the sun almost lost

      Последние годы в школе не могут не ассоциироваться с человеком, с которым ты проводил почти каждый день вместе.       Оборачиваясь назад на те два года и думая обо всём, что происходило, в голову приходит только одно лицо — лицо Тэхёна. Его красивое, ставшее родным лицо, поначалу с округлыми щечками, которые, по мере того как он приходил в себя после года по обмену, превратились в четко очерченный подбородок. Я мало помню первый семестр одиннадцатого класса, когда мы с ним всё ещё не общались, и все мои воспоминания начинаются с того декабрьского фестиваля. Мы провели на пляже всю ночь, разговаривая и завывая песни, несмотря на неприятный прохладный ветер. Первая из ночей, что мы с Тэ провели в объятиях шума тёмного, загадочного, мягкого океана вместе. Пока ещё не вдвоём, но история наших странно прекрасных и совсем незрелых отношений началась именно в тот день.       Тэхён ездил по обмену в Аргентину, провёл там долгие одиннадцать месяцев и вернулся за месяц до начала занятий в школе. Этот факт был тем нужным объяснением, что я хотел получить в ответ на свои вопросы.       Откуда такой прекрасный испанский, который хочется слушать бесконечно, даже ничегошеньки не понимая?       Почему он старше на год, если в одном со мной классе?       Почему я увидел в нём надменность и горделивость, когда это была лишь культурная адаптация, смешанная с депрессией и непониманием со стороны близких? В нём не было загадочности, как многие думали, и таинственности за красивыми, большими карими глазами тоже не прослеживалось.       Тэхёна Ким Саммерса трудно описать в нескольких словах, но я попробую. Главная героиня одной из книг Уильяма Бойда могла описать любого человека четырьмя прилагательными. Вот мои для Тэ (я ограничусь существительными, которые вызывают у меня ассоциацию с ним, потому что я не так в этом хорош): классика, спокойствие, писательство, ночь.       И несмотря на всю точность определений, есть такое большое количество «но». С Тэхёном иначе не бывало.       Он сочетал классическую одежду с духом Латинской Америки, которым он был пропитан с ног до головы. Несмотря на его корейские корни, он не был похож на типичного представителя своей нации, но, с другой стороны, он выглядел как самый обыкновенный кореец, обеспокоенный своим внешним видом. Только Тэ так умел. При этом всём он никогда не выглядел странно или экстравагантно. Не был похож на ковбоя или заблудившегося мариачи. Возможно, он впитал в себя дух танго, который даже не умел танцевать — меня весьма позабавил рассказ о том, как принимающая семья пыталась водить его на уроки в студию, но учитель поставил на нём крест, сказав, что не видел страсти в его глазах по отношению к партнёрше. Девушка была симпатичная, заметил Тэхён, повествуя, но его мозг был занят тем, как сказать родителям, что мате, который ему наливают без его просьбы, слишком крепкий, и что его перетряхивает от резкого тонизирующего эффекта кофеина. «Какая страсть, когда мои руки тряслись от перевозбуждения и недосыпа?» Если задуматься, была в нём эта утонченность и страстность, которая всегда мне напоминала этот знаменитый танец. Жаль, что учитель этого не разглядел.       Тэ был спокойным, по крайней мере внешне. Что творилось внутри той бесконечно полной идей головы на самом деле одному богу известно. В его черепной коробке был полный хаос. Он сам себя называл «хаосом мыслей» — постоянно в поиске новых идей для историй, эссе, статей. Его записные книжки и заметки в телефоне отражали эту его особенность — если ты не Тэхён Саммерс, ты там ничего не разберешь, даже если очень захочешь. Он в любой, даже самый неподходящий момент мог спокойно засуетиться, начать шарить по своей сумке в поисках ручки или хотя бы телефона, чтобы записать что-то только что пришедшее в голову. Его запястья и предплечья часто были усыпаны разными рисунками и предложениями, потому что новые мысли легко потерять. Мои руки тоже служили ему записной книжкой: в нашем диалоге и в галерее Тэ было слишком много фотографий моих запястий. Под каждой строчкой он рисовал маленькое солнышко — кружочек и палочки вокруг — будто свою подпись.       Он и был для меня этим солнышком — маленьким светлым пятнышком, что скрашивало мои дни временами даже больше, чем музыка. Я был благодарен, что оно не заходило даже после заката. Как и всё в этой жизни — до поры до времени.

*

      Все мы живём отчасти грустную жизнь, просто у кого-то больше счастливых моментов, у кого-то меньше. Мои ограничивались полутора годами старшей школы.       Каждый момент, что я не позволил себе провести с Тэхёном после момента выдачи документа о среднем образовании, даже спустя несколько месяцев отдавался нотами печали, вины, вопросами «что, если?». Каждый из этих моментов имел отдельное место в моей голове — мысли об этих сожалениях были будто вписаны в мой ежедневный распорядок дня. Так, Чонгук, сейчас ты просыпаешься, на автомате идёшь в душ, включаешь воду и проваливаешься в свои ложные воспоминания. По плану сегодня вы с Тэхёном идёте так далеко по кромке воды вдоль океана, что в итоге перестаёте видеть огни Джексонвилла. Ты держишь его руку в своей, стоишь так близко, что чувствуешь, как его дыхание играет с своими волосами, как размеренно бьётся его сердце, и ты видишь плещущийся восторг в его глазах, когда он смотрит на резвящиеся волны, разбивающиеся о берег, и на звёзды: ещё один океан прямо над другим. Думаешь о том, как настоящий океан — это тот, что бурлит прямо в тебе в это мгновение, а Тэхён эту мысль озвучивает, будто читает со страниц твоего сознания.       Иногда память подкидывала произошедшие в реальности разговоры.       — Знаешь, как быстро погибнет всё на Земле, если погаснет солнце?       Я покачал головой. Мы сидели недалеко от волейбольной сетки на пляже, где собралось много ребят из нашей школы. Летние каникулы. Сильная жара мешала мне думать даже самые простые мысли — за несколько минут до этого вопроса я молил высшие силы отключить солнце хотя бы на денечек, чтобы Джексонвилл перестал давить на меня своей духотой. Даже Тэхён сидел в этот момент не в своей привычной рубашке и брюках, а в шортах и футболке.       — Через неделю вряд ли останутся фотосинтезирующие растения, потому что температура упадёт ниже нуля, а через месяц будет от минус сорока до минус ста. Газы начнут сублимироваться, и когда сублимируется углекислый газ, это можно будет назвать смертью жизни на земле, если не считать всяких тварей на дне океана.       Я закрыл глаза и представил себе замерзшие океаны и снежные дюны по всей поверхности земли, замерзшие стёкла небоскрёбов, на которых можно было разглядеть морозные узоры, порисовать на них горячим дыханием, как в фильмах. Только от одной этой картинки в воображении дышать стало легче.       — Я не против поваляться в снегу и сделать снежного ангела.       Тэ посмеялся.       — Гук, снег будет идти даже из углекислого газа. Тебе будет нечем дышать.       — Не то чтобы я очень против.        Снова хрипло посмеялся. Я знал, что ему не нравились такие шутки.       — А я не хочу, чтобы моё солнце погасло. Я даже не хочу, чтобы оно заходило. Хочется пожить и понежится в его теплых лучах. Или горячих. Главное — живым.

*

      Я помню свой последний концерт в консерватории, который я так и не отыграл.       За десять лет обучения в консерватории мне хотелось её бросить стабильно раз в месяц, начиная с пятого года обучения. Меня все продолжали называть талантом, одарённым, хотя на этом этапе развития моих способностей это было скорее усердной работой и долгими часами за инструментом дома, а потом и в школе. Меня раздражало, когда всё списывали на талант: мне всё ещё нужно было работать над осознанным контролем положения моих пальцев во время разучивания композиции, потому что мои мысли часто уносили меня далеко от места репетиции. Мне нужно было учиться компенсировать свои относительно недлинные для пианиста пальцы, из раза в раз тренироваться играть мелодии песен с первого-второго прослушивания, развивая слух и дальше, работать над скоростью, импровизацией — пока относительно простой. Много ещё чему мне нужно было учиться. Но уже на первых годах обучения я слушал подобные комментарии на регулярной основе:       — Ты не знаешь, что такое усердная работа, раз родился с таким уровнем способностей!       — Дай сыграть кому-нибудь другому!       — Посмотрите, малыш Моррисон не дотянулся до нужной клавиши, наверное, в Африке сегодня пойдёт снег!       — Тебя чаще остальных ставят играть не потому, что ты лучше, а потому, что тебя жаль. Ты из совсем бедной семьи.       Я начинал злиться, и с каждым годом злость становилась всё больше. Ситуация достигла своего апогея в начале двенадцатого класса. Мало кто из преподавателей консерватории обращал внимание на то, что я всё ещё школьник. Многие принимали меня за равного, хотя я только в том году начал изучать теорию музыки на должном углублённом уровне. Конечно, я знал много информации из курса, но чем больше я ходил на занятия, тем больше я понимал, насколько мало о всей любви своей жизни я знаю. Но это всё не мешало преподавателям взваливать на меня слишком много задач. Играешь этот концерт. Заменяешь этого преподавателя у малышей. Играешь сопровождение на этом занятии по хору. А я даже не учился там полный день — только вечерние занятия.       Мы проводили генеральную репетицию концерта. Всё шло, в целом, как обычно — ни плохо, ни хорошо. Я просто был вымотан своими вечными поездками на велосипеде туда-сюда и немного переживал из-за того, что у нас с Тэхёном не получалось провести время вместе уже больше полутора недель. Бабушка тоже продолжала высасывать из меня все соки, дедушке становилось хуже. В тот момент репетиции я играл что-то из Эйнауди — достаточно простое для меня, но в то же время успокаивающее и всепоглощающее. Музыка и звуки фортепиано всегда так действовали на меня — они всегда были моим самым большим комфортом. Мне нравился большой рояль на сцене, что стоял передо мной прямо сейчас. Чёрный, блестящий, идеально настроенный, с зеркально-белыми клавишами. У этого инструмента была особая энергетика, способная исцелить мою усталость и тревожность за десять минут игры за ним. Даже мой новый синтезатор не имел на меня такого воздействия — мне нужно было как минимум тридцать минут, чтобы оголённые очередной неприятностью нервы начали успокаиваться.       Нас было человек шесть на сцене: я и несколько струнных. В оркестровой яме за нами следил наш капельмейстер. Всё шло гладко.       Неожиданно зашипел динамик громкой связи. Я никогда не слышал его в действии и, если ничего не скрывать, даже не знал, что он имелся в здании консерватории. Я быстро повернулся лицом к скрипачам — они, как и я, продолжали играть, сосредоточенно уставившись на нотные страницы, но в их взглядах я сумел за эти пять секунд разглядеть и замешательство, непонимание. Что конкретно за шуршащие высокие неприятные звуки это были? У нас есть система громкой связи в здании? Капельмейстер не подал нам никаких знаков, так что мы просто продолжали играть и следить за нотными страницами на автомате, каждый думая об одном и том же.       Снова зашипело. Словно сломанная вибрация. В этот раз даже громче, неприятно проезжаясь по барабанным перепонкам.       Я сыграл ещё строчку с листа передо мной.       — Моррисон подал документы в Джуллиард, будто у него есть шансы пройти и оплатить обучение.       Сердце ухнуло вниз. Я оборвал игру, вскочив с места и упершись ладонями в клавиши, тем самым заставляя издать инструмент какофонию звуков. Музыка резко прекратилась вообще.       Что? Нет, одного простого что? для передачи моего изумления было бы мало.       Какого чёрта?       Я повернулся через левое плечо к остальным музыкантам. Те смотрели в пол, опустив инструменты вниз. Выглядели немного виноватыми. Один из мужчин — он был явно старше меня лет на пятнадцать, я не знал его имени — с сожалением посмотрел на меня, собираясь что-то сказать. Его прервала новая реплика из шипящего динамика. Я бы не разобрал голоса, даже если бы это был мой собственный.       — Моррисон встречается с педиковатым китайцем.       Несколько секунд в зале стояла гробовая тишина. Помещение было огромным, но особая акустика, тёплый воздух и желтый свет создавали впечатление, что меня заперли в пыльном шкафу. Стало сложно дышать. Лицо капельмейстера было искажено недовольством — я даже с расстояния в несколько метров мог заметить глубокую складку между его густыми белыми бровями и сжатые в кулак руки. На секунду мне показалось, что я услышал треск его дирижёрской палочки, что он держал в одной из ладоней. Сердце билось где-то в пятках, не стараясь возвращаться на своё анатомически предназначенное место.       — Ну и что замерли? С начала!       Все ждали, когда я начну — эта композиция начиналась с фортепиано. Я продолжал смотреть на капельмейстера. Вероятно, это была какая-то шутка. Я знал, что в здании кроме нас было только балетное отделение, где сейчас занимались пятилетние малыши. Основной оркестровый состав был на репетиции: кто-то, как и я, сидел или стоял на сцене, кто-то в зале. Почему я вообще пытался понять, кто это мог быть?       — Моррисон!       «Моррисон подал документы в Джуллиард, будто у него есть шансы пройти и оплатить обучение», — на повторе играло в моей голове на фоне мыслей про того, кто это мог быть. В целом, это было не так уж и важно. Я ни с кем не общался близко последние два года, ни одно из имен не сделало бы мне больнее, чем другое. Ни одно из них, на самом деле, вообще не сделало бы мне больно. Всё, что я чувствовал — это дикую, раздражающую злость. Хотелось уйти, хлопнув дверью так сильно, чтобы со стен посыпалась штукатурка.       — Думаешь, ты юная версия Иво Погорелич? Спустись с небес на Землю.       Голос по-прежнему звучал из колонок, но мне больше казалось, что это всё мой разболевшийся мозг. Я всё ещё держал взгляд на дирижёре. Ждал, что он хоть что-то сделает. Утешит меня? Позвонит на охрану? Сделает перерыв в репетиции и даст мне прийти в себя? Хотя бы что-нибудь. Хотя бы маленький комментарий по поводу ситуации.       Ну давай же, скажи.       Скажи.       — Моррисон! Что за подростковые сопли? Сел и начал играть дальше, что встал? У нас концерт завтра вечером!       Я крепко зажмурился и почувствовал, как разочарование растекалось по глотке в лёгкие, а оттуда спазмом сжимало желудок. Я ничего не мог сказать, ибо в горле образовался огромный ком, что едва позволял мне дышать. Глаза сильно щипало, но это были слезы не обиды. Это плакал не человек, чью мечту сейчас ломали — Джуллиард не был моей мечтой. Это были слёзы поражения — я изо всех сил пытался сохранять в этих стенах свой маленький тёплый и безопасный уголок, собирать его по кирпичикам каждый раз, что я сюда приходил, но не вышло — кирпичи разнесло слишком далеко друг о друга, мне одному их уже не собрать. Да и фундамент давно разрушен.       Чем дольше длилось молчание, тем больше эта злость переходила в гнев. В ярость. Эти люди разрушили это место. Меня не могли обвинить в том, что я возложил на него слишком много надежд и ожиданий.       Что я вообще здесь делаю?       Во мне вдруг проснулось невыносимое желание столкнуть рояль с оркестровую яму прямо на мистера Дикенса — эту бездушную, глухую скотину, что считала, что может так разговаривать с музыкантом… боже, просто с человеком. Эта же мысль остановила меня от резких физических действий по отношению к другим людям. Музыканты, что стояли сейчас вокруг меня (в большинстве своём) не были ни в чём виноваты.       Боль в ладонях была первым, что я почувствовал и осознал — они лежали на клавишах, а по залу разлеталась новая какофония звуков.       Плевать мне было на их чёртов концерт. Пле — ещё удар по клавишам, но уже кулаками, — вать — удар. Плевать. Удар. И на рояль плевать. У меня уже было место, в котором людям на меня чхать — я не хотел оставаться в ещё одном таком же.       Я вытер слёзы, двумя руками пройдясь по области вокруг глаз и щекам, резко развернулся и пошёл в закулисье, откуда планировал зайти в класс, где оставил свои вещи. Я не смотрел на других, сосредоточив своё внимание на восстановлении сбитого ударами о рояль дыхания. Цоканье невысокого каблука моих классических туфель было единственным звуком в помещении, в котором находилось несколько десятков человек. Гробовая тишина. Этим мне тоже не нравилась консерватория — в ней можно было слышать либо классику, либо тишину. Иногда крики преподавателей. Не было места ни смеху, ни веселью, что музыка, по моему скромному мнению, должна приносить людям.       Мистер Дикенс окрикнул меня:       — Моррисон, куда, по-твоему, ты намылился?       — Туда, где есть мой педиковатый-парень-китаец, которому не всё равно. Удачи с концертом.       Я слышал, что концерт прошёл неплохо, но критики писали, что ему не хватило атмосферности. Души. Меня вряд ли можно было назвать душой того места, но многие говорили, что со временем консерватория стала чересчур чёрствой, не завлекающей. Я лишь забрал оттуда свою собственную душу, которую они потеряли бы в строгости и консервативности точно так же, как и все, что у них было до этого.

*

      — Чудо, что ты не возненавидел музыку после этого.       Тэ ждал меня в своей машине на парковке около здания, когда я вышел оттуда, волоча свой видавший виды серый, сто раз зашитый рюкзак. Саммерс явно не ожидал, что я выйду так рано — до конца репетиции оставался ещё час — поэтому я подождал несколько минут, пока он допечатает что-то на своём ноутбуке до конца абзаца и мы сможем поговорить.       Долго объяснять ситуацию не пришлось — к тому моменту мы встречались уже около полугода и Тэхён представлял, что творится за закрытыми дверями во время занятий и прогонов. Я старался ему не жаловаться ни по мелочи, ни по крупным поводам, но с момента начала наших с ним отношений я стал чуть более открытым и мог себе позволить поделиться чем-то болезненным, даже если мне и казалось, что я навязываюсь со своими проблемами. С Тэ было легко об этом забыть. Искренний интерес и сопереживание во взгляде и тоне голоса, даже не словах, всё-таки могут творить чудеса с твоими эмоциями. И как сильно я ни хотел бы в тот момент ему соврать или просто умолчать о произошедшем, мокрые дорожки на моих щеках требовали объяснений.       — Я не могу ненавидеть то, что давало мне комфорт на протяжении многих лет, Тэ. До сих пор даёт. Но знаешь, что я понял?       — М? — он сидел на кресле боком повернувшись ко мне, держал мою руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. Смотрел на меня своими блестящими карими глазами так, будто моё лицо не было настолько красным от злости и слёз, что даже мулета матадора позавидовала бы. Я до сих пор был взбешён и раздосадован, но повышать голос в присутствии Тэхёна не было моей привычкой. Вообще на меня так часто повышали голос в доме бабушки, что я за много лет до этого понял, что мне не хотелось, чтобы кто-то испытывал на себе это чувство собственной никчемности и незначительности. А повышенный тон обычно к этому и приводил, даже если не был направлен конкретно на тебя. По крайней мере так всегда было в моей жизни.       — К чёрту их классику. Я играл её десять лет. Мне нравилось, конечно, но в последнее время я всё чаще и чаще замечаю за собой, как прихожу к чему-то другому. Даже в школе я больше предвкушаю уроки по джазу, — я сделал небольшую паузу, чтобы набрать в лёгкие воздух и прогнать снова формирующийся ком, что спустился гирей из глотки к солнечному сплетению. Дышать до сих пор было тяжело, но тепло машины и приятный запах подвески на зеркале заднего вида облегчали эту задачу. — Классика, — я продолжил, — это что-то очень каноничное, запертое, без места для воображения, так? Я тебе не говорил, но я всегда пытался писать что-то своё вне занятий по композиции. Только каждый раз бросал. Думал, что лучше сосредоточиться на том, что написал кто-то другой. И так по кругу одно и то же. Сейчас прозвучу максимально сопливо и банально, но мне хватает своей ограниченности в силу возраста и финансового положения, может мне хотя бы тут стоит найти немного свободы?       Тэхён лишь сжал мою руку крепче и, поднеся к губам, осторожно поцеловал. Я не мог ему сказать этого в глаза, но в общении с ним я смог найти частичку свободы и в повседневной жизни. Вкусив её с ним и в новой школе, захотелось большего — это было настоящей причиной, а не то, что мне вдруг захотелось сочинять. Меня это чувство заставляло ощущать себя последним эгоистом, но я знал, что Тэхён меня в этом поддержит, даст разрешение. И мне нужно было это разрешение, потому что я осознавал, что без Тэ у меня не получится. Я не понимал, правильно это или нет, но тогда это было совершенно неважно. Мне нужно было пойти на этот шаг так же, как и уйти со сцены консерватории, оставляя остальных музыкантов и капельмейстера слушать эхо моих каблуков. Это была первая попытка уйти от старой жизни, в которой меня заперли мои родители. Дверь была заперта на два оборота: Саммерс провернул ключ один раз, второй раз я должен был сам, но у меня одного не получилось бы.       Но рядом со мной был Тэхён. Я боялся слова на букву «л», поэтому не мог точно сказать, что это было за чувство.       Влюблённость? Вопрос. Я был уверен в этом несколько месяцев назад в музыкальном клубе Джорджа, но не сейчас.       Но в чём я был уверен, так это в том, что это было не только желание получить его поддержку. На девяносто процентов это было спокойствие, свобода, интерес, желание быть рядом. Я хотел читать всё вышедшее из-под его пера, всё, что читал он, слушать его и то, что он слушал. Это не было похоже на манию и помешанность — я мог спокойно обходиться без него несколько дней и иногда даже недель, когда расписание не позволяло нам видеться чаще, — но он был тем глотком свежего воздуха, что мне был так необходим. Будто я выплыл на поверхность воды после того, как долго тонул под волнами океана. Тэхён был моим свежим воздухом, но мои чувства — солнцем, жарким и знойным, что окатило меня тепловым ударом.       Я боялся слова на букву «л», не был помешанным, мог без него обходиться, но мне хотелось. Больше свободы, больше слов, больше испанского, ярко-красного цвета, как мулета тореро, больше карих глаз и мягких чёрных волос.       Я боялся слова на букву «л», но я думал, что именно так выглядела первая влюблённость. Может, даже сама любовь, которой я так страшился. И я всё ещё не мог сказать наверняка. В конце концов, что мог знать мальчик, выросший в такой семье, как моя?       Мы полчаса проговорили про классическую музыку на полупустой парковке консерватории. Затем, не договариваясь о маршруте, мы выехали из города и пару часов ехали вдоль океана внутрь штата. В Дейтона-бич выехали на автомагистраль I-4 до Орландо. После этой поездки я никогда не играл ничего из того, чему научился в консерватории.