тяжелее. Намджун кивнул. Он понимал. — Я люблю его, Намджун. Так, что иногда просыпаюсь ночью и слушаю, как он дышит, просто чтобы убедиться, что он здесь. Что не исчез. Что живой. А теперь… теперь я должен отпустить его. Или остаться с ним, зная, что в его сердце всегда будет комната, куда я не смогу войти без приглашения судьбы. Или что когда-нибудь перед моим носом могут просто захлопнуть вообще все двери. Сокджин замолчал. Духовка едва слышно гудела. Мясо в ней шипело, и его запах осторожно расползался по кухне. — Вся эта ситуация… Это нечестно по отношению к нему, — продолжил Сокджин, глядя в бокал, в котором вино отливало рубиновым. — И нечестно по отношению ко мне. Только вот претензии предъявлять некому. И теперь мы с Чонгуком стоим как над обрывом, каждый — над своим. И от понимания, что кто-то из нас шагнет, немного подташнивает. Намджун молчал несколько секунд. Потом медленно отставил бокал. — Ты имеешь право чувствовать всё это, — сказал он спокойно, как будто выдал медицинский факт, выверенный и неоспоримый. — Но я могу помочь тебе с этим. Я тебе не друг, так что просто кивать в такт твоей боли не буду. Но я могу помочь тебе как врач. — Думаешь, — усмехнулся Сокджин, — я УЖЕ нуждаюсь в терапии? — Нет, — качнул головой Намджун, — но я видел сотни пациентов в депрессии, с паническими атаками, с эмоциональным выгоранием. Я знаю, как выглядит человек, который носит чужую боль, пока его собственный позвоночник не начинает скрипеть. Он сделал глоток вина, и в его взгляде мелькнуло что-то личное, уязвимое, то, что обычно прячется за белыми халатами и консилиумами. — А ты знаешь, о чем говоришь, да? — лицо Сокджин озарилось ПОНИМАНИЕМ. — И не из твоих этих докторских учебников, да? Рассказывай! Колись, доктор Ким, мою изнанку ты видел. Намджун смущенно покрутил в руках салфетку: — Ну… моя история и вполовину не такая захватывающая… Но ты прав. Когда я учился, я был безумно влюблен в профессора Чхве. — Это профессор, который… — во взгляде Сокджина мелькнула догадка, — ох ты… серьезно? Намджун кивнул и густо покраснел. — Не в том смысле, чтобы строить планы или навязываться. Это было какое-то мальчишеское, почти религиозное преклонение. Он казался мне маяком в тумане. — И долго? — уточнил Сокджин, хмуро глядя на него. — До тех пор, пока не увидел, как он смотрит на Квон Джиена. Как он улыбается ему. Как он поправляет ему воротник… Сокджин протянул руку и сжал пальцы Намджуна, которые к этому времени добрались до зубочисток и начали ломать их — одну за другой. — Мир не рухнул, — продолжил Намджун. — И я, конечно, не подумал, что умру от этого. Но я понял, что это навсегда. Но знаешь, что? Эта боль не убила меня. Но она захлопнула перед моим носом дверь — ту, перед которой я ждал чуда, а оно мне не принадлежало. Так что, да, я немного понимаю, что это такое, когда перед тобой захлопывают дверь. Но… Сокджин молча смотрел на изломанные зубочистки, сложившиеся на столе в какой-то драматичный узор. — Но перед мной открылась другая дверь, — вздохнул Намджун. — В которую я готовлюсь войти, и я войду в нее, потому что чувствую, что могу быть счастлив не потому, что кто-то разрешил, а потому, что я сам решил дышать. И что любовь — иногда это просто готовность когда-нибудь, если потребуется, отпустить чужую руку. Если даже придется отрубить собственную, потому что пальцы разжать нет сил. Сокджин слушал, и в груди у него что-то мелко дрожало. Он моргнул, пытаясь сдержать влагу, втянул воздух, но слезы покатились по щекам — тихие, беззвучные, горячие, почти обжигающие кожу. Он даже не пытался их вытирать. Просто опустил голову на сложенные на столешнице руки и позволил им течь. — Господи, — прошептал он, поднимая голову, и засмеялся. — Я даже не помню, когда последний раз вот так плакал. — Частый симптом, — покачал головой Намджун. — Закономерный итог, если долго прятать чувства от всех, думать, что если заплачешь — всё рухнет: фундамент, репутация, твоя роль «сильного». Ты не мог плакать при Чонгуке, при Хосоке, при Юнги. Но можешь поплакать при мне. Намджун встал, обошел кухонный остров и сел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы почувствовать тепло. Потом медленно, давая Сокджину время отстраниться, обнял его за плечи и притянул к себе. Сокджин замер. Потом выдохнул. И вдруг осознал, как сильно устал. Как долго держал спину прямой, как высоко подбирал подбородок, как тщательно прятал дрожь в руках. В объятиях Намджуна эта броня начала сползать. — Дыши, — тихо сказал Намджун, поглаживая его по спине широкими, уверенными ладонями. — Просто дыши. Ты не обязан быть сильным. Не обязан быть удобным. Ты просто человек. И этого достаточно. Этого более чем достаточно. Духовка издала тихий, довольный писк. Вино в бокалах слегка покачивалось, ловя мягкий свет встроенных светильников. За окном Сеул продолжал жить своей жизнью: гудели машины, мигали неоновые вывески. — Нам с тобой надо просто научиться быть уязвимыми, — тихо добавил Намджун. — Спасибо, — прошептал Сокджин в ткань рубашки Намджуна, и в этом слове была вся благодарность, вся усталость, вся надежда, которую он не мог выразить иначе. — Не за что, — отозвался Намджун, не разжимая объятий. — Давай просто жить. По чуть-чуть. Но помнить: мы не чемоданы без ручки. Ты просто человек, который слишком долго нес чужой багаж, но должен нести только свой. Даже если он пока кажется тяжелее, чем любой чужой. Он твой. Но ты имеешь право ограничиться только им. Сокджин кивнул, не поднимая головы. А потом, спустя минуту, отстранился, вытер лицо краем полотенца и неуверенно, но всё же улыбнулся. — Ладно, — сказал он, вставая и открывая духовку. Волна горячего, пряного воздуха ударила в лицо. — Давай есть. Иначе мясо остынет. А холодное мясо, доктор Ким, это уже проблема посерьезнее. *** В студии лился с мониторов приглушенный свет, пахло нагретым пластиком и пыльным ковролином. Юнги сразу уселся за пульт, пальцы привычно легли на фейдеры, плечи слегка ссутулились, принимая рабочую позу. Чимин сбросил куртку на диван, прошёл в центр комнаты, потянулся, прохрустел шеей, сбросил кроссовки, носки и остался босиком. — А выведи звук на колонки, — попросил он. — Я порелаксирую. Юнги щелкнул мышкой. Из колонок полилась сырая, неотшлифованная мелодия — аккорды фортепиано, перебиваемые плотным электронным битом. Где-то на фоне проступал сэмпл боя часов, но заглушенный, сдвинутый в сторону, срезанный эквалайзером. — Что-то мне подсказывает, что от звука часов придется в треке избавиться, — усмехнулся Юнги. Чимин стоял посреди комнаты и прислушивался. Потом сделал шаг, потом ещё. Движение родилось само — плавное, потом ломаное, потом снова плавное. Юнги наблюдал, как он позволяет телу отвечать на звуки. — Так, стоп, — раздался его голос, и Юнги притормозил трек. — Вот этот переход. Тебе не кажется, что он слишком резкий? Я бы… сделал его плавнее, но с задержкой. Как будто вдох, а потом — рывок. Дай мне послушать этот кусок в цикле. Юнги выставил луп. Чимин закрыл глаза. Когда музыка снова заиграла, он уже не просто двигался — он встраивался в мелодию. Руки, корпус, взгляд, паузы показывали Юнги, где музыка должна дышать, а где — замирать. — Была мысль добавить вот здесь сухую перкуссию, — Юнги щелкнул мышкой, и в микс вплёлся тихий, ритмичный стук, похожий на шаги по дереву. Чимин улыбнулся: — Идеально. И этих двоих вдруг втянуло в работу, они и сами не заметили, как. Только стук клавиш, шуршание ног по ковролину, редкие фразы: «Чуть тише бас», «Дай мне четыре такта пустоты», «Вот здесь я падаю, но не совсем, я зависаю — можешь такое сделать, но через звук?». К концу часа в студии поселилось странное, но уютное напряжение. Такое, когда два человека настраиваются на одну волну и уже избегают слов — просто действуют в унисон. — Слушай, — Чимин остановился, вытирая локтем пот со лба. — А если сделать перфоманс для промо? Живой перформанс. Ты — за пультом, Чонгук — за роялем, я — в круге света, падающий снег… без лишних слов. Пусть трек Чонгука выйдет уже с историей. С движением. Юнги откинулся на спинку кресла, задумчиво покрутил карандаш между пальцами. — Хосок убьёт нас за порчу его интеллектуальной собственности: он уже расписал промо по квадратам. Но… идея живая. Давай попробуем. Звоню Чонгуку? Он набрал номер, Чонгук ответил на втором гудке. — Гукки, у нас тут набросалось кое-что. Перформанс для трека. Ненавязчивый, без пафоса. Просто танец и звук. Если ок — мы начнем монтировать демку и скинем Хосоку на согласование. — Перфоманс? — Чонгук удивился. — Да, Чимини… хм… Чимин, — Юнги слегка порозовел щеками, и Чимин резко вскинул на него взгляд. — Он здесь творит что-то нереальное под твои черновики, и мы тут подумали… Это может быть совершенно новое и крышесносное промо… — Да… — после небольшой паузы ответил Чонгук. — Думаю… это, наверное, интересно… Давайте, попробуем? — Лады, — кивнул трубке Юнги. — Вы там… как? Не поубивали друг друга? — Пока живы, — усмехнулся Чонгук. — И… хен… спасибо, что продолжаете работать. Следующему позвонили Хосоку. Тот чем-то хрустел, на фоне орал телевизор. — Опять жрешь чипсы на ночь? — укоризненно догадался Юнги. — Они кокосовые, — буркнул Хосок. — Если ты звонишь, чтобы сообщить мне какую-нибудь херню, то абонент уходит в зону недоступа. Хватит на сегодня плохих новостей. Юнги обрисовал ему ситуацию. — Ого, — Хосок явно воодушевился, — уже можно посмотреть? Прямо сейчас? Я имею в виду, сразу после того, как засуну в задницу всю работу по промо, которую уже успел проделать? — Ой, ладно, сдашь на макулатуру мерч, остальное переживем, — угомонил его Юнги. — Пока работаем с Чимином. — Оу, — Хосок хихикнул, — … — Ты на громкой, — бросил Юнги, опасаясь, что Хосок может что-нибудь ляпнуть. — Как будет готово — сброшу видео. — Но Юнги, если Чонгук… ну… не сможет… мало ли, чем все в итоге закончится… я имею в виду… вдруг они решат все-таки, а оно… ну… не получится… совсем… в самом хреновом смысле… —Хосок пытался подобрать слова, но получалось все равно мрачновато. — Ты лучше, чем кто-либо, знаешь, — резко ответил Юнги, — сколько раз Чонгуку говорили, что он чего-то не сможет… Этот пацан так просто не сдастся. — Это — да, — Хосок хрустнул очередной чипсиной. — Поехали дальше? — улыбаясь, кивнул Чимин, когда Юнги сбросил звонок. И работа закипела с новой силой и воодушевлением. Чимин показывал связку, Юнги тут же подхватывал, менял аранжировку, чтобы движение легло естественнее. Иногда Чимин наклонялся, заглядывал в экран, и тогда их плечи соприкасались, но никто не отстранялся. Работали в одном ритме, и этот ритм не требовал лишних объяснений. — Я повторю рисунок трека, будет прикольно, — предложил Чимин и сделал какую-то совершенно нереальную волну телом. И, довольный, прикусил нижнюю губу. Юнги замер, подвинул ближе к себе бутылку с водой. — Это… хм… интересно, да, — он перевел глаза на монитор и попытался унять сердцебиение. — Давай с начала, — сказал Чимин, отходя в центр зала, чуть дыша, но с ясной, сосредоточенной улыбкой. Юнги кивнул, пальцы легли на мышку. Музыка поплыла. И Юнги поймал себя на том, что его дыхание подстраивается к шумным выдохам Чимина.