Северные цветы

Проплывают облака - Это жизнь проплывает, проходит. Привыкай, привыкай, Это смерть мы в себе несем! Среди черных ветвей облака С голосами, с любовью, Проплывают облака, Это дети поют обо всем… … Слышишь ли, слышишь ли ты В роще детское пение? Когда Рамси впервые увидел её, Бетани показалась самой красивой женщиной на свете — даже красивее мамы. Леди Болтон была тонка, холодна и завораживала, как причудливая сверкающая сосулька. Когда Рамси впервые увидел Бетани, он подумал, что тому другому мальчику, её сыну, очень повезло. А потом Рамси вместе со всем другим, уродливым и красным от крови, понял: Домерику и впрямь повезло. Мать любила его так сильно, так отчаянно: стоило сыну появиться поблизости — всё внимание Бетани мигом сосредотачивалось на нём. Она могла и слова не сказать, это чувствовалось в самом воздухе. Рамси завидовал. Даже больше, чем просторной комнате и хорошей одежде, даже больше, чем признанию отца и всеобщему восхищению. Если бы его мамаша любила его хоть вполовину от того, как Бетани любит своего Домерика, она бы никогда не кинула его здесь. Рамси отчего-то был уверен, Бетани подохла бы сама, но не допустила, чтоб её сыночек попал к сопернице. Несмотря на все смешки и все издёвки над единокровным братом, бастард признавал: если Домерику и повезло в чем-то, то только в том, чтоб иметь такую мать. А раньше она была ещё и красивой. У неё были красивые, интересные, струящиеся на вид платья, каких никогда не могло быть у крестьянки с мельницы. Длинные волосы, всегда сложно уложенные. И она пахла розами — тогда, когда вращалось колесо и не было болезни и вонючих мазей. Такими сладкими, душными, тошнотворными розочками с невыносимо правильными бутончиками. Рамси порой казалось, что Бетани к нему неравнодушна: разве можно с такой страстью выслеживать каждое слово, каждый шаг того, кого ты всего лишь ненавидишь? Если б она так его ненавидела, как показывала — то, наверное, давно уже убила бы. Рамси думал, что убил бы того, кого ненавидел. Бетани так любила Домерика, что у него была большущая арфа и учитель музыки. Так любила, что у Домерика были редкие бабочки с юга. И она так любила его, что совсем его не видела. Зато она видела Рамси. Наверное, женщина, способная до такой степени любить, способна ненавидеть до той же меры. Она была изобретательна. Непостоянна. Рамси подумал, что уже перерос свою семилетнюю перепуганную шкурку. Сжечь бы её. И сжечь бы Бетани вместе с ней — пусть горит, орёт и кривит лицо. «Здравствуй, Бетани.» Взглянув в её глаза, бастард не смог последовать совету Уолкана и покорно опустить голову: он не собака, а эта сука — не его псарь. Занемевший, он медленно шагнул. Сталь ножа потеплела на предплечье, Рамси сильнее сжал левую руку правой и почувствовал противную боль. Бетани криво улыбалась, но в её глазах, как и прежде, не было теплоты. — Подойди ближе, щенок. — Его покоробило от последнего слова, пальцы сжались крепче. — Мы с тобой давно не разговаривали, как следует, правда? Пошла ты. Рамси хотелось закрыть глаза и увидеть в кружащейся темноте, как он бьет леди-суку ножом — не как тогда, а попадая точно в нужные места, и она хрипит. И никто её не слышит, и она умирает в собственном дерьме. В кружащейся темноте он был бы лордом. Но он не смел закрыть глаза, даже моргнуть было нельзя. Бетани веселилась. — Расскажи, чем ты занимался? С кем говорил? — Почти промурлыкала она, откинувшись на спинку своего расшитого розами кресла. Её пальцы на подлокотниках были тонкие, как паучьи лапки и почти прозрачные, как плавники дохлой рыбы. — Есть у тебя успехи? В горле пересохло. Так пересыхало в глотке шестилетки, так немели ноги у восьмилетнего «ублюдёнка», так щипало под ребрами у девятилетки с порванной губой, так звенело в ушах у десятилетнего недоумка. Не у него — у них, у других. Это они боятся, теснясь там, внутри, всё ещё отчего-то не выплюнутые, не выблеванные с кровью на черную дредфортскую землю. — Что такое? Лорд Рамси не желает говорить со своей бедной прислужницей? У неё были уже не такие белые зубы, и её улыбка стала ещё страшней. Она тоже не моргала и не отводила взгляда от его глаз. А у тех, у других, на чужих, не его глазах, влага собиралась на веках. Шестилетка уже ревел, кусая изнутри щёки, остальные — пока терпят. Рамси всё так же молча мотнул головой, а предплечье левой руки стало почему-то неметь. — Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего? Он продолжал смотреть и проваливаться внутрь её зрачков — в кружащуюся темноту, где он не был ни лордом, ни даже человеком, наверное. В них была ненависть, и он впитывал её всем существом. Уже не горячую — остывшую, жестокую, горькую и вязкую, как смола. — Подумай. Предплечье свело болью, защипало так, как будто в него вонзили сотни острых игл. А потом Рамси наконец почувствовал другую — режущую, какую-то звенящую боль, и вспомнил про нож, режущий сейчас, по всей видимости, его собственное мясо. — Не знаю. — Выдавил мальчик. — Догадливость. — Догадливость? — Хохотнула Бетани и подалась вперёд, как будто хотела разглядеть его поближе. — Догадливость. Нет. Больше всего мне нравится изощренность. Ты даже не щенок, ты — червяк, которого мало разрубить напополам. Всякий раз, как я думала, что ты больше не попадешься мне на глаза — ты вдруг находил новый способ! Разве это не забавно? Ей и вправду было смешно — на короткое мгновение улыбнулись даже глаза. По левому предплечью текло что-то теплое, а пальцы правой руки не хотели разжиматься. Жар бросился в лицо. Рамси всё ещё не моргнул ни разу. — Ты ведь не думал, что я однажды очнусь, когда ковырял меня своим ножиком, а? Держать глаза открытыми становилось всё сложнее, тишина сдавливала со всех сторон, едкий запах тлеющей лаванды лез в глотку и щипал веки. Она слишком живая и слишком воодушевленная для той, кого он ковырял ножиком. Бетани вздернула левую бровь, а её ухмылка с выставленными напоказ желтоватыми зубами стала шире. — Нет. — Что «нет»? — Нет, не думал. Мальчик поднял выше подбородок, рукав левой руки тепло лип к коже. Бурлящая, никогда не стынущая ненависть сжирала, вбирала в себя страх, и Рамси сделал шаг вперёд. Надо было убить её, когда она валялась на мокрых от пота простынях и стонала, как раненая олениха — надо было. Теперь она снова сидела и смотрела, и видела. Если бы он убил тогда, было бы не то — понял Рамси, завороженный смолянистым блеском зрачков. Она бы не поняла, и он не понял бы. Надо убивать сейчас. Острие резануло в другом месте, и бастард крепко стиснул зубы, чтобы не издать ни звука. *** Она слышала, ворон из Дредфорта прилетел — но письма не принесли, и Линн понуро глядела на улицу, на бугристую грязь двора, размытую водой, на виднеющиеся красные листья чардрева, на двух мальчиков, устроивших битву на мечах. Мама наказывает Джона, и поэтому целую неделю место любимца занимает Теон. Линн откусила кусочек кожи у ногтя указательного пальца. В голове сразу прозвучал укор септы Мордейн. День за окном был серый и весь какой-то размытый, тусклый и долгий. Она пообещала, что закончит часть гобелена без надзора, но никак не могла заставить себя усесться за него. Неужто так всё будет и дальше? Линн прижалась лбом к мутноватому окну, Робб и Теон оба согнулись пополам от смеха, и последний отбросил свой мечик в сторону, в грязь. По галерее проплыла Санса, смешно надувшись и сложив руки перед собой. Можно было бы спуститься на кухню и увидеть Джона, но мама, если узнает, будет очень недовольна, а поведение Линн ей и без того не нравилось. Она даже сказала, что с таким поведением ей… там было что-то… что-то такое… Что-то про то, что ей не выйти с таким поведением замуж? Линн не запомнила, потому что была занята глотанием слёз — Робб смотрел на неё с отвращением. Отец настоял, чтобы наказание Джона не было уж слишком суровым, и тот сидел с ними за столом, как всегда, но теперь совсем не поднимал глаз. За ужином они обсуждали, какой Бран умный мальчик для своих лет, и как Арья ловко размахивает маленьким деревянным мечом, и как чудно Санса научилась играть на колокольчиках, как Робб преуспевает в арифметике и даже как Рикон вскоре, наверное, начнет говорить. Отец похвалил Джона за трудолюбие и Теона за хорошее поведение. Потом Старая Нэн снова вставила что-то про Брана, и всё заново пошло по кругу. Линн откусила кусочек кожи рядом с ногтем безымянного пальца. Что же теперь, даже Домерик бросил писать ей? Нет, септа Мордейн сказала, ворон прилетел — как прилетает чуть ли не каждую неделю. Ей всё равно нечем заняться — девочка покосилась на ожидающий её внимания гобелен и тут же отвела взгляд. Она так сера, ей совсем нечем выделиться среди остальных, а Домерик готов ей поклоняться — так, может, будет и неплохо стать его леди-женой. Какое-то противное чувство вспыхнуло при этой мысли, похожее на сопротивление. Он в ней тоже разочаруется. Обязательно разочаруется — она ведь ничего не сможет предложить ему, она не слишком умна и не слишком весела, и не слишком усердна и внимательна. У неё даже шиповник получается скучный. Надо только сходить к маме и спросить про письмо, и в этот раз Линн обязательно ответит Домерику так, как он того наверняка ждёт. Она вытерла руку о темно-зелёный подол и соскочила с подоконника, наскоро отряхнув платье от пыли, мельком глянула в зеркало в оправе, изображающей дубовые листья, и пригладила выпавшие из прически пряди. Она сжимала пальцами ткань юбки, проскальзывая меж слугами, и зелёный бархат послушно сминался и влажнел от жара ладоней. Мимо проскочила Арья, а за ней — приставленная к сестре служанка. Линн успела только произнести «а», чтобы окликнуть, но те уже скрылись за поворотом. И ещё несколько людей, знакомых лиц без имён, девочка насчитала шесть — все они тоже прошли мимо, чтобы исчезнуть в каком-нибудь ответвлении коридора или нише. Двери родительских покоев были приоткрыты, и она, нисколечко не подумав, скользнула внутрь. Покои состояли из двух комнат, разделенных арочным проёмом, и, оказавшись в первой, Линн сразу же поняла, что наткнулась на ссору во второй. Испуганная, она хотела уйти, но вместо этого какая-то странная сила подтолкнула вперёд. Девочка сделала пару коротких шагов на полупальцах. — … Так это будет?! — Снова мама ругалась, только в этот раз в голосе её звенели слёзы. Линн прикусила язык, мигом почувствовав те же слёзы в собственном горле. — Этот… этот мальчик будет сидеть со мной за одним столом, сколько ему угодно, а моя дочь!.. Наша дочь, Нед, ты только подумай! Пока твой бастард будет развлекаться и будет просто ребенком, наша дочь с двенадцати начнёт рожать детей! Так всё будет, Нед? Линн сморгнула слезы, чувствуя странное замешательство. Рожать детей? Но разве не… Разве должна она сразу?.. Отец, наверное, ответил негромко и твёрдо, как всегда — так, что девочка, оглушенная страшным озарением, не услышала. — Это ты послушай! — Чуть ли не взвизгнула мать. — Я не посмела сказать тогда, но я скажу сейчас, Нед. Моя дочь за него не выйдет. Не выйдет! Я не позволю!.. Потом снова было короткое мгновение молчания и неуловимые слова. — Я отправлю её к Лизе! К отцу! Куда угодно, только не это, Нед!.. Ты же видишь. Ты видишь, с ним не всё ладно, только посмотри… Скажи, тебе пришло бы такое в голову? Ты прислал бы это своей невесте? И его мать больна, это была плохая… — Поздно об этом говорить. Мы дали слово, и мы не можем его нарушить. Честь дома Старк… — Не пропадёт от того, что ты оставишь Линн в замке! Ей ведь будет всего двенадцать, Нед, посмотри, он не намерен ждать… Что отправил ей Домерик? Линн длинно вдохнула, ощущая это противное чувство под ложечкой, как когда пропускаешь ступень и тебя ведёт вниз, словно вот-вот покатишься кубарем по лестнице. Там что-то очень плохое. Девочка зажмурилась, по щеке медленно, неохотно сползла слезинка — вот бы всё оказалось сном. Только плохие люди отправляют другим нехорошие вещи. Ей хотелось обратно в день, когда Домерик был славным и хорошим, и отец, успокаивая перед встречей, гладил её по плечу, и леди Бетани смотрела добро и радостно, и она не знала, что думает о ней Робб. И она не знала, что совсем одна в Винтерфелле. Там, за стеной, за арочным проходом, они продолжали ругаться. Линн медленно отошла к двери — один шаг, другой, третий. Ей было обидно, и грустно, и страшно. Она хотела в день, когда мечтала стать женой Домерика — в день, когда он играл ей на арфе и когда отец вечером спрашивал, понравился ли ей жених. Линн хотелось в тот день, чтобы сказать «нет». Она помнила, с того дня начались мутные вязкие дожди и грязь в винтерфелльском дворе. «Нет» — и поникшие лица дредфортских лордов и опустивший низко голову Домерик; «нет» — и они уезжают, и отец снова изредка заговаривает с ней о каких-то странных вещах, и она не просит, не просит подарить ей высокую арфу и нанять учителя; «нет» — и Линн не слушает каждый день наставления об обязанностях леди-жены, потому что ей ещё рано и вовсе пока не нужно; «нет» — и они весело играют с Роббом и Сансой, и она не имеет ничего против Джона; «нет» — и никаких странных писем, мёртвых цветов и мёртвых бабочек, и того страшного, что Домерик прислал теперь. Одно «нет» — и всё оказалось просто долгим сном, от которого так сладко и радостно проснуться, а потом обсудить и посмеяться с Сансой над тем, как во снах всё всегда странно и неподходяще. Один шаг, другой, третий. Линн тихо вышла из покоев родителей, а потом все несбывшиеся желания и все сказанные «да» навалились на неё. Девочка тихо заплакала. *** Домерик ещё никогда не знал этого душащего, скручивающего нутро желания, окрашенного в красный цвет. Один из их фамильных. Черный — это скорбь и смерть. Белый — это когда нет ничего, пустота для Домерика была белой. И белые искры, ещё белые мошки перед глазами. Красный. Сила в пальцах, сжимающих ножик для писем, была красной. Холод, ветер в коридорах хлестал по щекам. Волосы налипли ко лбу и губам, покрытым чем-то липким. Домерик слышал стук собственных каблуков по багряному камню, и чавканье грязи под пятками. Ему нужно его письмо. Где он прячется?! Где? В своей каморке? Домерик в ярости откинул ногой черного кота с рыжим пятном на морде, и тот врезался в стену, вскрикнув. Распахнуть дверь. Рука сверху — вниз — удар — вопль — багровые пятна перед глазами. Тревожный плотный звук самой ближней струны, повторяется. Звенит. Щебет дрозда? В голове гусиный пух, разделанный мокрый гусь под ребрами щиплет за лёгкие. Никого. Домерик подскочил к узкой кровати и содрал с неё подушки, покрывало, сшитые воедино беличьи шкурки, простынь и перину. Нет. Письма нет. Он схватил подушку и распорол ножом — белые и бурые перья взвились вспышкой. Следующей Домерик разодрал перину — ничего. Вытряхнул содержимое единственного ящика в столе, оттуда высыпались какие-то глупые вещицы, поломанные стрелы и косо содранные шкурки, кусок угля и много чего ещё — только нужного Домерику не было. Что-то блеснуло среди хлама — луч солнца, которого не было. Скулёж. Он повернулся на звук и застыл: от центра порванной перины расходилось блестящее багряное пятно, кривыми лапами отбирающее цвет. Писк. Колени подгибались, но Домерик, как во сне, приблизился к этому, наставив вперёд острие ножа. Там что-то копошилось, среди рванья, пуха и перьев — копошилось, и пищало, и стонало. Мир расплывался по краям. Он присел на корточки, лицо само собой скривилось — оно было тёмное и живое, и Домерик поддел ножом пропитанный липкой кровью край ткани. Надрезал ещё раз. Кислая жижа подползла к самому горлу. Маленький, мокрый, изрезанный щенок. Скулит и дергает лапами. Домерик ткнул его ножом в бок — тот визгнул, а Домерик понял: волчонок, не щенок. Кровавое пятно становилось шире, к черной шерсти налипли бордовые от густой крови перья. Зверёныш часто и быстро дышал, и что-то не так было с его костями. Больной ублюдок. Что больной ублюдок с ним делает?! Домерик вскочил, голова пошла кругом от резкого движения, он крепче стиснул ножик в руках, пуще разогретый всем увиденным. За окном уже почти упал наземь вечер с его красным закатом и черными острыми тенями, а от шагов Домерика на полу оставались следы, и подошвы липли к камню. Всё растекалось перед глазами от ненависти, как краски от плеснутой на свежую картинку воды. Дверь, захлопнутая им со всей дури, распахнулась сквозняком. Под ним, в коридорах под ним были люди, и он слышал их голоса. Домерик медленно шагнул вперёд, а потом ещё — там огонь факела тянулся влево, в пышущую жаром темноту. Домерик шагнул, чтобы через мгновение истошно заорать — бастард напал из-за угла, из самого мрака, со звериным оскалом и обезумевшими блестящими глазами. Черный дрозд взвизгнул, струна порвалась. Мокрый изодранный волчонок задохнулся в кровавых ошметках пуха. Рамси напрыгнул на него и замахнулся ножом — Домерик пнул брата ногой со всей силы, но тот уцепился пальцами за дублет. Всполох. Резкая мерзкая боль — мгновение. В лицо — жар и красный цвет. Домерик вскрикнул и вцепился в шею Рамси так, что ногти впились в кожу. Его собственная кожа на щеке порвалась, разошлась от пореза и теперь оголившееся мясо пульсировало и кровь тепло и гадко текла по лицу. Бастард смеялся. Домерик стиснул сильнее, и сосуды в чужих глазах, отвратительно голубых глазах, налились красным. Удар-боль, второй, третий — мальчишка бил его ножом по предплечьям, стараясь освободиться. Плыло, всё плыло. Они в целом море крови, солёном и густом. — Ублюдок, — прошипел Домерик. Рука с ножиком взвилась сама собой, и он наотмашь ударил брата по груди. Вверх-вниз. Так просто. Синяя рубашка брата, Домерик тут же узнал свою старую, порвалась. — Ублюдок. — Он сжал пальцы на чужой тонкой шее сильнее. В голове стояла картинка, как у ноздри маленького покрытого слизью волчонка надувается пузырь, красный от крови. — Ублюдок! Он с размаху ударил Рамси затылком о стену, а тот оказался легким, как болванка из соломы. Пальцы у Домерика почему-то были сплошь покрыты кровью. Он ударил его ещё раз, и ещё, а тот улыбался. Его лицо покраснело от недостатка воздуха. Проклятый ублюдок, мелкий наглый сучонок. Домерик снова вытащил нож, ткнув острием в переносицу бастарда. — Где. Моё. Письмо. — Проревел он, давя сильнее, капля крови потекла вниз по носу. Пальцы брата, бледные пауки, вцепились в его изрезанное предплечье. Мальчишка вдруг резко двинул головой вперёд, натыкаясь на мелкий ножик сильнее, и прогнусавил шёпотом: — Его нет. Нож соскользнул, неожиданно и случайно для Домерика, так, что он сам взвизгнул, соскользнул в уголок левого глаза. Только мальчишка продолжал улыбаться, стиснув зубы, пожелтевшие от стекающей по ним крови. Пальцы у Домерика тряслись. Всё было размыто по краям, даже лицо брата двоилось и разъезжалось. Жидкость из прорезанного глаза, прозрачная, но более густая, чем вода, текла по начавшему синеть мальчишечьему лицу вместе с кровью. Словно оглушенный, ударенный обухом по голове, Домерик выдернул нож и из последних сил надавил на две пульсирующие жилы на шее. Его нет. *** Бетани смотрела, как упавшая на пол густая, вязкая капля крови впиталась в короткий ворс ковра. Мальчишка совсем не изменился, но Бетани теперь виделось в нём что-то новое, чего раньше не было. Или это что-то прежде пряталось, как прячутся чудовища под ровной и темной гладью воды, как прячутся смертные огни в болотной траве и шипы в розовых кущах. Она внимательно посмотрела в лицо бастарда, бледное и острое. Острым был тот проклятый нож. На пол упала ещё одна капля, пятно стало видимым и разрослось во что-то вроде рога. Бетани никогда не считала себя жестокой, но однажды как-то со всей дури разбила фарфоровую голову куклы. Её потом собрал обратно слуга, а отец велел отобрать у юной леди все игрушки кроме этой, страшной и с ненавистью в глазах. Вот теперь и она сама, и щенок оба были похожи на эту куклу. Вон он, скоро побледнеет до синевы и истечет кровью прямиком на этом отвратительном ковре. Не то чтобы Бетани была против. У неё гудело в голове и чесалось под ребрами, и вся кожа зудела тоже — Уолкан сказал, пройдёт, и женщина с давно забытым рвением принялась за соблюдение его советов. Она сделает что угодно, только бы снова стать такой подвижной, как прежде — нынче всякое движение отдавалось отвратительной болью, словно в ослабленные мышцы втыкали иглы или нож. Зря она тогда разбила зеркало в припадке отвращения — теперь-то её отражение наверняка хуже. Бетани не знала наверняка. Уолкан советовал поберечь нервы. У него интересные глаза, даже получше, чем у её Русе — ярче. Пока что. Её возлюбленный лорд-супруг заходил теперь каждый день к вечеру со скудным ворохом сухих как осенние листья вопросов, но Бетани не возражала. Её жизнь была не хуже прочих, и теперь не будет осквернена позорной смертью. Бетани всё ещё чувствовала ледяное дыхание на затылке. В темноте клубились её страхи, но мальчишки-бастарда среди них не было: это было бы слишком глупо и предсказуемо, убей он её. И это было бы не так уж худо, а леди Болтон верила: происходит всегда лишь наихудшее. Страшишься ли ты чего так, что просыпаешься ночью в поту и трясущейся рукой зажигаешь свечу, так, что криком будишь своего лорда-мужа и жмешься к его руке, затравленно глядя в тот черный и глядящий на тебя угол, так, что потом днями не можешь успокоиться — знай, именно оно произойдет с тобой. И не оставит от тебя ни тени, ни куска сознания, ни мокрого пятна на простынях. Знай, мальчик: когда играешь с мышкой, убей её в конце. Бетани никогда не считала себя жестокой, только лишь искренней. К чему лицемерие, если её тошнит от одного его вида? Тошнило. Теперь она узнала, что бывают вещи отвратительней. Ещё одна капля. Как долго он собирается терпеть? По мальчишечьей щеке скатилась слеза, но Бетани знала — лишь от напряжения и сухости в глазах, не от страха или горечи. Она откинулась на спинку кресла, уложенного мягкими подушками, и продолжала смотреть. Молча. Заносчивый мальчишка заносчив даже так, без единого слова. И вот он шагнул и сделал резкое движение правой рукой — несколько алых брызг сверкнули, как драгоценные гранаты. Нож. Бетани даже улыбнулась — а ведь она только что назвала мальчишку изощренным. Русе бы только хмыкнул, увидев такой глупый самоповтор. — Ты хочешь убить меня, Рамси? Давай же, ответь в своей раздергивающей нервы манере. Бетани терпеть не могла, когда мальчишка начинал говорить, как идиот, брошенный во младенчестве вниз головой. Он сделал шаг вперёд — такой тихий, кошачий шаг, а рука с ножом мелко дрожала, и светло-серый рукав на левой был пропитан темной кровью и налип к предплечью и локтю. Алые пятна были и на другом рукаве. — Милорд снова не хочет мне отвечать? Губы у него скривились так, словно вот-вот и разрыдается. И Бетани, никогда не считавшая себе жестокой, вдруг почувствовала себя таковой. Она наклонила голову, и медленно проговорила: — Подойди, Рамси. — Он выставил нож вперёд себя, окровавленным острием ей в переносицу, весь сжался и сощурил блестящие в полумраке глаза. — Ну же. Подойди ближе. Бастард сделал крохотный шажок к ней, Бетани улыбнулась дернувшемуся ножу перед своим лицом и кивнула, как когда хотела поощрить пятилетнего сына в его занятиях. Ещё один шаг. — Разве ты не видишь? — Он в ответ повёл головой, всё также не моргнув ни разу, и ещё одна слеза упала на бледную кожу. — Ведь ты не хочешь по-настоящему убить меня. Ты помнишь, что я сказала тебе тогда? — Мальчик едва заметно кивнул и перехватил рукоятку ножа. — Тебе следует ненавидеть не меня, и ты сам это знаешь. Бастард поджал губы в гримасе злобы и подошёл ближе на ещё один крохотный шажок. — Разве я не была всегда честна с тобой? И разве честность хуже лживой доброты? — Нет. — Наконец выдавил мальчишка. — Что «нет»? — Не хуже. Всё время ей приходилось клещами вытягивать из него слова. Бетани снова улыбнулась и кивнула, а былая ненависть к каждому звуку из этого рта возвращалась упоительными волнами. Как же она скучала по их содержательным беседам. — А ты представлял, что было бы, сложись жизнь иначе? — Вкрадчиво начала свою мысль Бетани, и дрожь удовольствия и вдохновения пробежала по изможденному болезнью телу. — Окажись я бесхребетнее? Добрее? Или… если бы Домерика вовсе не было? Если бы я умерла или сошла с ума? Или… Может, если бы я была твоей матерью? Ведь тебе так не хватает твоей мамочки… Голубые глаза сверкнули, и влажные блестящие ручейки скользнули одновременно по обеим впалым щекам. И в этих же глазах отразились куда сильнее, чем прежде, ненависть и что-то ещё. — Ты скучаешь по ней, ведь так? Скучаешь, несмотря на то, что она всего лишь глупая шлюха, безответственная и жестокая… Бросившая такого хорошего мальчика. Я тоже ненавидела свою мать, когда меня отправили сюда — за то, что родила меня. Разве мы заслужили страдания, Рамси? Мы были детьми… Рука, держащая нож, тряслась и согнулась в локте. Бастард мотал головой, а мокрые следы блестели на его щеках. — У меня есть один сын, а ты не стал вторым. Видишь ли… я не смогла бы притворяться, это было невозможно. Никак невозможно, ты согласен? Даже Уолтон жалел тебя, а я слышала, как ночью ты зовёшь свою мать. Но она не возвращается, так ведь? Некому похвалить тебя, некому сказать доброе слово, у тебя есть только я. Только я и эта женщина, и ни одна из нас ни секунды не любила тебя… Она чувствовала в воздухе это отчаяние и эту боль. Кто сказал, что словом нельзя измучить? — Я возненавидела бы тебя любым. Но знаешь, Рамси, если бы оба мы были иными, то… В том, другом мире, я всегда была бы на твоей стороне. — Бетани сделала паузу перед тем, как со вкусом добавить. — Ты получил бы мать, которая никогда бы тебя не оставила. И я любила бы тебя. Больше, чем Домерика. Сильнее, чем всех остальных. Мгновение — и нож падает на пол, а мальчик падает у её ног и хватает пальцами подол, и Бетани слышит только глухие всхлипы и задушенный скулёж. Человека нельзя сломать так, как это делают с лошадью или собакой — вот о чём она забыла. Чем больше человека бьёшь — тем больше он ожесточается, и вот он уже не льёт слёзы под плетью и улыбается крику, и твоя ненависть питает его самого. Бетани опустила руку, зажав в зубах болезненный стон, и пальцы коснулись темных кудрей. Такие, наверное, были у его матери. Красавица, ей сказали тогда. Красивая, молодая и здоровая — изнасилована под раскачивающимся на дубовой ветви телом мужа. У Бетани тогда мурашки по коже побежали и низ живота свело болью, и она залпом допила успокаивающий настой. В Дредфорте всегда хватало «добрых людей». Она провела кончиками пальцев по мальчишечьим волосам, лишь едва на самом деле касаясь. Его лоб упирался ей в левое колено, Бетани могла бы дотянуться до ножа. Ей было противно от ощущения пальцев, сжимающих бархат подола. — Видишь, Рамси, — она сглотнула вязкую слюну. Мальчик глухо, почти бесшумно ревел и ныл, и мотал головой. Было больно дышать. — Видишь, как глубока пропасть? Спустя пару мгновений он стал затихать, а у Бетани затекла рука. — Каково это — желать того, — пальцы на юбке разжались, Бетани рассеянно пригладила спутанные кудри. Мальчик шмыгнул носом с отзвуком, похожим на стон, — что никогда не будет принадлежать тебе? Мгновение тишины. Бастард поднял лицо, и его выражение было страшным, а влажные глаза темны, как две зияющие дыры. По телу Бетани прошла жгучая судорога волной холода и жара вместе, и ей подумалось, что нож лежал всё ещё слишком близко к нему. Рамси что-то проговорил одними губами и резко подался назад, упав на локти. На покрасневших щеках остались следы слёз и крови, и той же кровью теперь было испачкано бордовое платье Бетани — грязной бастардской кровью. Рука мальчишки дернулась к ножу, а потом он попятился назад, глядя на свою мачеху со злостью и ужасом. В полумраке и бреду Бетани казалось, даже с любовью. Она улыбнулась так ласково, как могла, и прошептала: — Можешь идти, Рамси. Береги себя. Мальчишка отполз в сторону, медленно поднялся. Его качнуло, израненная рука висела плетью, бастард молча смотрел на неё ещё пару мгновений прежде чем попятиться вперёд спиной к двери — так, как будто Бетани могла метнуть оставленный нож ему в спину, прямо меж лопаток. И она тоже почему-то не могла отвести взгляда. Беспородный щенок, слишком наглый и упёртый. Когда дверь хлопнула, и искаженное неясными чувствами лицо скрылось, Бетани неожиданно для себя поняла, и мысль эта была словно искусственно вложена ей в голову: это был последний раз, когда она видела его. Жуткая боль свела нутро. Женщина протянула ослабевшую руку к кубку с маковым молоком. Нож, покрытый кровью, что не стоила ни гроша, блестел серебром в свете свечей. За окном началась буря. *** Дождь начал тоскливо падать на землю и траву и в воздухе запахло мерзлой сыростью, когда Линн выбежала из замка. Солнце садилось. Робб и Теон смеялись и бежали по коридору, оставляя после себя мокрые следы. Она шла за ними. У них в руках были луки и стрелы на перевес, и они громко и возбужденно обсуждали свою новую задумку. Линн терла глаза и старалась идти быстрее. У неё больше не будет Домерика, и писем тоже больше не будет. — Робб! — Крикнула девочка, когда в первый раз ступила туфелькой в грязь. Никто её не услышал. Мальчики пружинисто и быстро уходили дальше — она подбежала к ним, пачкая красивое платье. — Робб! Когда он обернулся, на губах его всё ещё была улыбка, а кудри распушились от влажности. Обернулся Теон Грейджой, который был старше их года на два, и смерил её таким насмешливым и придирчивым взглядом, что Линн опустила глаза к юбке, волочащейся по грязи. Девочка сделала один широкий и вязкий шаг, случайно угодив ногой в лужу. — Я… Робб, возьми… возьмите меня тоже? — Линн глянула на брата-близнеца исподлобья, перебирая пальцы. Капли в дрожащих лучах темного заката казались багряными, как кровь из разбитой коленки. В дрожащих лучах она и сама дрожала. — Мне так жаль, что Джон… Горло перехватило, и Линн не сумела выдавить извинение за то, чего вовсе не делала. Робб молчал. Улыбки больше не было, лицо его изображало недовольство, а когда она посмотрела на Теона, тот хмыкнул — презрительно хмыкнул, Линн поняла это по движению губ. Капли заскользили по лицу. — Можно мне с вами? — Тихо повторила девочка. Она ведь дочь Хранителя Севера, она дочь Неда Старка, она их сестра — так почему они не берут её? Линн упрямо шмыгнула носом и уставилась в синие глаза брата. Тот переглянулся со своим другом. Возьми-возьми-возьми. И Теон, задрав подбородок, вдруг шагнул вперёд и стал говорить, и тон его был ужасным, поучительным, снисходительным тоном: — Леди Эстерлин, — обратился он к Линн по полному имени. — Зачем же вам с нами? Вам мигом станет скучно… Давайте я провожу вас к вашей леди-матери, и вы славно повышиваете… Он обернулся на Робба с широкой ухмылкой. Дождь усилился, капли стали холоднее и острее, откуда-то с востока прогрохотало. — Правда, Линн… — Робб тоже ей улыбнулся — так, как улыбался ничего не понимающему Рикону. Глаза защипало. Не замечая того сама, девочка замотала головой. — Подумайте, леди Эстерлин, — всё с той же жуткой интонацией продолжал Грейджой, не замечая, как по её покрасневшим щекам бегут слёзы. — Мы будем упражняться, ничего интересного! Вы ведь не умеете стрелять? А махать мечом? Ну вот видите, вам… — Я научусь! — Хрипло выпалила Линн и тут же закрыла рот, а Робб шагнул к ней, качая головой и что-то тихо говоря Грейджою. Она не понимала. Почему, почему же она теперь всегда, всегда и везде… — Пойдем, Линн. — Робб вдруг схватил её за локоть, стараясь всем своим видом показать, как же ему надоели эти трудности. Так, словно она была нерадивым ребенком. Брат оглянулся на Теона и тяжело вздохнул, вновь показательно покачав головой. Грейджой весело хохотнул в ответ. — Я отведу тебя к матери. — Линн громко всхлипнула и дернула рукой. — Нет? Тогда к Сансе, она порадуется… Робб торопливо вёл упирающуюся сестру к Великому Чертогу. Ветер над их головами драл листья с макушек дерев, тучи и дождь пожрали солнце, а с северо-востока чернела буря. На полпути Линн, ведомая неясной силой и сбивчивой мыслью, разгорающейся сильнее с каждым ударом в груди, толкнула брата под колено и вырвала руку из ослабившейся хватки. Тяжелые капли били по лицу и стерли первые слёзы. На полпути Робб споткнулся и не увидел, как девочка ринулась в другую сторону. И ладно, — подумалось ему. Мальчик смахнул с лица противную влагу. Надо собрать рассыпавшиеся стрелы да вернуться в замок, не то за ними обязательно кого-нибудь пошлют и станут читать нотации. Он своей сестре вообще-то никакой не сторож! Робб раздраженно пнул комок грязи, чавкнувший и расползшийся от удара. Мальчик поспешил к оставленному Теону, приподняв воротник и всё глядя по сторонам, как вдруг прямо над ним прогрохотал страшный гром, и лошади, он услышал, заржали на конюшне. Бугристые тучи осветились вспышкой. Буря с северо-востока настигла Винтерфелл.