С тобой, вопреки всему

Покинуть часовню всё же пришлось, пусть совсем и не хотелось. Гордый и вредный Андреас отказался лежать и приходить в себя на полу, а бедный стол, который и без того, казалось, немного подкосился, точно не выдержал бы их обоих. Ещё он отказался одеваться, потому как, видите ли, не собирался пачкать свою дорогущую одежду, но на подобное Мартин даже ворчать не стал. Его взгляд был прикован к оголённой спине — быть может, всё же немного ниже, —, пока Фонойоса отходил к шкафу, чтобы достать и откупорить бутылку вина. За неимением воды, конечно, жажда мучила ужасно, но и потому что ему казалось правильным выпить за такое важное событие в их жизни. — Ты правда предлагаешь нам идти до душа голышом, через весь монастырь? — усмехается Берроте, удобнее усаживаясь на столе. — Сокровище, он принадлежит нам, так что мы можем делать здесь всё, что нашим душам угодно. Конечно, мне кажется, любой секс в часовне является грехом, но мы с тобой тем более осквернили святое это место, если верить религиозным фанатикам, так что прогулка la naturel* не сделает хуже, — Берлин довольно смеётся, но стоит ему обернуться, как выражение его лица тут же меняется на несколько обеспокоенное. — Что случилось? Я сделал что-то не так? Мартин в лёгком недоумении приподнимает брови, потому как совершенно не понимает, с чего в голове его мужчины такие мысли. Пока не чувствует, как по щеке сбегает слеза, сорвавшаяся с влажных ресниц. Фонойоса тут же отставляет бокалы в сторону, вплотную подходя к инженеру и осторожно поглаживая его по голым плечам. Конечно, то, что происходило между ними всего несколько минут назад, было пропитано нежностью лишь изначально, но ведь Берроте не сопротивлялся, не говорил о том, что некая грубость со стороны Андреаса ему неприятно, но слова не вымолвил о своём дискомфорта, и Берлину вдруг стало не по себе от мысли, что Мартин мог просто терпеть, лишь бы его не оставили одного. — Я причинил тебе боль, мой свет? — неуверенно интересуется Фонойоса, чуть закусывая губу. — Нет, конечно нет. Я в порядке, Андреас, честно, — Берроте подносит его руки к своим губам, оставляет множество мелких поцелуев на каждом пальце, каждой костяшке, и у его партнёра от подобного трепещет сердце. — Это скорее… От счастья. Ты делаешь меня ужасно счастливым. Сказанное с такой простотой, лёгкостью и и чистотой заставляет Фонойосу немного подвиснуть. Он просто не в состоянии совладать с этим хоть как-нибудь по-взрослому, поэтому просто что-то ворчит про обычные вещи, а Мартин от этого задорно смеётся. Ему всё же удаётся уговорить Берлина надеть хотя бы халаты, потому как обнажёнными ходить по монастырю будет как минимум холодно. Горячий душ помогает расслабься окончательно, но разложить по полочкам мысли в голове не в его силах. Берроте до сих пор не может поверить в произошедшее, ему кажется, что всё это славный сон, как и оглаживающие сейчас его тело руки Фонойосы. Жмётся к нему спиной, подставляя лицо под струи горячей воды, и ловит себя на том, что улыбается как идиот. Беспокойство приходит внезапно, застаёт в постели, разрушая безмятежность после произнесения одного имени. Татьяна. Не ощутить перемену чужого настроения Андреас просто не может, они всегда чувствовали друг друга довольно тонко. — Что с тобой? — Берлин приподнимается на локте, смотря сверху вниз. — Ничего, я просто… — Мартин тяжело вздыхает и качает головой, ему сил не хватит сказать о своих чувствах. — Боишься, — как и всегда, заканчивают за ним фразу, — Что я поеду к ней и передумаю на счёт тебя. — Да, — коротко отзывается инженер, прикрывая глаза, но мягкое прикосновение к щеке заставляет снова их распахнуть. — Понимаю твои опасения, — спокойно кивает Андреас. — Но я прошу довериться мне. Я не отступлюсь от себя и от тебя, от нас. Мы с ней просто поговорим. Мне необходимо сказать, что я хочу развод. Мартин молчит, смотря куда-то мимо. Довериться. На этом строилось их общение долгих десять лет — доверие — и Берроте никогда не позволял себе сомневаться в своём лучшем друге, так в чём же дело сейчас? Он не верит… в себя. В то, что достаточно хорош для такого потрясающего человека, что стоит его внимания, любви и времени, что заслуживает такого счастья. — Мартин, — нежно зовёт Берлин, и Берроте уверен, что никто и никогда не произносил его имя подобным потрясающим образом, — Что у тебя на душе, мой свет? — Много разного, — натянуто улыбается он в ответ, — Я не переживу, если потеряю тебя, Андреас. — Не потеряешь, — уверенное заявление Фонойосы вселяет надежду. — Ну, только если мы не говорим о моей смерти… — Придурок, — тихо смеётся Мартин, пихая того в бок, — Вот умеешь ты испортить момент. — Ну, что я могу поделать? Это суровая реальность. Все мы рано или поздно… — Бога ради, заткнись! Разумеется, Берроте знал об ужасной болезни, которая рано или поздно отнимет его смысл жизни. Узнал об этом раньше Татьяны, раньше Серхио. В тот вечер он почувствовал, как что-то внутри оборвалось раз и навсегда, но ему пришлось держать лицо, потому что Андреас выглядел таким разбитым и беззащитным, что хотелось укрыть его от жестокости этого несправедливого мира. Они долго грелись в крепких объятиях друг друга, не произнося ни слова. Фонойоса был благодарен за поддержку, Берроте ненавидел судьбу. Тогда они стали ещё ближе, хотя, казалось бы, уже некуда. Но на деле даже сейчас смогли выйти на новый уровень. Разговоры обо всём и ни о чём смогли, наконец, прогнать жуткую тревогу. Андреас рассказывал что-то о картинах, искусстве и музыке, о прекрасных вещах, которыми он восхищается и которые хотел бы заполучить в свою коллекцию, но замолчал, когда от лежащего под боком Мартина перестала проявляться хоть какая-то реакция. Он мирно сопел на груди у Берлина, обнимая его мягко и нежно, Фонойосе даже не верилось, что это его добрый друг. Мартина Берроте он видел во всех состояниях: в радости, в глубокой печали, пьяного, задумчивого, счастливого, напуганного. Он никогда не закрывался, всегда с большой охотой демонстрировал свои эмоции ему одному. Сложно было представить, что этот импульсивный, грубый и опасный человек может быть таким… милым. Вспомнилось, как Андреас заявился к нему среди ночи, чтобы разбудить и отвести обсуждать план с Серхио, но так и не смог этого сделать. Он просто лежал рядом, разглядывал умиротворённое лицо Мартина, наблюдал, как подрагивают его ресницы и слушал, как тот что-то бормочет. Да, Берроте, как оказалось, любитель поговорить даже во сне, этот невыносимый человек никогда не замолкает. Даже спящий он выглядел величественно, казался сильным и статным. Сейчас же, ощущая себя в полной безопасности и комфорте, Мартин был похож на крохотного беззащитного щеночка. Прижимался к Берлину всем телом, такой тёплый и бесконечно прекрасный. Андреасу стало вдруг интересно, всегда ли его друг выглядел так, когда им случалось засыпать бок о бок. Он с трудом дотянулся до лампы, стараясь не разбудить Мартина, погасил свет и заснул с лёгкой улыбкой. Впервые в жизни ему было настолько хорошо и правильно в компании другого человека. Пробуждение даётся тяжело, Берлин далеко не фанат ранних подъёмов, но сам завёл будильник, чтобы успеть решить все вопросы за один короткий день. Сегодня он навсегда изменит свою жизнь. — Я разбудил тебя? — сонно хрипит Фонойоса, улыбаясь всё также лежащему рядом Мартину. — Нет, — тот скромно улыбается в ответ. — Я проснулся в половину седьмого, как и всегда. Не хотел выбираться из постели. Если честно, я просто… смотрел, как ты спишь. Ты очень красивый, Андреас. Они смеются вместе: Берроте от лёгкого смущения, чего не испытывал долгие годы, Берлин от того, как же забавно сейчас выглядит его друг. Наверное, пошутил бы про то, что это ужасное извращение, наблюдать за чьим-то сном, но ведь и сам грешил подобным. Лишь с одним человеком. — Мне нужно встретиться с Татьяной, — улыбка пропадает, стоит Андреас вновь посмотреть на экран телефона, — Звонила половину ночи, но мы с тобой были заняты более важными делами. Двадцать сообщений… Приглашу её на завтрак, не хочу откладывать в долгий ящик. Ещё нужно увидеться с Серхио… Ты не слушаешь меня. — Слушаю, — сухо отзывается Берроте. — Конечно, я всё понимаю. Это важно. — Мой свет, — Берлин тяжело вздыхает и одним движением меняет своё положение, нависая над Мартином, — Ты прав, это очень важно. Я человек чести, а ты не заслуживаешь быть просто любовником. Кто угодно, но не ты, Мартин Берроте. Я должен быть честным с Татьяной, рассказать, что произошло и сообщить о моём намерении получить развод любой ценой. Что касается Серхио, я всё тебе объясню за ужином. Просто доверься мне. Это последний день нашей старой жизни, сегодня всё изменится. Потерпишь ещё немного? В сравнении с десятилетием ожидания, один день кажется песчинкой в море. Разумеется, Мартин подождёт, он доверится, как и всегда. Особенно, когда Андреас использует столь грязные методы, как поцелуи в шею. Берроте не может сопротивляться, забывает обо всём, в ту же секунду его настроение волшебным образом исправляется, он практически чувствует крылья за своей спиной. Конечно, длится это не слишком долго, и Берлин всё же оставляет его одного в остывающей постели. Немного досадно, но Мартин убеждает себя, что ему всё вернётся с лихвой. Весь день Берроте занимает себя работой, чтобы не считать минуты до возвращения любимого человека. Схемы, чертежи, расчёты. Быть может, если Андреас выбрал его, они всё же отправятся в банк Испании? Было бы славно, не помешает перепроверить всё ещё несколько раз. Ближе к обеду Мартин пытается навести хотя бы символический порядок, но сдаётся весьма быстро, когда вещи по своим местам расставляет Фонойоса, всё выглядит опрятно и красиво, но стоит ему взяться за дело, неряшливость никуда не девается. В конце концов, Берроте всё же решает погрузиться в чтение книги, и этот способ поглощает его с головой. В себя он приходит лишь когда тихо скрипит старая дверь часовни. Мартин поднимает взгляд, широко улыбаясь и готовясь встретить Андреаса с распростёртыми объятиями, но обмирает, так и не поднимаясь из кресла. Нос Фонойосы разбит, на скуле расцветает синяк, а шикарный костюм выглядит изрядно потрёпанным. — Что, мать твою, с тобой произошло? — Берроте всё же выходит из ступора и взивается вихрем мгновенно, — Кто это сделал? Я прямо сейчас поеду, оторву этим уродам яйца и заставлю их сожрать. — Это Татьяна, — устало вздыхает Берлин, забирая из шкафа бутылку вина. — Мне плевать, какая там Татьяна, я… — на секунду повисает пауза, недоумение Мартина резко сбивает с него спесь, — Татьяна? — Да. Как оказалась, она страстная во всех аспектах. В том числе в своей ревности и злости, — Андреас протягивает другу бокал, делая глоток из своего. — Ей не пришлось по вкусу, что я ей изменил с человеком, к которому она ревновала больше всего. Как и то, что я ухожу к нему же. — Татьяна ко мне ревновала? — всё это не укладывается в голове, с чего бы ей испытывать такие чувства, это просто глупо. — Ещё как, — Андреас тихо смеётся. — Ей никогда не нравилось, что с тобой я провожу больше времени. У нас с тобой целая совместная жизнь за плечами, ты во многом лучше её, всегда лучше меня понимал. Она, как оказалось, думала, что мы с тобой давно этим занимаемся, но никогда не ловила с поличным. Забавно, как все вокруг видели нашу с тобой связь, кроме нас самих. Хорошо, кроме меня одного. Но я сделаю вид, что был просто ослеплён тобой. Подробности завтрака, превратившегося в одностороннюю драку Мартин выслушивал, бережно обрабатывая пострадавшее лицо Фонойосы. Как Татьяна сначала рассмеялась, не веря чужим словам, как швырялась вещами и попала тяжёлой книгой Андреасу в нос, уверяла, что готова всё простить, плакала, а после всего отпустила на волю в весьма грубой для леди форме. Все пять стадий принятия были пройдены на ура, но Берроте, имеющий принцип не поднимать руку на женщин, всё равно до зубного скрежета хотел поговорить с этой сумасшедшей сам. Разумеется, его никуда не пустили. Фонойоса наглым образом сослался на плохое самочувствие и невозможность пережить его без своего дорогого партнёра, чем в очередной раз заставил Мартина растаять. Бессовестный манипулятор, но это работает, и никто из них, по правде говоря, не против использования таких методов. Один получает желаемое, второй купается в обожании, эго обоих приятно потешены. — А что же с Серхио? — Мартин утыкается Андреасу в шею, сидя рядом с ним на диване, когда все процедуры были завершены, — Наверняка, злился не меньше Татьяны, а то и больше. Я никогда ему не нравился. — Я ему не сказал, — слишком уж буднично и спокойной произносит Фонойоса, чем заставляет друга отпрянуть от себя, — Он предложил мне ограбить Монетный Двор ещё вчера, до того, как я к тебе пришёл. — И ты согласился, — Берроте не спрашивает, он констатирует факт, и от этого ему невыносимо больно. — Согласился. Но всё не так просто, Мартин, позволь мне объясниться. Я ни за что тебя не брошу, — Андреас накрывает чужую руку своей, но её резко выдёргивают. — Серхио ни за что не согласится взять меня в команду. Ты не можешь быть и здесь, и там. — Не могу, ты прав, — слабо кивает Берлин, — Но это и не нужно. Я всё равно не отпущу тебя от себя ни на минуту, за исключением нескольких дней. — О чём ты говоришь, Андреас? Я ничего не понимаю, — Мартин, возможно, сейчас выглядит чертовски жалко, его голос дрожит, а в горле стоит ком, но ему плевать на это, потому что сейчас ему словно в очередной раз разобьют сердце. — Я буду работать с Серхио и его командой над ограблением, а ты в это время разработаешь другой план, — Фонойоса придвигается ближе и мягко касается чужой щеки, — Ты поможешь мне инсценировать мою смерть.