Часть 5
10 августа 2022 г., 20:39
Два года спустя после выпуска из школы я всё-таки больше не жил в родном Джексонвилле. Я несколько месяцев перебирался из одной маленькой комнатушки на окраине нового для меня города в другую, а когда с деньгами стало относительно стабильно, я нашёл маленькую квартирку на Манхэттене, которую мне сдала милая бабушка чуть дешевле лишь потому, что я показался ей милым. И я совсем не скучал по родному городу. Даже океану.
Нью-Йорк больше. Он вряд ли приветливей солнечного и морского Джексонвилла, но мне теперь казалось наоборот. Его дождливая погода в день моего приезда сюда стала для меня признаком честности, искренности, будто город делился своим горем со мной, не боясь показаться навязчивым, а красота пляжей родного города и вечное солнце — искусственностью, лживостью, особенно в последние годы жизни там. Затяжные ливни весной и осенью, снегопады зимой мне не надоедали, как многим моим новым знакомым здесь, потому что только в городах, где чётко разделены все сезоны, ты начинаешь ценить хорошую погоду и солнце.
Сразу после переезда я готов был петь оды Нью-Йорку и его небоскрёбам, меняющимся сезонам, огромному парку прямо около моей съемной комнаты, уютным кофейням, паромам, виду с Эмпайр-стейт-билдинг, атмосфере Бродвея и Таймс-сквер. Я поначалу даже не понимал, что остановило меня от попытки переехать сюда после окончания школы, ведь я ни разу не жалел о своём переезде, даже в моменты, когда я снова собирал свои два маленьких чемодана, чтобы перетащить их в новое жилище. Я был похож на туриста. Каждый раз, останавливаясь у входа в здание, в котором работал, я поднимал глаза вверх и не мог поверить, что моё рабочее место где-то там, высоко, почти под самой крышей. Да и сейчас тоже не мог. Я по сей день был зачарован голубым блеском стекол в солнечный день и их серой грустью в пасмурный. Мне казалось, что здание переживало все эмоции, вызванные погодой, вместе с нами, людьми.
Когда я только начал работать в компании, Алекс думал, что у меня депрессия. Я мало общался с ним, с Мэттом, с другими ребятами из команды. Тогда я только осваивался в городе, привыкал к жизни без постоянных дёрганий со стороны бабушки, пытался свыкнуться, что дедушки больше не было. Вёл себя тихо, не проявлял инициативы на командных встречах, презентациях, в процессе работы над синглами, полноформатными и мини-альбомами. Я делал только то, что от меня требовали. Я боялся, что меня, без образования, опыта работы в настоящей студии, самого молодого в команде даже слушать не станут. Мэтт, как-то услышавший наш разговор и подозрения Алекса, встал на мою защиту:
— Да брось, он просто привыкает. Все мы такие после университета.
Мэтт не мог быть более прав. Мэтт не мог ошибаться ещё больше.
— У меня нет университетского образования, Мэтт.
Это не вызвало у него недоумения, к моей радости. Конечно, было странно, что молоденький, неопытный парниша работал на крупном лейбле, а то, что у него ещё и не было образования, делало этот факт ещё менее правдоподобным. Но он не задался вопросом, как так вышло. Он просто виновато улыбнулся, пожал плечами, и сказал то, что отражало моё состояние в тот момент как нельзя более точно:
— Все мы такие, когда нас резко бросают во взрослую жизнь.
После того разговора я перестал бояться предлагать свои идеи, и продуктивность команды возросла, хотя и совсем немного. Я впервые в жизни гордился собой по-настоящему, не оправдываясь тем, что это просто то, что дано мне от природы и не имеет никакого отношения к моим заслугам. Наконец-то рядом не было бабушки, которая сказала бы мне, что все эти мои писульки и поигрульки не имеют никакой практической ценности. Они имели ценность по крайней мере для людей, с которыми я работал. И для меня. Возможно, для слушателя тоже.
***
— Я не поеду в Нью-Йорк, Тэ. Прости. Я так и не смог признаться в том, почему именно я не поехал с ним в Нью-Йорк. Его (я и не сомневался, что так будет) приняли в Колумбийский университет на программу по креативному письму c дополнительным фокусом на лингвистике. Меня же в итоге взяли в Университет Северной Флориды на программу по музыкальным технологиям и продюсированию. С финансовой помощью от штата мне нужно было платить в разы меньше, чем пришлось бы в Нью-Йорке, и мать, слава богу, оплатить первый семестр согласилась. Признание Тэхёну, в чем на самом деле была причина моего отказа от учебы в городе наших мечт, было самым сложным, что мне нужно было сделать в жизни. Поэтому я этого не сделал. Просто поставил перед фактом, что не еду. За месяц до окончания школы. Я долго ждал, чтобы это наконец-то сделать, сорвать пластырь разом, и больше не мучиться, но судя по моим собственным ощущениям и выражению лица Саммерса, легче от резкости и неожиданности этого действия не стало. Может быть, я сделал этим в разы хуже. Мы лежали, взмокшие и взъерошенные на кровати Тэхёна прекрасным майским вечером, молча наслаждаясь компанией друг друга. Вернее, так я пытался себя вести, делать вид — будто я наслаждаюсь этим, но со дня звонка матери мне было всё сложнее и сложнее по-настоящему получать удовольствие от времени, что я проводил со своим молодым человеком. С одной стороны, я знал, что это, по всему видимому, последние месяцы, что я мог разделить с ним. С другой — мысли об этом не давали мне покоя. Замкнутый, порочный круг, и я ходил от одной точки к другой, как жалкая цирковая собачка, которая только выполняя эти тупые трюки могла получить жизненно необходимый ей корм. Кондиционер в комнате Тэхёна был единственным источником воздуха в округе, что не причинял боли лёгким. Мне не хотелось уходить из этого дома до того момента, пока в Джексонвилле не пойдёт снег. В Джексонвилле никогда не шёл снег. И никогда я не хотел уходить ни из этой странной комнаты, ни от этого парня, что такой же запыхавшийся, как и я сам, лежал рядом — только руку протяни. И я не собирался никуда уходить. Он сам уедет через пару месяцев. Как и стоило ожидать от Тэхёна, он не стал расспрашивать меня о причинах, давая мне время для того, чтобы решить, хочу ли я объяснять данную новость ему в принципе. Я всегда в конце концов раскрывал все карты, выкладывал всю правду. В этот раз я тоже отложил это на потом, как и в предыдущие разы, только это потом всё не наставало и не наставало. Вместо закономерного вопроса «почему?», который задал бы любой другой человек, Саммерс спросил: — Как давно ты это решил? Это не было чем-то, что я обдумывал, выясняя все «за» и «против». Это просто был факт, который совсем от меня не зависел. Неважно даже, что я думал по этому поводу. Он свалился мне как снег на голову в момент, как только Стейси сказала, что моих денег нет. Отсутствие денег означало отсутствие учебы в Нью-Йорке. Я ничего не мог сделать. Я даже со стипендией не смог бы оплатить первый семестр, проработав оставшиеся до начала учёбы несколько месяцев. Это не было моим решением или решением как таковым. Не было момента, когда я подумал «мне не стоит уезжать из Джексонвилла». Я просто знал, что не уеду. Если в холодильнике нет молока, это значит, что его там нет. Тебе не нужно решать, стоит оно там или нет. Тэхёну этого я не сказал. Я боялся, что он меня не поймёт. — Помнишь тот вечер, когда ты мне читал стихи по телефону, пока я ехал на велосипеде домой? Через пару недель после возвращения из Орландо. — Он кивнул. — Где-то за полтора часа до моего звонка тебе. Это единственная правда, которую мне было нестрашно рассказать. Если Тэ достаточно хорошо вслушивался в звуки, что доносились с моей стороны линии в тот день, он по крайней мере знал, что это был далеко не самый счастливый день в моей жизни. Я знаю, что он вслушивался. Его лицо было абсолютно пустым. Я никогда его не видел таким: совершенно ничего не выражающие глаза, расслабленные губы, прямые брови. Ни единой складки, морщинки, что выдавала бы хоть малейшую эмоцию. Даже растрёпанные чёрные локоны лежали так, что они совсем не придавали привычной мягкости чертам его лица. Я взял его за руку и сжал её в своей. Он не сделал того же в ответ, просто продолжал лежать так, с расслабленной ладонью, словно меня не было рядом, совершенно отсутствующий. Снизу доносились голоса его родителей, что весело что-то обсуждали, и лай их собаки Черри. Я чувствовал себя совершенно лишним, как почти всегда до этого. Будто меня не должно было находиться среди этих стен, книг, простыней. Как бы хорошо меня ни принимала семья Ким Саммерс, я почему-то всегда считал себя лишним, слишком поломанным для полной и такой дружной ячейки общества. И своими последними словами я будто лишний раз доказал самому себе, что да, я слишком сломанный для них, и в любой момент могу причинить такой же вред, как когда-то нанесли мне, кому-то из них. Тэхёну. И вот, пожалуйста. Получите. Распишитесь. Глаза резко начало жечь. Я встал с кровати, даже не пытаясь прикрыться покрывалом, и начал одеваться. Нижнее бельё, что лежало на краю ковра. Шорты, оставшиеся на кресле. Футболка под ними. Я мысленно проговаривал каждое своё действие, чтобы не заплакать, но пара слёз все равно пробились, затуманив мой взгляд. Постоял несколько секунд под струями холодного воздуха, судорожно вздыхая. Смахнул чёлку назад. Со стороны кровати тоже были слышны звуки копошения, и, когда я обернулся, я увидел, что Тэхён сидел в изножье кровати в одних боксерах. Он уже не выглядел пустым и отсутствующим. Он выглядел печальным, тоскующим по чему-то. Я осторожно поцеловал его в лоб, стараясь в мягкость и осторожность поцелуя вложить все свои извинения за то, что подвел его. Нас? Себя? — Прости, солнце, — прошептал я Тэхёну в волосы, прижимая его к сердцу, обхватывая руками вокруг шеи. Он обнял меня в ответ за поясницу. — Увидимся завтра? Дедушка умер ночью после моего возвращения, и я не знаю, из-за чего именно я плакал до самого утра. Тэхёну я тоже об этом не рассказал, даже когда он увидел моё опухшее лицо и глаза на следующий день, забирая меня из дома. Миссис Саммерс предложила нам выпить чаю на их крытой веранде за домом, но пил я его уже совсем остывшим, ибо Тэ позволил мне уснуть головой на его коленях, пока мы ждали угощение. Он поглаживал мои волосы, а я, проваливаясь в сон, считал все те разы за последние месяцы, когда я ему что-то недоговаривал. Легче было сосчитать, сколько раз я всё-таки объяснял своё поведение и настроение, и пальцев одной руки было бы для этого достаточно.***
Я несколько раз занёс указательный палец над кнопкой «отправить». Несколько раз закрыл ноутбук. Каждый раз снова открывал его. В конце концов закрыл глаза. Приоткрыл, чтобы проверить, та ли кнопка под моим пальцем. Снова закрыл. Нажал на неё. Ваше резюме отправлено. Во втором семестре у меня был замечательный преподаватель по игре на фортепиано. Мистер Олдридж даже внешне отличался от большинства преподавателей, что вели у меня предметы до него. У него была забита вся левая рука, он носил белые рубашки, завёрнутые по локоть рукава, бороду, крупные очки в чёрной оправе и андеркат. К нему было сложно попасть. Он всегда проводил предварительные беседы и лично оценивал способности студентов перед их зачислением к себе в группу, так что просто так пройти туда было нельзя. Мне повезло чуть больше, ибо он был членом приёмной комиссии и мне не пришлось проходить тестирование для его курса. На прослушивании мы с ним немного поговорили по поводу произведений, что я подготовил, он задал мне много вопросов по теории музыки, успешные ответы на которые стали гарантией моей стипендии. По сути, мистер Олдридж был причиной, почему меня зачислили и предложили огромную скидку на обучение. И именно он стал инициатором отправки моего резюме в Нью-Йоркскую звукозаписывающую компанию. — Чонгук, пойми, пожалуйста, я не прошу тебя ехать. Тебе вряд ли вообще перезвонят после собеседования. Но я хочу, чтобы ты увидел, на чём тебе стоит делать фокус в дальнейшей учёбе, ибо никто тебе не скажет и не покажет требования лучше, чем сами работодатели. У тебя прекрасная техника игры, ты хорошо поёшь, быстрее остальных осваиваешь программное обеспечение для работы с музыкой. Ты за семестр накатал столько всего годного, хотя в твоих материалах, когда ты поступал, была только одна оригинальная песня, — уже третий раз за семестр мистер Олдридж пытался убедить меня отослать документы на крупный лейбл. Он, как всегда, сидел за инструментом в своём кабинете, повернутый ко мне боком, а я стоял рядом, замерев, как олень в свете фар. Мне было приятно слышать такие слова от преподавателя, но я всё равно ощущал больше смятения и липкого, холодного страха, чем положительных эмоций. Это отдалённо напоминало все те разы, когда в консерватории мне давали больше возможностей для выступлений, чем другим ребятам, за что меня никогда не любил коллектив. И столько внимания от преподавателя тоже пугало, хотя в этот раз я мог хотя бы предположить, чем оно вызвано. — Я всё ещё не понимаю, зачем мне отправлять резюме, если его просто проигнорируют, мистер Олдридж, — уже в который раз за месяц воспротивился я, не имея ни малейшего понятия, что мне делать со всем этим вниманием профессора. Мы отлично ладили, он помогал мне даже с оригинальными композициями, что не входило в содержания нашего курса — я посещал отдельные пары по композиции в том же семестре. Он знал о том, что мне пришлось отказаться от места в Нью-Йоркском университете из-за денег, и после того, как он выведал эту информацию, он всеми правдами и неправдами будто пытался сгладить моё впечатление от учёбы не в таком крупном и известном университете. Мистер Олдридж любил своих студентов и помогал им во всем, чем только мог, если у тех было желание. Я не уверен, почему он так насел конкретно на меня. Возможно, у него включился синдром спасателя, возможно, я ему напоминал его самого или ему просто было меня жаль. По сути, это было даже не так важно, важен был только результат этих его уговоров. — Они дают хорошую обратную связь. И даже если они в конце концов не перезвонят, на самом собеседовании они всегда говорят, что им в тебе понравилось, а что нет. Я могу объективно оценить твою игру на инструменте, и мне, честно говоря, не к чему практически придраться, и я вижу, что у тебя есть талант, каких я не встречал уже очень давно. Но в остальном я не буду так же беспристрастен, как и другие преподаватели, потому что они смотрят на то, насколько ты усвоил материал, и уже через эту призму оценивают твою работу. Вот и все мои причины. Я сдался под напором его аргументов и не видел больше причин, почему я не мог отправить письмо на адрес компании, что аккуратным почерком вывел мистер Олдридж на полях моей и так исписанной партитуры. Через два дня я нажал на кнопку «отправить» и стал ждать. Чего именно, было непонятно. Приглашения на собеседование? Письма? Звонка? Может быть, они вообще не ответят? Через пару минут мне пришел автоматический ответ, что письмо получено. Ближе к ночи с почты некоего Алекса Тэйлора мне пришло приглашение на собеседование по видео-чату на следующее утро. У меня в это время стояла лекция по теории музыки, которую я успешно пропустил. Я отправил подтверждение видео-встречи и лег спать. Собеседование шло хорошо до тех пор, пока в мою комнату не ворвалась бабушка, чтобы напомнить мне о моей ненужности всему этому миру. С тех пор как умер дедушка, она из привычки повадилась заходить ко мне с утра пораньше, чтобы переложить вину за свою скучно прожитую жизнь на меня. Ничего нового в её словах не было, и я просто игнорировал её, мысленно включая фильтр на частоту её голоса. Так же я сделал и в этот раз, тем более я сидел в наушниках, так что задача оказалась достаточно простой. Но я достаточно поздно понял, что я не выключил микрофон. — Мистер Моррисон, всё в порядке? Мы можем продолжать беседу? Я никогда в жизни не испытывал такого стыда, как в тот момент. Всё моё лицо в секунду заполыхало так, словно на него вылили жидкой лавы, и я имел неудачу увидеть в маленьком окошке камеры в углу экрана, насколько сильно покрылись пятнами мои щеки и лоб. Отчаянно хотелось провалиться под землю. Или просто залезть под синтезатор, за которым я сидел, поставив телефон за фиксатором для нот. Исчезнуть, забыть, что это произошло. Мне по большей части было даже всё равно, что именно бабушка мне сказала — мне было стыдно за то, что это услышал посторонний мне человек. Даже Тэхён в своё время не был посвящен в такие глубокие подробности моих отношений с этой женщиной. Алекс Тэйлор, что проводил собеседование, выглядел профессионально, спокойно и сдержанно, в отличие от меня в эту секунду, и даже моя белая рубашка не спасала ситуацию. Наш разговор до момента полного фиаско шёл о том, что я умел делать, чему учился и чему планировал в будущем посвятить своё время. Так же мистер Тэйлор задавал мне вопросы по поводу тех композиций, что я отправил во вложении к резюме. Как Вы записывали этот отрывок? А что использовали здесь? А если заменить этот плагин на этот? А если использовать эту программу вместо этой? Порой на эти вопросы мне хотелось ответить простое «а ты дай мне денег на это оборудование и программное обеспечение, тогда и использую». Внешне же я старался держаться нейтрально. Ровно до того момента, пока не прозвучал вопрос, когда дверь за бабушкой ещё не успела захлопнуться. — Прошу прощения, — я подавился воздухом, стараясь сделать судорожный вдох через рот. Дыши, Чонгук, дыши. Вдох. Выдох. Глаза открой. — Эм… Простите. — Не переживайте, это происшествие никак не отразится на результате нашей беседы. И ещё… — он несколько раз нервно щелкнул ручкой, позволяя своему образу нарочито бесстрастного интервьюера уйти немного на второй план. — Часто она так с Вами говорит? — Как «так»? — не понял я. Мой стыд перетекал в раздражение, которое не было направлено на что-то конкретное. Мистер Тэйлор мне очень нравился и не вызывал во мне ничего негативного, но зачем он спросил об этом? — Это был её обычный тон, обычная тематика и обычная лексика. Я никогда не слышал, чтобы она говорила в мой адрес как-то иначе, — немного резко ответил я, чувствуя, как злость и раздражение уходят. — Мне жаль, — почти беззвучно выдохнул мистер Тэйлор, но микрофон всё равно поймал это колебание звуковых волн. — Прошу прощение за вопрос. Продолжим? Дальше мы снова смогли найти комфортный темп разговора, и я быстро отвлекся от произошедшего. В конце концов меня не взяли в штат, но предложили стажировку, что покрывала иногородним расходы на жилье и выплачивала некоторую сумму на жизненные нужды, так как подрабатывать одновременно с участием в деятельности лейбла было физически нереально. Я присоединился к команде сразу после экзаменов и наконец-то разглядел всю прелесть Нью-Йорка. Алекс взял меня к себе, познакомил с Мэттом, что за два месяца нашей совместной работы научил меня большему количеству приёмов, чем профессора в университете за весь первый год. Когда пришло время возвращаться обратно на учёбу, я сомневался. По документам я проходил стажировку как пианист, хотя и ежу было понятно, что в этой сфере я сам мог проводить стажировку кому угодно. В конце концов мне предложили место в команде музыкантов на постоянной основе, и Алекс документально оформил меня как стажера в команде продюсирования. Я неплохо вписался в их с Мэттом тандем даже несмотря на свою молчаливость. Я пытался несколько раз сказать им, что мне нужно возвращаться домой на учёбу, но они встали в позу и не хотели меня отпускать. Да и я сам не хотел никуда уезжать, если быть честным. Мне было комфортно настолько, насколько это было возможно в моём шатком положении. А когда мне позвонили из университета и спросили, почему не была произведена оплата за третий семестр, я перестал сомневаться в том, что остаться в Нью-Йорке будет правильным решением. Я разрешил себе наслаждаться своей работой до тех пор, пока высшие силы не подадут мне знак, что я делаю что-то не так. И много месяцев всё шло относительно хорошо, если забыть о моей неуверенности, которая исчезала по мере того, как я набирался опыта и расширял круг своих обязанностей. Знак вселенная мне подала в феврале, чуть меньше, чем через два года после того, как я прошёл собеседование. Я работал в компании уже полтора года. В это время я мог бы учиться уже на третьем курсе в университете. То утро не казалось странным до момента, пока я не зашёл в студию. Всё шло, как всегда. Я ждал лифт привычные пятнадцать минут с тремя стаканами кофе в руках, что как обычно успел остыть, пока добирался до своих покупателей. Привычные пять минут я болтал со звукорежиссером, что работал в соседней студии, и он привычно звал меня на очередную запись, чтобы я дальше мог заниматься освоением того огромного пульта, что так внушительно выглядел в фильмах и на фотографиях. Мэтт привычно сидел за своим компьютером в наушниках, когда я вошёл. Что было непривычным, так это то, что Алекс сидел на подоконнике в костюме и курил в форточку, чтобы детекторы дыма не сработали и не заорала противопожарная сигнализация. Он всегда был для меня примером спокойствия и самообладания, не теряя этих качеств в моих глазах даже на секунду, начиная с моего собеседования и по сей день, так что видеть его, совсем сбитого с толку и растерянного, да ещё и с утра пораньше, когда рабочий день едва начался, — это последнее, чего я ожидал, заходя в нашу общую студию. И он никогда не носил костюмы — однотонная футболка и джинсы были его пределом. — Почему ты в костюме? — вырвалось у меня ещё до того, как я успел поздороваться с находящимися в помещении продюсерами. Мэтт резко обернулся на звук и сильно сник, завидев картину перед ним. Сдулся, будто воздушный шарик. Я заметил, что его обычно почти идеальная причёска была больше похожа на гнездо на голове. — Мистер Джонсон срочно созывает собрание нашего отдела, — вместо Алекса ответил Мэтт, падая на спинку кресла и закрывая глаза. «Нашего отдела» означало «всего нашего лейбла». Обычно если и созывались собрания, то отдельных команд, чтобы обсудить траекторию движения того или иного исполнителя. Таких собраний нашей собственной, основой которой были Алекс, Мэтт и я (и ещё ряд более узких специалистов, с которыми мы пересекались намного реже, чем друг с другом) было несчётное количество, но вот общих… на моей памяти таких не было вообще. — Общее собрание, — подытожил я, кивая и всё ещё не понимая, что конкретно так выбило из колеи даже Алекса. Мэтт выглядел чуть спокойнее, но по его виду тоже было понятно, насколько он взвинчен: его левая нога дергалась, пуская еле заметную вибрацию по полу, а пальцы то и дело проходились по волосам, приводя их в ещё больший беспорядок. — И это плохо, потому что?.. Я надеялся, что видел больше, чем стоило видеть в этой ситуации, и что мои коллеги были обеспокоены лишь самим фактом встречи с президентом компании. Но логика брала своё: этим вряд ли можно было тех напугать. Закрытые шторы оставшихся двух окон делали и так малоприятную атмосферу разговора ещё более мрачной. Дым ментоловых сигарет, несмотря на открытую форточку, разлетался по помещению, заставляя меня поморщиться от неприятного запаха табака. Алекс не спешил заканчивать. — В последний раз, когда это произошло, уволили чуть ли не половину сотрудников. Даже обычных наёмных музыкантов не пожалели. Сказали, чтобы наняли в команду людей, умеющих играть, и не тратили деньги на такие пустяки. Алекс наконец докурил и бросил бычок в пустую кружку, из которой обычно пил чай в комнате отдыха на нашем этаже. Мне понемногу становилось понятно, что было не так, но я всё ещё не понимал, почему это пугало Мэтта и Алекса. — Вы боитесь, что вас могут уволить? Вы же работаете тут целую вечность. — Нет, мы не боимся, что нас могут уволить, — помотал старший продюсер головой, спускаясь с подоконника и пристально смотря на меня. — Мы боимся, что могут уволить тебя, Чонгук. Я могу подробно рассказать о том, как Джонсон отдельно прошёлся по каждому отделу, увольняя всех, кто не подходил под его собственное понятие продуктивности, о том, как один из работников долго доказывал, что работу стажёров не он (Джонсон) курировал, как президент с недовольным лицом всё-таки оставил молодых специалистов в покое. Больше всего меня раздражало даже не то, как президент компании рубил с плеча и лишал людей работы, а сама атмосфера помещения. Нас всех собрали в большом зале-амфитеатре с мягкими синими сидениями, закрыв окна плотными жалюзи и включив противный жёлтый свет. Чем-то напоминало уютную атмосферу театра, зала консерватории, в которой я учился на протяжении долгих лет, но хриплый, уверенный голос Джонсона, поглощаемый истертыми коврами и мягкой обивкой стульев, пугал до чёртиков. На минуту я постарался представить, что это спектакль, а на сцене актёр, и всё, что он произносил, никак не касалось людей, что наблюдали за действием. Мои размышления резко прервали моим собственным именем. — Чонгук Моррисон. Я подскочил со своего места, как ужаленный, и боялся поднять взгляд на президента. Алекс не хотел меня пугать, но он предупредил, что я могу вылететь из компании. Многие вылетали, как я уже видел, и теперь меня ждала та же участь. Или по крайней мере меня могли лишить моего постоянного, оплачиваемого места в команде музыкантов, что было бы ни капли не лучше полного увольнения из компании, ибо случись это, я оказался бы на улице. Пришлось бы вернуться домой. — Ты из Джексонвилла, — не поднимая взгляда в зал, констатировал Джонсон. — Готов поспорить, тебе надоела постоянная влажность и шум воды. В Нью-Йорке в разы лучше ведь, нет? Мистеру Джонсону, вероятно, не нужны были мои ответы, потому что он молча продолжал копаться в моём личном деле даже когда отсутствие реакции на его вопрос затянулось. Так продолжалось около двух минут. Я начинал закипать и переживать. На это уходило слишком много времени. Президент поднял свои глаза в зал и легко нашёл меня — единственного стоящего в зале. — У тебя нет высшего образования, и единственная причина, почему ты здесь — это заверения твоего босса, что ты того стоишь, — не худшая причина для увольнения, что сегодня прозвучала, но, к сожалению, неправдой это нельзя было назвать. Я попал сюда чудом. Чудом будет и то, если меня не уволят. — А ещё я вижу, что ты выполняешь роль бэк-вокалиста и пианиста для многих проектов компании. Признаться честно, я немного растерян. Ты, вроде, и пользу приносишь, а вроде и квалификация совсем не уровня лейбла. — Он тоже стажёр, — услышал я за своим плечом знакомый, глубокий и уверенный голос Алекса. — Он работает в компании уже второй год, — возразил Джонсон своим абсолютно безразличным, ровным тоном, лишь немного увеличив его громкость. У меня сильно покалывало пальцы и сжималось сердце, боясь сделать слишком громкий удар и навлечь на себя беду. Я привык быть как можно дальше от центра внимания, и, стоя среди сидящих людей в большом зале, я не мог перестать думать о том, насколько я не подхожу этому месту. Они все профессионалы с большим количеством проектов за спиной, а я бросил университет. У них у всех были связи, интересная жизнь, большие дома и квартиры, а у меня — съемная комнатка, на которую уходила половина зарабатываемых мной денег. Они знали город наизусть, а я всё ещё терялся в нашем здании. Но я всё равно хотел тут остаться. — Сначала мистер Моррисон проходил стажировку как музыкант, сейчас — как помощник продюсера. Стажировка неоплачиваемая. Он числится как пианист в штате сотрудников, за что получает заработную плату. Снова несколько мучительно долгих моментов тишины. Каждый удар сердца отдавался тяжестью и отголосками боли. — Ладно, раз стажёров мы не трогаем сегодня, — мужчина отложил стопку документов в сторону и взял в руки очередное личное дело, — то и мистер Моррисон останется под защитой этого правила. Относительно штата музыкантов тоже. В следующий раз может так не повезти. — Я на дрожащих ногах сел — вернее упал — на своё место и тяжело вдохнул, стараясь унять неприятные подрагивания в руках и коленках. Мэтт, что сидел по правую от меня сторону, шептал мне что-то, чтобы успокоить. Я сквозь шум в ушах совсем его не слышал. Я даже не мог почувствовать облегчение, что ничего в итоге не случилось. Не мог почувствовать благодарность Алексу за то, что он выгородил меня и спас моё место. Я в третий раз в жизни чувствовал, что это что-то моё, и мне было страшно потерять это чувство и на этот раз. Залетев в мужской туалет после окончания собрания, я набрал номер, что уже больше года был лишь призраком в моей контактной книжке. Абонент оказался недоступен, но знакомый голос на автоответчике дал мне понять, что хозяин у номера всё ещё не сменился. — Я в Нью-Йорке, Тэ. Уже полтора года, — я сделал долгую паузу, чтобы у парня была возможность не слушать сообщение до конца, не чувствуя вину за то, что проигнорировал просьбу о помощи, которую я собирался произнести. Я был почти уверен, что он мне не ответит, как и я не отвечал все те разы, когда он писал и звонил мне после своего отъезда, но я не знал, что я ещё мог сделать. Мне было тяжело дышать, будто я всё ещё стоял в душном амфитеатре у всех на виду, выслушивая, что я недостаточно квалифицирован для места, в котором работал уже много месяцев. Я всю жизнь слушал упрёки о том, что мне всё дается слишком легко. Теперь я привыкал к мысли, что меня недостаточно. Моих способностей, моего таланта недостаточно. И я абсолютно не понимал, что мне нужно было сделать, чтобы найти баланс между этими двумя крайностями. — Мне кажется, что я делаю что-то не так.
