Я не могу это контролировать

Это осеннее утро выдалось таким солнечным, что хотелось провести его на улице. Тэхен вылез из кровати, прошлепал босыми ногами к окну и отодвинул тяжелую створку. Камера наблюдения приветливо мигнула ему красным огоньком, и воспоминание о прошедших днях омрачило то волшебное настроение, в котором он проснулся: сны были сладкими, какими-то сказочными, стирающими тревоги и переживания, позволяющими забыться. Но реальность, конечно, никуда не делась. Осенний воздух ворвался в комнату, прошелся холодом по голым ногами и растекся по комнате, освежая. Надо было как-то жить этот день, один из десяти отпущенных, и прямо сейчас думать о тяжелом решении, которое предстояло, не хотелось совсем. Тэхен залез в телефон, почитал новости, написал Намджуну, узнать, как у него дела и как он устроился, потом поплелся в душ. Горячая вода немного взбодрила, но тяжелые мысли никуда не делись. Да еще в голову все время лезли воспоминания о том поцелуе. Тэхен и сам не ожидал, что его тело ТАК откликнется, ТАК среагирует. Оно как будто ждало этого поцелуя. Отдельно от памяти, отдельно от разума, но сговорившись с сердцем. Но даже не это заставляло пальцы сжиматься от сладкой боли, прошивающей при воспоминании о том, как губы Чонгука шевельнулись в ответ, а в глазах сначала мелькнуло узнавание, а потом их заволокло влажным блеском желания, а то, что и Чонгук, и его колотящееся сердце, пальцы, зарывающиеся в волосы, и тихий, еле слышный, но оглушительный для Тэхена стон, — все это подтверждало, что и тело Чонгука будто ЖДАЛО этого поцелуя. Тэхен промокнул лицо полотенцем и уставился в зеркало, встречая собственный взгляд. Ему не нравилось думать, что во всех этих смутных, зарождающихся, но уже таких назойливых чувствах была только лишь воля часов, что все это происходило только по вине чьего-то злого и гениального умысла. Его коробила мысль, что они с Чонгуком просто ПРИГОВОРЕНЫ к этим чувствам, и поэтому вынуждены сейчас буквально ходить по краю, просто потому что судьба не оставила им выбора. В кухне его встретила мама Чонгука. Госпоже Чон, конечно же, никто ни о чем не рассказывал: ни о поездке в лесной дом, ни о том, какой выбор предстояло сделать. Тэхен понимал, что если они вдруг решатся поехать в Китай, маме Чонгука преподнесут это в виде какой-нибудь творческой поездки, а потом… потом… потом как-нибудь объяснят. Чонгук присоединился к ним за завтраком, взъерошенный, не выспавшийся, хмурый, и разговор за столом получился милым, уютным, но пустым и бесцельным — ни о чем. Однако, присутствие мамы здорово расслабляло, разбавляло напряжение, и Тэхен был даже благодарен ей за все расспросы и рассказы об их общем детстве. Госпожа Чон намеревалась утром уехать в Пусан и пришла, по ее собственному заявлению, убедиться, что у них все в порядке. — Когда ты планируешь релиз нового трека, малыш? — задала она вопрос перед уходом. — Я помогу твоему брату с детьми и его неугомонной женушкой, а потом планирую вернуться к Рождеству, чтобы обязательно присутствовать. — Я собирался релизнуть трек перед Новым годом, мама, — покачал головой Чонгук, — не перед Рождеством, а тридцатого декабря. Успеешь еще сделать все свои дела. Но, возможно… — он посмотрел на Тэхена и опустил глаза, — возможно, меня в это время не будет в Корее: есть планы слетать в Китай по… творческим делам… — Ты собираешься оставить Тэхена одного? — удивилась мама. — Особенно, в такой день, в день его рождения… Никак нельзя передвинуть? — Вообще-то, — вклинился в разговор Тэхен, видя, что пальцы Чонгука, держащие салфетку, начинают заметно дрожать, — я планировал поехать с Чонгуком. Никогда не бывал в Китае, интересно было бы отпраздновать день рождения как-то необычно. Где-нибудь в горах, например… — О, — мама Чонгука обрадовалась, — отличная мысль! Вот эти их горы, которые показывали в Аватаре! Обязательно посетите их, если получится, они просто потрясающие. — Обязательно, — заверил ее Тэхен. Когда госпожа Чон ушла, Тэхен обернулся к Чонгуку. — Значит ли это, что ты… склоняешься к этой поездке? — спросил он. — Ничего это не значит, — вздохнул Чонгук, — просто так сказал. На всякий случай. Чтобы для мамы, если что, это не было сюрпризом. Всегда же можно сказать, что поездка отменилась. Тэхен подошел к стеллажу с виниловыми пластинками и начал их рассматривать, аккуратно поглаживая пальцами корешки. — У тебя большая коллекция, — сказал он просто для того, чтобы не так давило молчание. — Как продвигается твоя музыка? Понимаю, что у тебя вряд ли было время думать об этом, но, наверное, от боя часов ты теперь решишь отказаться? — Никакого боя часов, — испуганно замахал руками Чонгук, — у меня фантомная боль в ушах при воспоминании о них. Вчера звонил Юнги. Они с Чимином… каким-то образом… оказались в студии… Тэхен улыбнулся. Он умел наблюдать и точно видел, что между этими двумя явно что-то происходило. — Ну и придумали в качестве промо сделать танцевальный перфоманс: я за роялем, а Чимин – на танцполе в лучах света и с падающим снегом, как-то так, — рассказал Чонгук. — Надо бы съездить в студию, посмотреть, что там и как. Если ты… если у тебя нет других планов, конечно… Тэхен пожал плечами. — Других планов нет, я хотел перебрать куклы, их периодически нужно проветривать, и подготовить их к выставке, которая планируется в Японии в начале декабря. Решить вопросы с логистикой, отправить. Но этим я могу заняться в любой день. Они хорошо платят, я планировал на эти деньги перекрыть крышу на доме, но теперь уже, наверное… Он замолчал. Чонгук почувствовал, как груз вины придавливает его к полу. Это он влез в чужую жизнь и перевернул в ней все вверх дном, это он привел Тэхена к необходимости идти на риск, это он… буквально лишил его дома… и планов… и, возможно, лишит и жизни. Эти мысли не давали ему заснуть всю прошлую ночь, он ворочался в кровати, вздыхал и к утру даже дошел в своих рассуждениях до идеи, что проще было бы сесть в автомобиль и рвануть куда-нибудь подальше от Тэхена, спровоцировать приступ и дать себе погибнуть, чтобы освободить Тэхена от этой обузы в виде себя. Но потом понял, что таким образом просто обречет его жить до конца дней своих с огромным грузом еще более горькой вины. Под утро он забылся каким-то рваным, болезненным сном. — Эй, Гукки, — позвал Тэхен, видя, что Чонгук завис, уставившись в одну точку. — Мы ни к чему не придем, если начнем мусолить переживания по кругу, страдая от чувства вины друг перед другом и… перед… неважно. Чонгук кивнул. — Если бы у меня тут было мое швейное оборудование, я бы занял себя работой, отвлекся бы. Но у тебя же есть твоя музыка, вот, рояль, ты можешь сосредоточиться на работе… Сыграешь мне? — Тэхен кивнул в сторону рояля. — Свой трек, над которым работаешь. Я, конечно, не эксперт, но, возможно, тебе будет интересно мнение простого слушателя. — Хорошо, — кивнул Чонгук и сел за рояль. — Закрой глаза. А потом расскажешь мне, что ты представил. Какие картины рисовались тебе под веками. И какие чувства ты испытывал. Если никаких – скажи это честно. Хорошо? Тэхен кивнул, сел в кресло, его ресницы опустились, скрывая взволнованный блеск глаз. Чонгук взмахнул руками, аккуратно опустил пальцы на клавиши, и тишину мягко разорвала одинокая нота, как будто первая снежинка коснулась ладони. Она родилась высоко, в верхней октаве, но тут же ее подхватили рассыпавшиеся другие ноты — легкие, то мельтешащие, то вдруг замирающие на паузы, недолгие и непустые, а будто наполненные: скрипом дверей, шагами по паркету, дыханием, шепотом. Эти ноты не ударяли — они появлялись, одна за другой, как будто выглядывая из-за падающих снежинок, как будто не давая разглядеть себя. Тэхену вдруг стало холодно. Совсем некстати, а может и наоборот, вспомнилась прохлада на губах, когда с них пропало ощущение губ Чонгука. Ощущение этого холода и одиночества стало настолько сильным, что Тэхену представилось, что он стоит посреди снегопада и растерянно оглядывается, как будто потерял что-то или кого-то среди этих сыплющихся с неба хлопьев. Музыка начала неуловимо меняться: теперь это уже был не шелест падающих снежинок, а робкие шаги по снежному насту: то решительные, то такие, когда, собираясь шагнуть, вдруг передумываешь и поворачиваешь совсем в другую сторону. Мелодия то взбегала вверх, и там обрывалась, то стремительно скатывалась вниз и там распластывалась по снегу. Тэхен почувствовал, что снежинки, падая на лицо, то мягко и бережно касаются его, то вдруг начинают колоть — это ноты, одни и те же, но сыгранные по-разному, то ложатся матовым звуком, то звенят. И в этот момент к Тэхену пришло понимание, что в этом снегопаде точно кто-то есть, этот кто-то, кого он ищет, — где-то совсем рядом, надо просто найти его, дотянуться, ему казалось даже, что он слышит его дыхание, просто снег не дает разглядеть. Мелодия стала густеть. Появились глубокие и низкие звуки, как будто снегопад стал неуловимо сгущаться в метель, как будто снежные вихри начали кружиться быстрее, и чувство одиночества и необходимости найти подкатывает к горлу. И в какой-то момент звуки почти слились в унисоне с биением сердца Тэхена, и он снова метнулся воспоминаниями в ванную, где его сердце колотилось. Как будто за снегопадом мелькнул знакомый силуэт. Как будто Тэхен, наконец, его нашел, вот только бы теперь дотянуться. И в этот момент звуки рассыпались в разные стороны, темп начал таять, и еще до того, как мелодия начала стихать, Тэхена накрыло ощущение, что все, что было в его жизни до этого, вело сюда, в этот одинокий островок света посреди снегопада. И надо стоять здесь и ждать. Потому что именно сюда, с наступлением Нового года, со звуком первого фейерверка придет счастье. Последнее трезвучие было таким тихим, что слышно было только, как педаль под ногой Чонгука отпустила звук. И в комнате наступила тишина. Но тишина эта не была пустой: она как будто наполнилась тем, что только что произошло — музыкой, которая только что прозвучала. Тэхен молчал еще минуту. Долгую минуту молчал и не открывал глаза. И Чонгук не торопил его. Он разглядывал Тэхена, пытаясь понять, уловить, что же в этом Тэхене осталось от того, кого он знал и любил в детстве. И все время натыкался на изменения, которые вплелись в образ Тэхена за годы разлуки. Теперь у него были каштановые волосы, а не черные. Теперь он все время хмурился, а в детстве — очень редко. Теперь… теперь у этого Тэхена были… Чонгук сглотнул. … были губы, на которые невозможно было смотреть, не думая о том поцелуе… — Как называется эта мелодия? — спросил Тэхен хрипло, открыв глаза. Чонгук вздрогнул. — «Доверься снегопаду», — ответил он. — Я все время чувствовал, — продолжил Тэхен, — хоть он и пугал меня, этот снегопад, но я все время чувствовал, что, да, ему стоит довериться. Что в этом снегопаде есть кто-то очень важный для меня, и мне обязательно надо его дождаться. — Люди все еще верят в новогодние чудеса, — сказал Чонгук, медленно поднимаясь с кресла. — Я мечтал, чтобы люди, слушая эту музыку в новогоднюю ночь, не просто слышали звуки — чтобы чувствовали, как кто-то невидимый берет их за руку, ведет сквозь снег и говорит: «Не бойся. Доверься мне. Я приведу тебя к твоему счастью. Оно уже рядом». — Я чувствовал именно это. Вечером приехал Хосок. — Я знаю, знаю, что мы обещали вас не трогать и оставить наедине, — заявил он с порога, — но, во-первых, я должен был убедиться, что вы тут друг друга не поубивали, а во-вторых, у нас есть несколько вопросов, которые мы должны обговорить. Я тебя имею в виду, работодатель. Он зацепил Чонгука за рукав и поволок в столовую, щелкнул клавишу кофемашины и плюхнулся на стул. — Я займусь куклами пока, — тактично проинформировал Тэхен и скрылся в комнате. Когда за ним закрылась дверь, Чонгук подсел поближе к Хосоку. — Сначала слушай меня, — начал он стратегическим шепотом. — Есть у нас с тобой одна задача. Ее надо сделать за десять дней… нет, даже за семь. Точно, за семь, чтобы я был спокоен. Помнишь тот дом, неподалеку от моей квартиры, мы еще присматривали его для того, чтобы перевести туда студию… Он еще продается? *** Павловский парк, прекрасный в любое время года, в июне расцвел как юная княжна на выданье: со вкусом убранный цветниками, расчесанный на прямой пробор аллеями, он переливался сочной зеленью под ярким солнцем, поблескивал ровной поверхностью реки. Кабинет великого князя Константина Константиновича был тих и сумрачен: портьеры приспустили, чтобы яркий свет не бил в глаза страдающему астмой князю, и даже присутствие девятилетней Верочки не могло нарушить его строгую, почти келейную тишину. Легкая летняя пыль ложилась мягким, как пепел, покровом, на корешки переплётов, на обложки тетрадей, которыми был завален массивный письменный стол. — Вы давно не писали, папа́, — Вера провела пальчиком по пыльной коже обложки. — Я, кажется, Веронька, всё уже и написал, — слабо отозвался князь и поправил оборку на покрывале. — Ну а что ж ты? Приглянулся тебе тот мальчишка, сынишка нашего Степана? — Мамочка сказали, что нехорошо мне засматриваться на простолюдинов, — Вера слегка покраснела. — И мы только кормили уток в пруду. И сплетали венки из одуванчиков в беседке. Но невестой ему я не стану — мама́ так сказали. Князь прикрыл глаза. Часы в углу отмеряли время сухим шуршанием стрелок. — Почему вы не велите убрать отсюда эти часы, папа́? — Вера подошла на цыпочках к старинным часам и склонила голову к плечу, разглядывая. — Они ведь и не бьют уже… часовщик сказал, что они сломались… — Они… — князь закашлялся, — они напоминают мне о том, что я когда-то любил. И люблю до сих пор, и с каждым движением стрелок — все сильнее. Они должны быть рядом со мной. Лицо князя, утонченное, красивое, с умными и живыми глазами, сейчас казалось вылепленным из воска: бледное, с заострившимся носом. Вера в своем темном платьишке с отложным накрахмаленным белым воротничком подошла к кровати и присела в кресло, стоявшее у изголовья. — Никогда не отпускай того, что любишь, Веронька, — проговорил князь, глядя на часы. — В том, что ты любишь, — твое единственное счастье. — Хорошо, папа́, — простодушно пообещала Вера. — Что бы ни говорили, что бы ни шептали за спиной, что бы ни требовал от тебя свет… Не отпускай того, кого полюбила. — Даже если он будет простолюдин? — уточнила Вера несмело, кидая взгляд в окно и ища глазами сына садовника. — Кем бы ни был, — князь едва заметно кивнул, — если любишь — не отпускай. Не отдавай счастье на суд толпы. Оно – твоё. Вера серьезно кивнула, хотя не совсем поняла, что общего между судом и толпой. Ей представилась целая площадь судей в длинных черных мантиях и со строгими неподкупными лицами. — А счастье — это как? — поинтересовалась она. — Это когда плачут или когда улыбаются? — Улыбаются сквозь слезы, Веронька. Наверное, так. Я все думал, что счастье — это милость. Что это награда, — задумчиво ответил князь. — И только сейчас понимаю, что счастье — это долг перед собственной душой. И ты пообещай мне свое — беречь. Даже когда весь мир скажет, что ты ошибаешься. Особенно тогда. Голос его слабел. Он замолчал, перевёл дух, и в этой паузе тишина кабинета стала почти осязаемой. Вера прижалась лбом к краю одеяла, пальцы её впились в ткань. И тут часы ударили. Не просто пробили – они грянули. Громко, полно, сотрясая воздух, отозвавшись в стенах, в стекле, в грудной клетке девочки. Вера вскрикнула и обернулась. Медный маятник качнулся, и первый удар, тяжёлый, как приговор, разнёсся по комнате. За ним второй, третий… князь закрыл глаза. Губы его шевельнулись, и сквозь нарастающий гул он произнёс, почти торжественно, с той странной, роковой ясностью, которая приходит лишь на пороге: – Ну вот и бьют часы… Теперь и мне пора… Он не договорил. Дыхание его стало короче, прерывистее, словно невидимые пальцы тихо распускали полотно, вытягивая из него нить жизни. Он закашлялся, схватился за рубашку на груди, смял ее, захрипел. Лицо посерело, веки дрогнули и опустились не до конца, оставив в уголке глаза тусклый, стеклянный блик. Вера вскрикнула – негромко, по-детски, сдавленно – и бросилась к нему, хватая его ладонь. — Мама́! — закричала она, — Мама́! Она побежала к дверям, толкнула тяжелую створку, но та не поддавалась детским рукам. — Мама́! — заколотила она по дереву, — Папа́ нечем дышать! Mama, Papa hat kein Luft! Двери распахнулись, в комнату вбежала прислуга, затем Елизавета Маврикиевна, Георгий. — Костя! — мать кинулась к постели князя, схватила его за руки, но те были уже неподвижны. С последним ударом часов жизнь оставила Константина Константиновича. Лицо было неподвижным, и лишь на губах наметилась еле заметная, скромная улыбка. — Мама́, — Вера дернула мать за руку, — смотрите, папа́ плачет. Улыбается и плачет. По щеке князя катилась крохотная слеза. — Мама́, папа́ сказали, что если человек улыбается сквозь слезы, значит, он счастлив, — расплакалась Вера. — Папа́ счастлив? Елизавета Маврикиевна наклонилась и поцеловала лоб супруга, с которым прожила вместе столько лет, тайны которого знала как свои собственные и хранила так же тщательно, как и он сам. — Счастлив, Вера, — ответила она тихо. — Теперь, наверное, счастлив.