Северные цветы

Смотри, вокруг полно людей -

Не выпускай своих когтей.

Fleur Рамки

Нежеланный муж убит, ранен звонкою стрелою, новый пир вином журчит, Гости тянутся рекою. Сам король сидит, поблекший, к трону придавлен парчою. За столом сидит вдова, королевская сестрица, королевская жена, Ведьма с мельницы, сама мать грядущего царя. Мальчик в мехе, мальчик в пряже, тот, крапивою одет, Несколько красивых пажей, им всего шестнадцать лет. О погибшем все горюют, слезы льют, послы идут — сиры в желтом спин не гнут. Мертвый принц хохочет громко: королева ждет ребенка. Даме в желтом горевать — она мачеха, не мать. Там ещё один мертвец — славный был бы он малец, Тот ещё не взят могилой, тешит сердце дамы милой. Есть три мальчика живые, разною рождёны силой. Царь живой и царь грядущий, лживый псарь и день минувший, Мальчик-шут и мальчик-вор, мальчик — материн позор. Дама в белом, дама в красном, дама в пурпурном атласе. Атлас в россыпь белых звезд, звёзды-хмель, звёзды-овёс, Дама та главы не клонит, смотрит смело и всё ждёт: Королевству крах придет, мальчик-вор его возьмет. Дама в красном весела, красны щеки, вся красна: Шут ей руку поцелует, шелк с плеча катится вниз — И король, завороженный трепыханием ресниц. Дама с ромбом в рукаве, дама с терном во главе, Лен-коса и лен-подол, и крутится колесо, С колеса выходит нить, та слагает свой узор: Смерть, упадок, мальчик-вор. Та сестрице помогает, лживых слов она не знает И глаза, глаза у ней королевы щек светлей. Бархат с кожей — два вельможи, каждый лжив и каждый зол, Первый мечет стрелы словом и ладонь — металл о стол. Глаз второго зорок, остер, и он носит королю Диких тварей и все вторит, дескать, я не уступлю. Из тафты пошит кафтан — гость насуплен и незван, И звезда в его руке кровь коптит, сочит нектар. Король в танце с дамой в желтом, в желтом сир клонит главу, Дама в черном всё ж безмолвна, руку к чаше тянет, пьет Злое, смертное питье. Дама в красном тянет сына, на руки его берет. Дама в пурпурном атласе за завесою волос словеса сплетает ловко, И звериный царь молчит. В рукаве у ней иголка, пряха рядышком сидит. Угадай, девица, сходу — кто есть кто на том пиру? Кто скорбит, а кому скорби Уж готовят чаши полны, кто испьет их все до дна? Кто погиб, а кто погибнет, Кто чья мать и чей кто сын? Объясни девица, сходу, по порядку объясни. *** — Родниковая переправа? Это было просто. Рамси ткнул в пустое место на карте, ограниченное дугами-холмами с Юга и Севера, не дослушав «переправа». Леди-сука очухалась, так он слышал: ей с каждым днем становится лучше, её язвы во рту заживают, потому что Сарра смогла изнутри обработать ей щеки, а миледи даже не поморщилась. — Границы Нового Дара? Почти у самой Стены, шириной в два пальца на этой карте, если ещё два пальца отступить от крайней границы. Она скоро сможет ходить. На него снова начали смотреть и его снова начали видеть: спустя девяносто восемь дней, Рамси считал, замок очнулся, и прежняя жизнь внутри повторяющихся оборотов колеса как бы возвращалась. — Замок Вершина? Потребовалась пара мгновений, чтобы вспомнить, где находится эта дыра. Он не хотел в прежнюю жизнь. Он привык. Сидеть за общим столом, свободно ходить по замку, глумиться над немощной уродиной Бетани, следить за странным хорьком-Домериком, даже учиться он привык. Кое-что даже получалось. Уолкану, наверное, нравилось сидеть с ним, потому что он вцепился в Рамси, как голодный до крови клещ. Когда Бетани вернется в силу, все старания станут напрасными, и от этого бастарду было даже… горько. Сколько раз он выслушает тогда про «ублюдка», «позор» и «шалаву-мать»? — Река Горячка? Почти на южной границе Севера. Шалава-мать. Глупая шлюха, выбросившая его к подолу суки Бетани, вот кто она. Наверное. Ему помнилось, как мать поднимала его на руки, и он трогал ветку шиповника, помнились светло-розовые цветки и красные ягоды, которые она потом заваривала. А следом в памяти возникала плеть, хлюпанье крови и мяса, чистенькие сапожки Бетани и её тогда ещё красивое лицо, и тогда ещё квадратное и жесткое лицо Уолтона. Сразу после — серая койка, равнодушный и густой взгляд лорда-отца, старый мейстер с презрением в каждом круглом движении. — Замок Черная Заводь? Бетани сказала, мать хотела от него избавиться. Может и так. Уолтон как-то сказал, что он слишком живучий для такого несносного мальчишки и что такие обычно дохнут быстро и сразу, он сказал: «тебя палками не уколотишь». Уолтон-то это наверняка знал. — Рамси. Замок Черная Заводь? В истоке Белого Ножа. У него теперь был настоящий лук и стрелы, перина помягче, одежда получше, а ран на спине больше не было. Но теперь Бетани вздумала очухаться и обязательно отберет у него всё, всё, чего он смог добиться. Какой смысл что-то делать, если потом придет леди-сука, посмотрит своими колючими глазами, и всё испортит? — Мыс Кракена? На выступающем полуострове, восточнее леса. Стоило её убить. Да. Что бы тогда говорил идиот Домерик, когда не стало бы его благородной мамаши? В чем осталась бы его сила? Он сказал, Рамси не получит ничего. Бессмысленно. Бесполезно. За каким хером он вообще здесь находится? Чтобы что? — Ров Кайлин? На разветвленной Горячке, со стороны которой наиболее уязвим. Нужно сбежать, пока Бетани не прочухала, что к чему, и с кем садили за один стол её драгоценного сыночка. — Хорошо. Мне не нравится твоя… расхлябанность, но хорошо. К следующему занятию составишь мне планы захватов Дредфорта со стороны Рыдающей и со стороны Одиноких холмов. Посмотрим. Можешь пользоваться… — Зачем? Бред. Ему это никогда не пригодится. — Что «зачем»? — Он правда не понимает или прикидывается ослом? Рамси, насупившись, глянул на Уолкана, который стал увлеченно листать какой-то трактат. — Составлять военные планы полезно для развития юного… — Я не юный лорд. Уолкан осекся, его руки остановились, и он поднял на бастарда глаза — как будто и впрямь забылся. Рамси сцепил пальцы за спиной, как, он видел, делал лорд Русе. Мейстер молчал, только как-то странно оглядывая мальчика с ног до головы, и бастард натянуто продолжил: — Зачем вы меня учите? Бетани будет недовольна. Ваши усилия не стоят нихера, потому что меня скоро вернут на псарню, и тогда останется составлять только один план: как бы половчее вычистить собачье дерьмо. Мейстер, кажется, прослушал часть его слов, потому что даже не возмутился. Спустя мгновение Уолкан всё же нашелся, и с каким-то странным чувством в голосе протянул: — Не хочешь учиться, так и говори, мальчик. — Рамси раздраженно закатил глаза в ответ. — Только знай, что об этих словах станет известно твоему отцу. Как думаешь, будет он доволен? — Он не бывает мной доволен. — Зато я бываю. — Отрезал Уолкан непривычно грубо для самого себя. — Редко, но бываю. Ты запомнил своё задание? Потому что… Он не понимает. Злость и что-то ещё уже давно съедали Рамси по ночам, и он выпалил: — Домерик сказал, у меня не будет ничего. Ничего не будет, понятно? Уолкан нахмурился, даже его тонкие губы как-будто нахмурились, пухлые щеки подернулись рябью — всё его лицо выразило недовольство. Рукав сегодняшней рубашки был немного подран по шву, и Рамси потянул ткань, сделав незаметную дырку шире. Мальчик опустил глаза в пол и плюхнулся на стул, где всегда сидел на занятиях с Уолканом. Он возьмет свой лук, стрелы и сбежит. Плевать, скучать никто не будет. — «Ничего». Лорд Домерик не всегда бывает прав, к моему сожалению… Что ж, видимо, стоит провести с ним беседу о подобающем лорду поведении, эти его вспышки… Пожалуй, настой можжевельника подойдёт… И рассеянность внимания… — И в чем он не прав? — Вспыхнул Рамси, сильнее дернув нитку на несчастном рукаве. Зачем они все тут пыжатся над ним, если можно просто... Просто... Неважно. — Что у меня будет? Я не буду лордом. Домерик будет. Ему вдруг вспомнился горячечный бред Бетани, но этому, наверное, нисколько не стоило верить и даже слушать не стоило. Бастард чувствовал на себе внимательный, проникающий взгляд мейстера. — У лордов есть советники… Кто у нас командующий гвардией? — Уолтон Железные Икры. — А в будущем можешь быть ты. Уолтон вполне доволен твоей стрельбой и верховой ездой, и я могу сказать, что ты недурно выучил карту… В ответ на эту вкрадчивую речь Рамси только хмыкнул: — Домерик не оставит меня при себе. — Поразмыслив пару мгновений, мальчик с насмешкой продолжил. — А я не оставил бы его, поменяйся мы местами. — Почему? — Он… Как должен выразиться юный лорд? Идиот? Глупый? Он глупый. — Юный лорд не стал бы выражаться в подобном тоне о своём брате. — Покачал головой мейстер, но Рамси показалось, что губы его едва изогнулись в усмешке. — Больше усердия, Рамси. Когда леди Болтон потребует тебя к себе, — бастард вскинулся, а посерьезневший Уолкан только кивнул головой, как бы подтверждая свои слова, — будь так добр, припомни свой единственный урок приличия. Как зайдешь — опусти голову, будешь говорить — говори тихо. Выслужись. Не будь… Как должен выразиться мальчишка? Дураком? Не будь дураком. — Это всё? — Всё. Помни о своём задании. Если сука Бетани вызовет его к себе, Рамси проберётся на кухню и возьмет нож для разделывания мяса. Если она ещё раз скажет хоть слово про шалаву-мать, он убьёт её. А потом он сбежит из замка, найдет старую мельницу, и убьёт ту ненавистную шлюху, которой его укоряют. Как там должен выражаться юный лорд? Что-то про богов? Точно. Да услышат Старые и Новые Боги. *** Линн продолжала вышивать шиповник на гобелене, но теперь неотрывно думала о загадке от септы Мордейн. Нить с внешней стороны, нить с внутренней. Белый — розовый, розовый — белый. Королева — не вдова, потому что в загадке король жив. Но вместе с тем сказано, что он бледен и парча давит его к трону — может ли король быть «нежеланным мужем»? Нет, он ведь потом танцует с дамой в желтом… Король в черном, и дама в черном, которая пьёт отравленное вино. Тогда, наверное, дама в черном — королева? И мать грядущего царя, верно? И тогда её сын — «мальчик в мехе». Говорится, что королевство возьмет «мальчик-вор», но завоеватель — не всегда король, ведь так? Белая нитка-розовая нитка. В одну сторону и другую, ровно от центра лепестка. Вот ей уже почти и не скучно. Септа Мордейн явно была довольна собой — сидела, с важным видом почитывая какую-то книжицу. Скоро перевалит за полдень, и тогда должен… Дверь вдруг распахнулась, и тишина в комнате подернулась невнятными звуками из коридоров. — Это ты?! — Щеки у Робба были покрасневшие, голос звенел и дрожал. — Ты рассказала? Линн ошарашенно посмотрела на септу, тут же поднявшуюся для укора. — Это ты сказала маме, что Джон меня толкнул, чтобы она его наказала? Это ты? Ты нам завидуешь! Почти затушенная смирением обида разгорелась вновь. Линн почувствовала, как у неё разгорелись щеки — так, словно она и вправду была виновата, и всё-таки она молчала, потому что не хотела говорить ни слова. Робб сжимал ладони в кулаки и смотрел так, словно сестра предала его. — Чего ты молчишь? Это была ты! Я так и знал! Робб уже кричал, когда Мордейн попробовала было шагнуть к нему и открыла рот, чтобы вставить хоть слово. Линн сжала иголку с белой нитью в пальцах, предчувствуя какие-то плохие, очень нехорошие и неправильные слова. И они последовали. — Я ненавижу тебя… — Чуть не плача проныл брат. — Я тебя ненавижу! Лучше бы ты не была моей сестрой! Её как будто крепко ударили по голове, потому что там нещадно, не прекращая зазвенели слова. «Я тебя ненавижу». Робб ненавидит её. Лучше бы она осталась просто скучной. Холодные мокрые слезы покатились по щекам, стоило только двери захлопнуться обратно. Иголка с белой нитью выпала из руки. *** Домерику с каждым днем дышать становилось как бы тяжелее, он ждал выздоровления матери и когда отец наконец-то отвлечется от него. Помнится, он мечтал об этом внимании. Вот и получил сполна: за ним теперь неотрывно следили холодные и цепкие, как пиявки, глаза отца. Всюду. Даже в собственных покоях. Быть может, тут есть щели? За ним подглядывают? Ведь мать как-то узнала про… про письма. Мейстер Уолкан сказал, у неё есть провалы в памяти. Юный лорд не должен предаваться блуду, но Домерик отчего-то чувствовал, что ни один юный лорд не соблюдает этого наставления. Он не делал ничего дурного. Он хороший и честный, он благороден, как истинный наследник великого дома. А то, чем он занимается, когда остается один… Это никого не должно волновать. Он, по крайней мере, не сдирает шкурки с зайцев, как кое-кто. Он только лишь мечтает. Её волосы будут пахнуть цветами, как у матери. Её кожа будет нежной, без единой царапинки и шрама, как у настоящей леди. Она будет учтива и мила, скромна и застенчива. А когда он будет развязывать её корсет в первую брачную ночь, она будет дышать сбивчиво и неглубоко. Домерик прикрыл глаза. Она будет нежна и трепетна, как хрупкий цветок. И когда он… Какой-то стук в комнате заставил его встряхнуться и подскочить на кровати, отбросив в сторону его любимое письмо, уже порядком истасканное. Почерк в нём был не таким правильным, как в последних посланиях, и оттого Домерик любил его больше остальных. Такое настоящее. Она любит его. Иначе не отвечала бы так открыто. Она поссорилась с братом. Домерик мог бы её утешить и… И утешиться самому. Если бы только она была чуть старше. Крысы. Слуги в коридорах уже который день бегают, как крысы. Топают маленькими ножками, как дикие ежики - ему поймали одного в детстве. Ёжики шипят. Сквозняк перелистнул вырванную страницу на полу. Плакальщицы с зеркальной рамы раззявили беззубые рты и смотрели на него, роняя бесцветные слезы на ковёр. Чем они недовольны? На гобелене рыцарь, раздетый, привязанный к дереву, испускал дух со стрелой в груди, и лесные девы ласкали его. Домерик прошёл к окну, настороженно оглядевшись: никого, конечно, здесь никого не было. Домерик погладил стекло, разложенное на столешнице, костяшками пальцев. Под стеклом — бабочки. Не хватало одной — розовой серпокрылки. И… Домерик непонимающе оглядел стол, взволнованно пригладил волосы к вискам и стал один за другим открывать ящики стола. Две длинные пряди упали на лицо. Нет. Не может быть. Он так старался. Он так старался, а письма нет. Кто позволил взять его?! Кто разрешил войти?! Это он. Этот ублюдок рылся в его вещах. Нет. Он писал своей невесте, никто кроме неё не смел!... Арфа, жалобно бряцнув, грохнулась на пол, когда Домерик со всей силы толкнул её ногой. Бред, он в бреду. Дублет душит. Шея чешется. Щебет, как надсадное пение свирели - в комнату влетел черный дрозд и сел, уставившись влажными глазами на Домерика. Красные пятна. Ярость, прежде никогда не испытываемая, скрутила кишки. Домерик с силой захлопнул нижний ящик, раздался стук — шкатулочка подскочила внутри. Жар хлынул в лицо, ладони были мокрыми, когда он со всей силы ударил дверь и вышел в коридор. У него в руке был ножичек для писем. Вот ведь больной идиотец! Рамси обязательно посмеялся бы от души, если бы так не спешил. Пусть Бетани делает, что хочет (если всё-таки сможет встать и не обосраться попутно от усилий — Сарра жаловалась подруге, он всё слышал), но напоследок пускай лорд Русе посмотрит, чем развлекается его сыночек. Милый, правильный, идеальный Домерик. Ха! И кто из них сегодня ведёт себя, как озабоченный ублюдок? Сам-то Рамси своих подстреленных зайцев хотя бы не трахал в умишке, и ублюдочных писем им не писал. Мальчик быстрым шагом скользнул за поворот, опустив голову пониже, чтоб не было видно лица. Хорошо всё-таки, что он научился читать — иначе как бы он узнал о таком… таком… Уолкан сказал бы «непотребстве». Интересно, как это всё понравится отцу? Жалко только, что Бетани ещё не узнает. Рамси достал письмо из рукава и замедлил шаг. Не нужно, чтоб кто-то его увидел. Мальчик тихо подошёл к двери кабинета милорда и легонько постучал — на всякий случай. Его там быть не должно. Никто не ответил. Бастард потянул ручку-кольцо на себя, дверь бесшумно и мягко отворилась, и мальчик шмыгнул внутрь. Это даже никакая не «подлость», он только даст знать. Ведь то, что там написано неприлично? Ужасно неприлично! Там есть и чресла, и всякие жары, и трения, и поцелуи — а самое главное, все эти пытки происходят с дочуркой лорда Старка! Рамси положил сложенное письмо на середину широкого стола из красного дерева. Это можно даже назвать спасением: а ну как идиотец отправил бы свою писанину, а та попала прямиком в руки Хранителя Севера? Худо вышло бы. Домерику даже ничего не будет, особенно теперь, когда вернулась Бетани, но само знание… Рамси коротко оглядел комнату перед тем, как выйти. Раза в три больше его собственной. Хотел бы он такую. Он сидел на своей койке и ждал, когда служанка, которую он уже знал заочно, Сарра, буркнула, что миледи зовёт бастарда к себе. Рамси молча поднялся, сложил руки за спиной и придержал левую правой. Прижатая к коже сталь обожгла холодом. Он уже был на кухне. Шаг. Другой. Третий. Бастард знал — когда они дойдут до нужного места, будет около сотни. Или больше? У него мысли путались, но Рамси не хотел даже подумать, что ему может быть страшно. Что она помнит? От того, что именно она помнит, будет зависеть количество ударов — это если он, конечно же, не успеет куда-нибудь спрятаться. Рамси прикрыл глаза, потому что путь знал наизусть, и попробовал вообразить, что будет, когда он войдет к Бетани. Шаг. Другой. Третий. Надо подойти достаточно близко, чтобы можно было вытащить нож и воткнуть ей в шею — так закалывают свиней. Она выздоравливает, значит, должна быть весела — наверное, захочет с ним поговорить, если это можно назвать разговором. Вдох. Выдох. Если надолго задержать дыхание, можно упасть в обморок. Он не успевает, потому что дверь открывается и приходится вдохнуть. Уолкан сделал невозможное — Рамси понял это сразу, как увидел её, и дрожь прошибла ноги. Толстяк точно должен написать пару-тройку учений и заиметь собственную статую примерно где-то посреди Дредфорта. Бетани сидела в кресле, бледная, как померший на той неделе псарь, костлявая, как рыбина из Рыдающей, но следы язв на лице издалека были практически неразличимы. И её глаза смотрели прямо и осознанно, внимательно и колко. И во всей ней, похожей на труп, странно чувствовалась жизнь. Дверь затворилась с глухим хлопком. — Здравствуй, Рамси.