the sun almost lost

      Я помню первую песню, что написал сам. Наполовину в своей комнате, наполовину в школе за закрытыми дверями репетиционных. Это заняло много времени после моего ухода из консерватории — на календаре фиолетовыми буквами будто шутил надо мной январь. Сначала мне казалось, что плохо пойдёт процесс и у меня ничего не получится, но в итоге проблемой оказалась только нехватка времени. Я вырывал каждую свободную минуту в течение месяца лишь для того, чтобы дописать саму музыкальную дорожку. Слова пришли ко мне чуть позже. Иногда я смотрел на текст и складывалось ощущение, что это и не я написал вовсе. Так шла и сама работа над стихами — будто между мной и каким-то другим миром открылся портал и кто-то красивыми — не моими — словами вещал мне четко оформленные, принимаемые мной истины, которые я никогда до этого не мог сформулировать.       Пока мы ехали с Тэхёном по направлению к Орландо, я несколько раз пытался завести разговор об этом, но каждый раз не выходило. Меня прерывали песни, играющие на радио, особенно сильные порывы ветра в окна, идеи, приходившие Саммерсу в голову. Погода выдавалась пасмурной — вдоль побережья, по которому мы следовали, бушевал океан. Тэ мало что могло восторгать и восхищать так, чтобы он выражал свои эмоции вслух с таким энтузиазмом, но волшебство водной стихии не позволило ему просто молча наблюдать за разбивающимися о берег огромными волнами, пена которых напоминала одновременно и пух, и мрамор. Он снова открыл окна и даже не замечал, как по нам опять бьёт холодный ветер, от которого мы пытались прятаться за стеклами автомобиля, — он просто кричал вместе с грохотом воды всякие нелепые словосочетания вроде «пресвятые боги джазовой музыки» (у нас в тот момент играла какая-то импровизация, которая мне очень нравилась в то время) и «да здравствуют такос в забегаловке у Мартина» (мы в часто ходили туда обедать после школы, если было время). Но что больше всего меня поразило в его словах, так это «Дай бог Чонгук напишет собственную песню!». Я никогда не чувствовал такой благодарности и такого страха перед человеком одновременно.       Эта фраза подтолкнула меня начать разговор снова.       — Тэ?       — Слушаю тебя, Чонгук-и, — весело отозвался он, не сводя взгляд с извилистой дороги. Мне одновременно и хотелось, и не хотелось, чтобы он смотрел на меня, будто его глаза могли сами без проблем прочесть мои мысли без моего ведома, или того хуже — уже давно прочли их. Слышать друг друга было сложно, так как ветер уносил все слова за пределы салона машины.       — Я кое о чём тебе не рассказывал некоторое время, — стушевался на своём месте я, пытаясь как можно сильнее вжаться в теплое кожаное сидение. Трудно объяснить, почему во мне этот простой факт вызывал такую тревогу. Это ведь был Тэхён — парень, что понимал меня почти без слов. Мне не нужно было перед ним оправдываться, ни разу ещё не доводилось. Я сделал небольшую паузу, продолжая пытаться слиться с поверхностью сидения, и Тэ, понимая, что мне нужны эти несколько секунд, не торопил меня с продолжением, дав время собраться с мыслями. — Я написал одну песню. Она закончена.       Слова не принесли облегчения, но новой волной тревоги меня тоже не накрыло, что я воспринял как благоприятный знак.       — Отличные новости, Гук, — с такой же улыбкой на лице ответил он. — Есть какая-то определённая причина, по которой ты не говорил, что работаешь над чем-то?       Я никогда не был тем типом людей, что делится всем, что делает, даже с самыми близкими, поэтому я никогда не задавался эти вопросом. Просто потому что я обычно этого не делал. Я всегда был таким. Возможно, причина заключалась в том, что моими делами никто особо и не интересовался, и в старшем школьном возрасте это просто стало чертой моей личности.       Но как только я приоткрыл рот, чтобы озвучить эту мысль Тэхёну, я понял, что в этом случае я умалчивал эту информацию не поэтому. Ответ показался мне недостаточно искренним, и врать Тэ я не привык. Причина крылась в чём-то другом.       — Отличный вопрос, — я приподнял окно со своей стороны, чтобы немного утихомирить сквозняк, — если бы я сам знал ответ на него.       Сквозь глухой шум ветра послышался стук ладони по рулю. Музыка чуть притихла.       — А о чём она? Твоя песня?       Что мне импонировало в Тэхёне — он не просил дать послушать песню сразу, как только услышал о её существовании. Думаю, он понимал, даже если несознательно, что если у меня заняло время признать вслух сам факт наличия произведения, то и на его показ кому-то тоже потребуется какой-то период.       — О выборе.       Песня, на самом деле, не была о конкретной ситуации, а просто о сложности выбора в жизни в целом. Почему-то в то время эта тема казалась мне по-настоящему важной несмотря на то, что я сам не стоял перед каким-то выбором. Даже мои документы приняли в Нью-Йоркский университет по ранней заявке ещё в декабре, так что даже в этом, казалось бы, сложном шаге у меня не возникло препятствий. Тэхён на мой ответ кратко кивнул, дав мне ещё немного времени подумать.       Не доезжая до Дейтона-бич, мы сделали остановку. Тут же мы останавливались, когда ездили в Орландо впервые — в день, когда я ушёл из консерватории. Воздух был достаточно прохладным, так как время близилось к шести вечера. Я изо всех сил кутался в свою толстовку, пока мы спускались к воде. Мы оставили машину как попало прямо на обочине, понадеявшись, что её не заберет эвакуатор за те пятнадцать минут, что мы планировали оставаться на пляже. От дороги надо было пройти несколько метров к деревянной, спрятавшейся в кустах лестнице, по которой можно было спуститься к океану. Я умудрился запутаться в собственных ногах и чуть не полетел по ступенькам вниз лицом, но к моей удачи Тэхён шёл, обнимая меня за плечи, пытаясь хоть немного согреть, так что его крепкая хватка спасла мне пару зубов. В этом происшествии, на первый взгляд, не было ничего необычного — разве мало кто может споткнуться на лестнице? Но меня почему-то это сильно задело, и я ещё долго думал об этом. Во мне появилось непонятное предчувствие, что скоро произойдёт что-то нехорошее.       Под тёмно-серыми тучами вода казалась синевато-серой, почти безжизненной, но всё ещё завораживающей. Волны то подходили к нам, то отходили на несколько метров, но никогда не касались носков нашей обуви. Я так и стоял в объятиях Тэхёна, отвлекшись с мыслей о падении на мысли о песне. Мы не развивали эту тему, пока ехали последние несколько километров, позволив музыке из барахлящего радиоприёмника и ветру заполнить тишину вокруг нас. Я всё ещё не понимал, почему не говорил Тэ о песне, но мне с течением каждой минуты хотелось показать ему её, включить так громко в салоне автомобиля, что шум океана показался бы еле слышным шёпотом. Глубоко внутри я всё равно гордился результатом — пускай я и не использовал никакой сложной техники и плагинов при работе над треком и сведении композиции, я был рад, что у меня получилось достичь нормального уровня демо-записи. Конечно, до этого у меня были попытки написать что-то, так что сложно сказать, что я видел эти программы впервые, но опыта у меня всё равно было мало.       — Послушаем её на пути до Орландо?       — И не единожды, если позволишь, — я почувствовал поцелуй куда-то в висок и совсем расслабился в объятиях парня. Мои ладони безумно мерзли, и я мало чувствовал пальцы ног во всё-таки намокших кроссовках, но всё равно тепло от Тэхёна побеждало. Я немного повозился в кольце его рук, чтобы перевернуться к нему лицом и обхватить за талию. Он смотрел куда-то за горизонт, и волны восторга плескались в его глазах даже ещё более беспорядочно и оживленно, чем в зимнем океане.       — Смотри, — он показал на линию горизонта по левую сторону от нас. — Там сейчас солнце, видишь? За тучами, лучи немного пробиваются. Скоро зайдёт.       — А как же я? Я разве не солнце? — немного заигрывая, я мазнул губами по его щеке и челюсти, сразу близко прижимаясь и водя носом по холодной коже.       — Конечно, Гуки, ты солнце. Вон как греешь.       — Но чего-то пейзаж не очень раскрасил сегодня.       — Пасмурный океан — мой любимый океан, отлично постарался.       Эта игра с солнцем с самого начала стала нашей фишкой, если так можно выразиться. Мы друг друга так иногда называли, часто шутили про жаркую погоду в Джексонвилле, слушали все существующие песни, в которых было слово «солнце» в названии (и в список входили песни не только на английском, но и на испанском и корейском, хотя даже сам Тэхён не всегда на сто процентов понимал их тексты). Он говорил обо мне, когда цитировал «Ojos color sol» — мечта того Чонгука, что всем сердцем хотел, чтобы эти слова были о нём, сбылась. Со временем Саммерс перестал говорить мне, что мой взгляд раскрашивает пейзажи лучше, чем солнце. Он просто всеми своими поступками, словами, работами показывал, что я и есть солнце, без которого жизнь умрёт через считанные дни, если оно погаснет.       Если у меня было плохое настроение, он писал:       «Что-то прохладно становится, как бы заморозков среди лета не наступило». Даже если на улице было плюс тридцать пять.       Если я засиживался в репетиционной во время обеденного перерыва или за домашней работой в тишине своей комнаты и не отвечал на его сообщения слишком долго, Тэхён писал:       «Дожди не прекращаются уже неделю, надо спасать природу». Даже если уже месяц на небе не появлялось и облачка.       Дольше десяти минут простоять у воды у нас не получилось. Одна особенно проворная волна добралась до нашей обуви, и чуть ли не прыжками мы долетели обратно до машины и сразу принялись переобуваться, предварительно натянув тёплые носки. Мы были готовы к такому повороту событий, поэтому долго мёрзнуть нам не пришлось.       В салоне мы выпили по кружке чёрного кофе из термоса, который приготовила нам мама Тэхёна, и съели какую-то корейскую закуску, завернутую в салатовые листья, что нам так же положила в багажник миссис Саммерс. Меня часто угощали корейскими национальными блюдами в семье Тэ, и за несколько месяцев я привык к ней настолько, что даже особой остроты не чувствовал, хотя поначалу мне было тяжеловато есть большинство блюд. Названия, однако, я так и не запоминал, что меня сильно смущало, особенно в моменты, когда Тэхён на вопрос «а что это?» отвечал «то же самое, что мы ели вчера». Благо палочками я орудовал не хуже самого Саммерса.       От Дейтона-бич мы свернули на дорогу до самого Орландо, уже сытые и согретые. Океан быстро отдалялся от нас, и в салоне стало достаточно тихо, чтобы отсутствие музыки стало заметным. Я подключил телефон к стереосистеме автомобиля и после двух знакомых нам обоим песен включил свою — что обещал показать, — и Тэхён взял меня за руку и крепко её сжал с мягкой улыбкой на лице, когда из динамиков раздался мой голос. Мне было странно слушать её после того, как единственным способом её прослушать были мои старые наушники и тихие колонки репетиционной. Я сразу отметил про себя, что нужно исправить уровень громкости, потому что даже на максимуме песня играла достаточно средне, но в целом я так и остался доволен результатом.       Чуть не доезжая до Сэнфорда, мы снова остановились. Было очевидно, что скоро пойдёт дождь — о лобовое стекло уже успело разбиться несколько капель. Тэхён заглушил мотор, оставив обогрев и стереосистему включенной и, предварительно уточнив у меня, можно ли, включил песню заново. Я сидел на пассажирском сидении лицом к Тэ, подогнув колени к груди и откинув спинку кресла назад. Саммерс выкрутил громкость на максимум и теперь сидел с закрытыми глазами, постукивая пальцем по колену в такт музыке. Он выглядел блаженно, так, словно играла не едва знакомая ему композиция, а любимая песня. Мне хотелось верить, чтобы так оно и было в будущем — мне хотелось, чтобы любимой песней Тэхёна была моя, даже если ещё не написанная. Хотелось верить, что мы будем вместе столько, чтобы мне хватило времени написать сотни песен, одна их которых будет той, что Тэ предпочтёт любой другой. И даже если эта, самая первая и достаточно простая композиция просто очень ему понравилась — мне этого было достаточно. Я всегда был терпеливым и ждать умел.

***

      Я помню каждую из проваленных попыток сказать Тэхёну, что не поеду с ним в Нью-Йорк.       Спустя две недели после поездки в Орландо меня порадовала своим звонком Стейси. За месяц до этого я поделился с ней тем, что меня взяли в университет в Нью-Йорке. Я специально подавался в самые ранние сроки, чтобы у меня в случае чего был запасной вариант, ибо оставаться без возможности учиться целый год я не хотел. Я не мог подаваться в другие университеты и отказываться от учёбы в Нью-Йоркском до тех пор, пока стоимость официально для меня не становилась неподъёмной. Плюсом ко всему у меня получилось добиться частичной стипендии, так что сложностей не предвиделось.       В начале старшей школы мать рассказала мне о том, что от родного отца мне досталось всего три вещи: фамилия, внешность и деньги. Почему Стейси не дала мне свою фамилию, я спрашиваю себя до сих пор. Она, как и бабушка, была европеоидной расы, я же оказался азиатом в семье голубоглазых блондинов. С деньгами всё оказалось куда прозаичнее. По её словам, она поддерживала редкую связь с моим отцом до тех пор, пока мне не исполнилось около трёх или четырёх лет, и общение это никогда не было приятным для них обоих. Я не знал абсолютно ничего о втором человеке, что поучаствовал в моём создании, кроме его фамилии, расы и того факта, что он не учился в колледже, но мечтал, чтобы его отпрыски хотя бы попытались там поучиться. Я не имел ни малейшего понятия, откуда у него были деньги на то, чтобы просто так отдать их ребёнку, которого он даже ни разу не видел, но кто я такой, чтобы спорить с этой его невиданной щедростью? Если бы я получил хоть какую-то финансовую помощь от университета, то я вполне мог учиться даже в достаточно престижных учебных заведениях. На счёте в банке было достаточно для этого денег.       Вернее сказать, я лишь думал, что денег на нём достаточно. В один прекрасный январский день где-то через полторы-две недели после нашего возвращения из Орландо Стейси необычно счастливым для неё голосом объявила, что денег осталось лишь на год обучения в местном — Джексонвилльском — университете, и то с финансовой помощью, так что мне стоило прекратить мечтать о том, чтобы попытаться куда-то уехать. Я буквально слышал в тоне её голоса жажду сделать мне больно, заставить меня остаться. Во всём этом я больше видел бабушку, чем её саму. Своей дочерью эта женщина умела манипулировать лучше, чем я дышать. Удивляло меня это очень мало, но менее больно не становилось. Пока она говорила, я наблюдал за тем, как моё сердце ухнуло куда-то в желудок, а ноги становились ватными. Было безумно обидно. Досадно. Неприятно. Больно. Я сидел на сиденье велосипеда в тот момент, так как находился на пути к дому Тэхёна, где мы собрались встретиться после моих дополнительных занятий по джазу. Колени подкосились настолько, что я чуть не упал на тротуар, запутавшись в металлических изгибах моего транспортного средства, но упал только он сам, а я не мог даже пошевелиться, чтобы предотвратить падение. В смысле, денег нет? Нет моих денег, на которые я рассчитывал несколько лет? Как? На что они потратили такие огромные суммы?       А потом я вспомнил выкупленную лавку и ремонт, новую квартиру и частный сад Стивена. Я даже не стал задавать этот вопрос Стейси — всё было предельно очевидно. Только захотелось поругать самого себя за то, что позволил себе верить в эти рассказы про деньги все эти годы. Неужели после стольких лет вытирания об меня ног я всё ещё мог верить этим людям?       К Тэхёну я в тот день не поехал, позвонив ему и предупредив, что чувствовал себя не очень. Вместо этого я лишний час добирался до почти пустого зимнего пляжа в Джексонвилл-бич. День был солнечный и не очень холодный — на улице было чуть меньше двадцати градусов — но ветер с океана пробирал до костей. Людей, как я и ожидал, почти не было: лишь несколько особенно бесстрашных сёрфингистов и парочка, пришедшая сюда провести своё свидание.       Я уселся на холодный белый песок, укутавшись в свою запасную куртку, которую я брал с собой на случай, если буду поздно возвращаться домой. Солнце грело мало, и от холодной поверхности у меня сразу продрогли голые щиколотки, которые не были закрыты джинсами. Мимо меня пробегала группа парней, вышедших на пробежку в ясный денёк, и один из них, заметив то ли слёзы на моём лице — я сам не осознавал, что плакал, пока лучи солнца не начали сушить влагу на щеках и соль не стала стягивать мою кожу, — то ли мой общий расстроенный вид, — отбился от остальных и проделал короткий путь в мою сторону. Высокий спортивный блондин, в велосипедках и термоводолазке, будто сошедший с обложки журнала. Когда их развелось так много?       Он присел рядом со мной, достаточно тяжело дыша. Видно, бежали они уже долго. Я старался уводить свои мысли прочь от звонка, что раздался чуть больше часа назад, поэтому как можно более внимательно прислушивался к ритму и глубине его дыхания, чему не мешал даже ветер, гулявший по пляжу, — настолько близко ко мне он подсел. Сначала он дышал через рот — вдохи были частые и поверхностные, затем они сменились редкими и более глубокими, пока они совсем не перестали быть слышны, сменившись дыханием через нос.       — Хреновый день? — спросил парень, как только его дыхание восстановилось. Его друзья уже были достаточно далеко, чтобы я мог их сосчитать. Вместо ответа на вопрос я лишь коротко кивнул, пряча ладони в рукава куртки, чтобы не замерзнуть ещё сильнее. Теперь, когда мне никак нельзя было переключить внимание на парня — мы сидели бок о бок и он не шевелился, так что я не мог его рассмотреть, — мысли сразу стали заполнять мою голову. Шум волн напомнил мне недавнюю поездку и лестницу, на которой я поскользнулся, и плохое предчувствие, которое меня не обмануло. Сейчас интуиция молчала — ей и не нужно было — я и так знал, что ничего хорошего в ближайшие несколько месяцев не произойдёт. Справившись с их натиском, я позволил разным отвратительным сценариям заполонить мои мысли.       Мне в срочном порядке нужно было отказываться от места в Нью-Йорке и доказывать, что я не мог позволить себе обучение там даже с предложенной мне стипендией. Нужно было снова рассылать заявки в университеты, но в этот раз в куда более приземлённые варианты. Возможно даже в муниципальный колледж, если всё окажется совсем плохо. В худшем из вариантов университет в следующий учебный год мне не светил вообще. И явно не в Нью-Йорке.       Не с Тэхёном.       — С девушкой проблемы что ли?       Я дёрнулся от неожиданного вопроса, на что я услышал короткий смешок. Это раздражало. На вопрос я покачал головой. Проблема с моим партнёром возникнет только тогда, когда я ему об этом расскажу.       — С университетом.       — Не приняли? Отчислили?       — Приняли, даже стипендию дали. А мать сказала, что денег нет. Не смогу поехать в Нью-Йорк.       — А зачем в Нью-Йорк?       А я не знал, зачем в Нью-Йорк. Я был там всего один раз, и сложно было сказать, что мне безумно понравилась атмосфера города. Он был большой, многолюдный, зачастую опасный. Хороший университет? Едва ли меня волновал престиж, мне было важно просто учиться тому, чему мне было интересно обучаться. Уехать от семьи? Мне в последнее время даже больной дедушка не доставлял слишком много хлопот, потому что моя голова была забита совсем другим. Бабушку я перестал слушать уже давно — лишь выполнял её поручения, уверенно устанавливая фильтр на их количество. Да и я всегда мог съехать от неё, найдя работу.       Из-за Тэхёна?       Эта мысль заставила меня усмехнуться.       Я меньше, чем год назад не знал, что способен испытывать романтические чувства, а сейчас я думал о том, чтобы из-за парня уехать из родного города и учиться в университете, название которого мне даже не так важно? Тратить на это баснословные деньги, которых у меня даже не было? Звучит как отличная ложь самому себе. Я даже не подозревал, что стояло за моим желанием учиться в другом городе.       Я достаточно сухо попросил прощения перед сидящим рядом со мной бегуном, и, отряхнув от песка штаны и лежавший рядом велосипед, направился к дороге. Я набрал номер Тэхёна, чтобы поделиться новостями, но вместо того, чтобы в красках поведать о словах Стейси и своих чувствах по этому поводу, я произнёс тихое:       — Почитай мне стихи, пожалуйста, вслух.       Тэ не спросил меня, почему я ещё не дома, если я плохо себя чувствовал, не начал расспросов о том, почему в моём голосе было слышно так много грустных и фальшиво неплачущих нот. Но он отвлёкся от своих дел и стал читать стихи на всяких разных языках, пока я ехал домой и стряхивал непрошенные слёзы с лица. С моей же стороны линии было слышно только ветер и редкое тяжелое дыхание, потому что плач и езда на велосипеде одновременно — это очень кислородозатратное занятие. Я знал, что Тэ как обычно давал мне время, чтобы я сам в своём собственном темпе рассказал ему, что произошло.       А я снова падал, только в отличие от лестницы около Дейтона-бич, Тэхён не мог меня поймать и не позволить упасть. Я даже не знал, как сказать ему, что меня столкнули.