С тобой, вопреки всему

Серхио ворвался пусть и в самый неподходящий, но правильный момент. Ещё бы несколько минут, и ему бы просто-напросто никто не открыл дверь, как бы сильно тот ни ломился. Да, Андреас с Мартином были абсолютно обнажены, но не успели перейти к самому главному, застанные врасплох на уровне жарких поцелуев и активного петтинга. Но сейчас о сладкой возможности продолжить не могло быть и речи, потому как необходимо было объяснить Маркина, какого чёрта его брат не отдыхает на том свете. Громко запищал чайник, оповещая о закипевшей воде. Берроте неспешно возился у кухонного гарнитура, выставляя на поднос аккуратные фарфоровые чашки, в которых рубином переливался каркаде. Если Серхио не фанат этого прекрасного напитка, то придётся закрыть рот и впихивать его в себя через "не могу", потому как хозяева квартиры были от него без ума. Никто не станет давать ему альтернативу, по крайней мере, не Мартин точно. Ещё и сахара назло насыпет побольше, прекрасно зная, насколько Профессор терпеть его не может. Да, по-детски, глупо и бессмысленно, но использовать даже маленький шанс насолить он не упустит. — Я просто не понимаю, — нервно поправляет очки Серхио, не переставая при этом впиваться ногтями в подлокотник бедного кресла, — Ты ведь умер там. Полиция... показала миру твоё обезображенное тело. — У него восхитительное тело, — недовольно фыркает Мартин, ставя поднос на кофейный столик и усаживаясь на диван, прямо под бок Андреасу, собственнически укладывая ладонь ему на бедро, — А эти кресла очень дорогие, Серхио, не стоит делать об них маникюр. Берлин тихо смеётся то ли из-за реплики своего мужчины, то ли из-за того, как виновато его брат отдёрнул руку, тут же занимая её чашкой. От того, как Маркина скривился после первого глотка, уже Берроте не смог сдержать гаденькой ухмылки. Он смотрит на него выразительно, пристально, одним взглядом спрашивая, мол, что-то не так? Такого же молчаливого ответа не следует, Серхио лишь очевидно через силу делает ещё один глоток, и это заставляет что-то в тёмной душе инженера приятно трепетать. — И всё же, — продолжает Профессор, оставляя чашку из соображений того, что с него хватит этого адского пойла, — Как так вышло? Я не понимаю. — Ну, братишка, даже не знаю, с чего начать, — Берлин выглядит совершенно расслабленным, пока его пальцы перебирают волосы партнёра; ему кажется, они были созданы именно для этого. — Желательно, с самого начала, — более уверенно кивают ему в ответ. — Тогда с того момента, как ты сказал Андреасу бросить меня, — невозмутимо пожимает плечами Берроте, прикрывая глаза от приятных ощущений. — Мартин, я... — Заткнись и не перебивай, Серхио, если не хочешь быть выставлен за дверь без каких-либо объяснений, — он замолкает, и его напряжение, кажется, передаётся всем в комнате, даже хватка Берроте на бедре его любимого становится чуть сильнее. Вспоминать о том дне до сих пор немного больно. О дне, когда жизнь чуть не покинула их обоих. Андреас не одни сутки думал о словах брата. О том, что он должен оставить Мартина. Это казалось таким неправильным, абсурдным, ведь в этом человеке вся его жизнь, никто другой не понимал его так сильно, не разделял все радости и несчастья так глубоко. И никто не любил настолько же сильно. Когда Фонойоса думает о проведённых вместе годах, то понимает, что вовсе не был слеп, просто не хотел замечать таких очевидных вещей. Ведь это Мартин. Его Мартин. Светлый, шумный, до сводящих скул жизнерадостный Мартин, который просто не заслужил такого дерьма. Конечно, Фонойоса всегда говорил о том, насколько он невероятен во всём, как повезло людям ходить по одной с ним земле, дышать одним воздухом, и, разумеется, он пять раз верил в любовь, но чем всё заканчивалось? Крахом. В глубине души Берлин всегда знал, что разрушает всё, к чему прикасается слишком сильно. Он бы ни за что на свете не позволил случиться подобному с лучшим другом, потому что любил его всем тем, что было на месте сердца. Решиться на разговор было непросто, но Андреас твердил себе, что делает это ради любви. Он мастерски держал лицо, скрывался за маской невозмутимости и спокойствия, пока от чужих прикосновений не прошибла дрожь. Щит треснул. Пришлось прикрыть глаза, ведь подделать можно что угодно, но не взгляд. Не перед Мартином. Его руки, такие родные, просто сводили с ума, Берлин не из тех, кто даёт заднюю, но в тот момент он был готов нарушить свои принципы, лишь бы не причинить Берроте боль, ведь он смотрел на него с такой надеждой. Это невыносимо. Но он дал себе слово, он будет непоколебимым, сделает очередной отвратительный поступок, лишь бы спасти друга от себя самого. Так он думал. А после Мартин его поцеловал. Так страстно, отчаянно и жадно, что этого короткого мгновения хватило, чтобы в голове и душе всё перевернулось. Берроте продолжал что-то говорить, пытался добиться от Берлина хоть какой-то реакции, но он лишь молчал. Спокойный, невозмутимый, абсолютно недвижимый, но Мартин словно чувствовал бурю внутри него, ведь знал друга досконально. И она вырвалась наружу. Андреас наступал неумолимо, тесня Мартина к стене, и, честно признаться, тот даже немного испугался. Он понятия не имел, что всё это значит, что сейчас произойдёт, ему было не по себе от ужасающих картин в голове и от того, что сейчас он может потерять самого дорого человека навсегда. Спина соприкасается с холодной кирпичной кладкой, отступать больше некуда, Берроте рвано вдыхает, и именно в этот момент Берлин буквально затыкает его поцелуем, прерывая возможность сказать и сделать что угодно. Хватает и доли секунды, чтобы инженер ответил, чтобы их тела оказались плотно прижаты друг к другу, а руки не позволяли никому из них отстраниться, крепко удерживая за шею. Андреас готов поклясться, что никого в жизни не целовал так: ненасытно, глубоко, словно всю душу пытался из Мартина вынуть, но и тот не отставал. С его стороны это больше было похоже на отчаянную попытку утопающего схватиться за тонкую ветку, а Берлин... кажется, осознал, чего именно в его жизни так сильно не хватало. — Мартин, — шумно выдыхает он остатки воздуха из своих лёгких, когда совсем немного отстраняется. — Не говори ничего, — тихо умоляют его в ответ дрожащим голосом, — Просто... не надо. Пожалуйста. У бесчувственного и грубого Фонойосы что-то болезненно сжимается в груди. Он слабо кивает, осторожно стирая с щёк лучшего друга большими пальцами слёзы, прикрывает глаза и с каким-то несвойственным ему трепетом касается своим носом чужого. Проводит им по скуле, оставляет на виске лёгкий поцелуй и прижимает к себе мелко дрожащего Мартина уже не так крепко, бережно и нежно. Берроте льнёт к его рукам, губам, ко всему нему так неистово, комкает пиджак на спине в своих кулаках, тихо шмыгает носом. Андреас успокаивающе что-то шепчет ему на ухо, мягко поглаживает по затылку и жмурится от собственной глупости. Как он мог хотя бы на секунду допустить мысль о том, чтобы оставить этого человека? — Иди сюда, — Фонойоса отстраняется, но только для того, чтобы взять Мартина за руку, отвести к столу и осторожно усадить на него, стоять на ватных ногах явно неимоверно сложно, а сам устраивается между них, осторожно, будто боясь сломать, поглаживая его по плечам, — Дыши со мной, mi corazón*. Вот так, молодец. Abrázame**. Давай же, не бойся. Мартин подчиняется, как делал это всегда. Устало обнимает Андреаса за шею, носом утыкаясь в её изгиб, вдыхает запах его тела, смешавшийся с приятным дорогим парфюмом. Это помогает немного успокоиться, пусть дрожь до конца и не отступает, но ладони Фонойосы, скользящие по его пояснице, облегчают ситуацию. Дыхание в самом деле выравнивается, но лишь до поры, пока мозг не начинает обрабатывать произошедшее несколько минут назад. Сердце пропускает удар, а после начинает их ускорять. Только что Берлин сам его поцеловал. По-настоящему, без всяких шуток, возможно, проиграв под давлением "на слабо". Но всё же сделал это. Сейчас он обнимает его, находясь в весьма... интересной позе, и, кажется, не собирается никуда отпускать ближайшее время. Ему всё же приходится немного ослабить объятия, когда инженер немного отстраняется, чтобы заглянуть в карие глаза, мельком облизывая пересохшие губы. У Андреаса очень красивые глаза. Если бы Берроте умел писать стихи, давно бы посвятил им десяток. Нет, они не просто карие. Они цвета горячего шоколада. Шоколада, который так любит Мартин. Цвета кофейных зёрен, осенних листьев, сердцевины подсолнуха. Как будто в них таится расплавленное солнце. И смотрят они прямо в душу. За улыбку, которую дарит ему Берлин, он готов убить. За неё он готов умереть. — Ты в порядке? — касаясь ещё недавно влажной щеки пальцами спрашивает Фонойоса. — Да, — кивает Мартин, невольно переводя взгляд на чужие губы, — Теперь мне намного лучше. Новость несказанно радует, Берлин улыбается шире, хитро, отмечая перемены в состоянии и настроении Берроте. Подаётся вперёд, в очередной раз за вечер дарит ему поцелуй, на этот раз долгий, нежный, лишь в самом конце срывающийся на слабый укус. Мартин вновь вздрагивает, но теперь уже совсем не от страха и боли, а от того, что чужие губы смещаются к шее. — Андреас, что ты делаешь? — в его вопросе нет ни грамма сопротивления, лишь чистое недоумение и недоверие к происходящему. — Кажется, изменяю своей супруге, — усмехается Фонойоса, прикусывая на этот раз более нежную кожу, — Брось, неужели ты ни разу не представлял, как я беру тебя на этом самом столе, среди всех твоих чертежей нашего плана, детища нашей любви? Я никуда не уйду, Мартин. Это было... глупо. Прости меня за такой момент слабости. У Берроте перехватывает дыхание, правда, не известно от чего именно: от количества поцелуев, что сыпятся на него как манна небесная, или от признания Андреасом своей неправоты и искренних извинений. И то, и другое было сродни Второму Пришествию. Не стоит объяснять, что после подобного Мартин и не думал сопротивляться. Ждал и без того слишком долго даже единого мизерного шанса на простой поцелуй с этим невероятным человеком, так что не станет отказываться от такого подарка судьбы. Берроте рушит сейчас семью? Уводит чьего-то мужа? Плевать, не в первый раз, да только вот Андреас всегда был именно его семьёй, его любимым мужчиной и его смыслом жизни. Дорогой пиджак летит на пол безо всяких зазрений совести, следом отправляются две рубашки, сорвавшиеся со стола опрокинутым на спину телом Мартина листы. Какой же он красивый, Берлин всегда это знал, но никогда не представлял, что его друг может быть настолько желанным. Воздух в часовне накаляется, от стен эхом отражаются тяжёлые вздохи, звуки страстных поцелуев и даже тихие стоны, лязгает пряжка ремня. — Так, стоп, стоп, — Серхио прерывает рассказ и поднимается с места, неловко расхаживая из стороны в сторону, — Я не желаю слышать о том, как вы.... нет. — Ну, да, это ты хочешь только обламывать, — усмехается Берроте, — Сам просил подробностей. — Но не таких! — смущённо вспыхивает Маркина и поправляет очки. От чего-то ему ужасно стыдно, быть может потому что живое воображение слишком уж ярко рисовало картины того, как двое мужчин занимаются сексом. Профессор никогда не хотел представлять, как выглядит в этом процессе Мартин, а уж его брат тем более, но теперь не мог выкинуть из головы их раскрасневшиеся лица с абсолютно пошлыми выражениями. Он недовольно морщится, всё же заставляя себя сесть обратно. — Андреас, но ты ведь... Всё равно его бросил, — поджимает губы Профессор, — Ты ушёл со мной грабить Монетный двор. — Если Мартина не было в твоём поле зрения, это не значит, что его не было рядом со мной, — самодовольно улыбается Фонойоса, властно прижимая к себе мужчину за талию. Берроте остаётся крайне доволен таким жестом, тянется, чтобы украсть короткий поцелуй — да, возможно, назло Серхио, а не только по велению сердца, – и широко улыбается. Маркина ничего не понимает, у него гудит голова от одного факта, что эти двое вместе, а вопросов по мере рассказа становится только больше.